— Вы не дипломат, майор. Вы, по вашему собственному признанию, агент разведки. Не мне судить, шпион ли вы, или руководите шпионами. Моей задачей здесь является уничтожение трех групп: большевиков, евреев и иностранных агентов.
– Черт! – прячась в воде по плечи, выругалась Колесникова. – Вот ведь, принесло… А я говорила!
— Бога ради, генерал. Мы на одной стороне!
– Да ладно тебе! Давай вон, в камыши… А там – и на берег. А как эти купаться – я за одежкой сбегаю.
— Уже нет, — ответил Унгерн.
Заплыв в густые заросли камыша, осоки и рогоза, девчонки выбрались на песчаную отмель.
— Что значит «уже нет»?
– Ага… Велики положили… Раздеваются… – отведя от глаз бархатно-коричневый батончик рогоза, негромко комментировала Женя. – Ишь, на «Веспочку» смотрят! Ну, если чего там отвинтят, я им… Не посмотрю, что так… Эй, Свет… Ты что притихла-то?
— То, что я сказал. Ваше правительство только что подписало торговое соглашение с Советами — в марте. Конечно же, вы не можете утверждать, что не знали об этом.
– Жень, там это…
— Уверяю вас, что я...
Голос Кротовой звучал как-то нехорошо, глухо…
— Ваш мистер Ллойд Джордж подписал соглашение вместе с советским представителем Красиным шестнадцатого марта. Русское торговое представительство уже официально открыто в Лондоне на правах постоянного представительства. Следующим шагом будет дипломатическое признание. Вы хотите сказать, что не знаете об этом?
Женька обернулась и ахнула: прямо на отмели, навзничь, лицом в воду, лежал какой-то мужчина в светлой рубахе и брюках.
— Я уехал из Лондона задолго до этого. Никто не подумал о том, чтобы сообщить мне об этом. Должно быть, это какая-то ошибка.
– Течением, видать, принесло… – тихо протянула Кротова. – А одежка-то знакомая!
— Никаких ошибок. К тому же вы являетесь одним из двух человек, ответственных за гибель генерала Резухина и семерых из его подразделения в лагере в пяти днях к югу отсюда, не так ли? Разве вы не были первоначально арестованы генералом за то, что следили за казнью группы просочившихся большевиков?
– Да-а…
Уинтерпоул пытался стоять ровно, но ноги его стали ватными. Он почувствовал на плечах мощные руки Сепайлова, придавившие его к стулу. Он начал ломаться на части. Через мгновение он разлетится на мелкие кусочки и исчезнет.
Вот что значит – девушки! В такой ситуации парни и внимания на одежку утопленника не обратили бы. Девчонки же сразу приметили.
Унгерн встал из-за стола.
– И ремень такой же, как… у нашего…
— Пожалуйста, полковник, сделайте все побыстрее. Мне нужно, чтобы этот мальчик был мертв к полуночи.
Он направился к двери и вышел наружу. Сепайлов положил руку на горло Уинтерпоула.
— Расслабьтесь, майор, — сказал он шепотом. — Если вы не будете сопротивляться, больно не будет.
– А ну-ка, поглядим!
Глава 58
Отбросив всякую брезгливость и страх, Евгения наклонилась и повернула голову покойника.
Иногда тиканье часов успокаивало его. Иногда оно подавляло его, и тогда он уходил в тихие комнаты дворца, где казалось, что время застыло. Сегодня вечером оно не доставило ему ни удовольствия, ни огорчения, и он осознал, что стареет. Ему был пятьдесят один год, но он чувствовал себя старше и печальнее.
Завтра ему снова придется играть роль бога перед толпами, уже собравшимися снаружи и ждущими в полной темноте его праздничного благословения.
– Аспирант! – в ужасе отпрянула Светка.
У его трона лежал конец длинного шнура из красного шелка; шнур тянулся через весь дворец, вдоль периметра стен и заканчивался на широкой улице перед дворцом. Все утро он должен будет держать в руках один конец шнура, а топчущиеся в грязи пилигримы будут стараться прикоснуться к другому концу. Они верили, что по шнуру им передается его благословение, стирающее их грехи, всю плохую карму, которую они накопили. Это был фарс — но это был единственный фарс, который он знал.
* * *
Он был слеп вот уже семь лет. Доктора сказали, что это случилось потому, что он слишком много пил, но он не придавал значения их вердиктам и продолжал пить. По крайней мере, это хоть как-то утешало его, примиряло со слепотой. Он любил мэйголо, сладковатый бренди с привкусом аниса, который китайские торговцы продавали в маленьких круглых бутылках; он также любил французский коньяк, который иногда удавалось достать Унгерну, но это было нечасто; и больше всего он любил вино боро-дарасу, которое ему присылали раньше из Пекина. Спиртное словно возвращало ему зрение, по крайней мере, он начинал видеть в темноте какое-то мерцание.
Но он ненавидел свою слепоту. Из-за нее он не мог больше наслаждаться теми красивыми вещами, которые собирал все эти годы. Мир был таким интересным местом, подумал он, таким местом, а он почти не видел его. Всю свою жизнь запертый в монастырях и дворцах, он не мог выйти в мир, и тогда он привел мир в свой дворец.
Его секретари уже спали. Его жена развлекалась с новым любовником в своем собственном дворце, расположенном за пределами Та-Кхуре: он будет мазать ее груди маслом, а ее бедра — экстрактом сандалового дерева. Его помощники-монахи были заняты молитвами, готовясь к завтрашнему празднику. Он в одиночестве бродил по пустым комнатам и коридорам своей частной резиденции, с грустью прикасаясь пальцами к своему прошлому.
Оно было здесь: множество тарелок из севрского фарфора, с которых он никогда не ел, посеребренные тонкой паутиной пыли; пианино, на котором он так и не научился играть, много инструментов, все треснутые и расстроенные; всевозможные часы, показывающие разное время; альбомы из слоновой кости и малахита, чистейшего жемчуга и серебра, из оникса, агата, нефрита и из украшенной орнаментом русской кожи; из синего, красного и фиолетового бархата, забитые выцветшими фотографиями мертвых и живых. Стойки для бутылок, щипчики для шампанского, золотые, серебряные и стеклянные подсвечники, в которых вот уже несколько лет не стояли свечи; коробки с сигарами, коробки с картами, футляры для очков из черепахового панциря, украшенные золотой и серебряной филигранью; телескопы, через которые он однажды смотрел на звезды. Сейчас они брошены и покрыты пылью. Мечты и прихоти, делавшие бога счастливым, а человека одержимым. Он провел похожим на обрубок пальцем по японским колокольчикам, звенящим на ветру. Они зазвенели безо всякого ветра, напоминая звук, с которым падают льдинки.
Субботним июньским утром, солнечным, спокойным и теплым, старший лейтенант милиции Игорь Яковлевич Дорожкин зашел в отделение в отличнейшем настроении. Сейчас вот взять папку с бумагами (или, как он называл, «ридикюль»), сесть в мотоцикл – новенький недавно полученный «Урал», приятного серо-голубого цвета с яркой красной полосой на коляске, в цвет милицейской формы… Форму вообще-то ввели не вчера, но вот, наконец, добралась она и до самой глухой провинции. Не китель, а серый, с золотыми пуговицами, пиджак или, скорее, френч, да серо-голубая рубашка с галстуком – красиво! Говорят, позаботился сам Николай Анисимович Щелоков, новый министр, возглавивший восстановленное союзное Министерство охраны общественного порядка в сентябре прошлого, 1966 года и сразу же заявивший о повышении престижа милиции! Такую вот задачу он себе поставил и, надо сказать, слов на ветер не бросал. Ходили упорные слухи о повышении денежного довольствия, а также о восстановлении Министерства внутренних дел, замененного при Хрущеве на республиканские министерства охраны общественного порядка (МООП) – кто в лес, кто по дрова получалось.
Звон затих, на смену ему пришел другой звук. Это были шаги, тяжелые шаги. Он никого не ждал в этот час. И уж тем более здесь, в его личных покоях, куда никогда никто не входил без его разрешения. Шаги становились все громче, хотя их приглушал толстый ковер, расшитый золотом и серебром, покрывавший весь пол. Это были не паломники, искавшие его аудиенции: паломники бы тихо приползали на четвереньках. Шаги остановились — человек застыл в нескольких метрах от него.
— Ваше святейшество, — произнес голос. — Прошу прощения за вторжение, но я привел человека, который хочет говорить с вами. Пожалуйста, выслушайте его.
На скамейке, около отделения милиции – приземистого дощатого здания, выкрашенного в веселенький травянисто-зеленый цвет, – курил «Беломор» сам начальник, подполковник Иван Дормидонтович Верховцев, фронтовик, выходец из семьи местных староверов-кержаков.
Он узнал голос. Это был Бодо, высокопоставленный лама, некогда в течение очень короткого промежутка времени бывший его секретарем. Каким образом он мог здесь оказаться? Прежде чем он успел ответить, раздался другой голос:
— Вы кхубилган Джебцундамба Кхутукхту, Богдо Хан, правящий под титулом «Возвеличенный всеми»?
– А, Игорь! – завидев участкового, прищурился подполковник. – Садись, покури… Знаешь уже?
Он кивнул. Он был уверен, что уже слышал этот голос.
– А что такое? – Дорожкин присел на скамейку, но даже не вытащил папиросы – очень уж не понравился ему заданный начальством вопрос. Такие вопросы задают обычно, когда вдруг что-то случается и приходится, задвинув законный выходной, срочно тащиться в какую-нибудь жуткую дыру на какое-то веселенькое дельце, к примеру, вытаскивать из болота разложившийся труп. Такое частенько бывало.
— А вы думали, что я кто-то другой? — спросил он.
Ну, как чувствовал!
— Тогда я уполномочен сообщить вам от имени Временного народного правительства Монголии и Центрального комитета Монгольской народно-революционной партии, что вы отныне находитесь под домашним арестом и будете содержаться в этом помещении, пока не будет решена ваша дальнейшая судьба. Вы поняли?
– У нас в Рябом Пороге – труп, – стряхнув пепел, обрадовал начальник. – Похоже, не криминальный. Там над озером обрывчик есть, очень опасный… да ты знаешь…
Он снова кивнул.
— Да, — ответил он. — Я все прекрасно понял. Я узнал ваш голос, хотя и не помню вашего имени. Кто вы?
– Да, знаю. – Участковый обреченно махнул рукой. – Осыпчатый, внизу – камни… ручей недалеко… Сколько там уже сверзилось! Напьются – и вот… Тело, поди, к мыску прибило, в камыши? Там ручей неподалеку впадает, вот и относит…
Ему показалось, что этот человек нервничает, словно что-то не в порядке.
— Меня зовут Николай Замятин, я бурятский представитель Коминтерна. Мы встречались в прошлом году, когда я был здесь и вел с вами переговоры относительно вашей возможной роли в грядущей революции. Тогда вы отказали мне. В этот раз вы мне не откажете.
– Ну, вот, Игорек, ты все и знаешь уже… Так что бери мотоцикл да поезжай.
— Да, — сказал он. — Я помню вас. Вы говорили о том, что надо отдать власть народу. Но тогда у меня не было власти, которую я мог бы отдать: она целиком и полностью принадлежала китайцам. А сейчас вы забрали ту власть, которую я мог обрести за это время. Кто будет здесь новым правителем? Вы?
– Нет, ну надо же так, Иван Дормидонтович! – покачал головой старший лейтенант. – Не поверите, как раз туда и собирался. Проверить подучетный элемент!
— Люди сами будут править, — ответил Замятин.
– Вот, заодно и проверишь. И это… там станция юннатов есть, лекцию о профилактике прочтешь. Чтобы два раза не ездить.
— Да, — ответил он. — Но кто будет править людьми?
– Тьфу ты…
— Мы теряем время! Я уже проинструктировал ваших секретарей, чтобы они подготовили все в вашем кабинете. Вам надо подписать несколько бумаг.
– Ты не плюйся! – Иван Дормидонтович строго поджал губы. – Всех, кто на лекции будет, перепишешь поименно, потом список – мне. Райком отчет требует!
Он не сдвинулся с места.
– Ну… надо так надо.
— Вы пришли рано, — заявил он. — Я ждал вас завтра. Как я понял, вы намеревались арестовать меня после церемонии в Цокчине. Однако ваши планы изменились. Что-то случилось?
Воцарилась полная тишина. Он решил, что бурят пристально смотрит на него.
В принципе, с трупом можно быстро управиться, на «Урале»-то почти к самому озеру можно подъехать, это на машине проблемно – даже на «козле» не сунешься… Описать, погрузить, свезти в морг… до обеда… А потом взять Катьку, братца ее, как обещал, – да в те же места. Или сразу их прихватить? Пускай пока на станции побудут, с Колесниковой Женькой.
Когда Замятин снова заговорил, в голосе его чувствовалась повышенная нервозность:
– Да, Игорь… Там еще сегодня Ревякин будет, с докторшей своей… – вдруг вспомнил начальник. – Сын у них там, в лагере. Только ты это, только в крайнем случае напрягай. Валентина-то у Игната беременная.
— Как вы получили эту информацию?
– О как! Скоро будем ножки обмывать!
— Я знаю все, — ответил он. — Разве вам об этом не говорили? — Он спокойно улыбнулся.
– Только – т-с-с. Я тебе ничего не говорил.
Странно, но страха он не испытывал. В конце концов, такое случалось и прежде. А в этот раз, по крайней мере, это были монголы. Однако он жалел, что они пришли сегодня вечером. Это несколько нарушило его планы.
Кто-то подошел к нему и взял его руку.
Дорожкин приложил руку к груди:
— Пойдемте со мной, мой повелитель.
– Да что вы, Иван Дормидонтович! Могила! А что, они на автобусе собрались? Там ведь еще потом телепаться…
– Игнат у Потаповых мотоцикл берет – с дядькой Ефимом договорился. Ну, знаешь, у них «БМВ» трофейный – машина зверь!
Это был Бодо. Он чувствовал в его голосе смущение. Бодо долго не протянет, подумал он. Когда на улицах выставят гильотины, он будет одним из первых, кого казнят. Он с сожалением подумал о том, что никогда не видел гильотину в действии. Он любил механические игрушки. И он слышал, что гильотины очень эффективны. Возможно, ему следовало купить одну, чтобы ее прислали сюда. Это развлекло бы его на какое-то время. Но тут он вспомнил о своей слепоте.
– Да уж, знаю…
Они пошли по коридору рука об руку. Он слышал перед собой шаги нескольких человек. Когда незнакомцы только появились, он решил, что их человек восемь. Одна женщина, решил он. И двое детей.
Меньше чем через минуту они были в его кабинете. Бодо пододвинул ему кресло, хотя он сам мог прекрасно справиться безо всякой помощи. Кто-то другой открыл сервант, в котором стояло спиртное, и достал стакан и бутылку.
Капитан милиции Игнат Ревякин, здоровый, с круглым лицом и короткой – ежиком – стрижкой, состоял в Озерском отделении милиции в должности старшего инспектора уголовного розыска, и месяц назад был утвержден заместителем начальника – наконец, дали ставку. Город быстро рос, строился – расширялось и отделение, как и положено по штатному расписанию. Начальник же, подполковник Верховцев, всерьез собирался на пенсию, давали о себе знать старые раны, и готовил себе преемника.
— Я бы предпочел портвейн, — заметил он. — Графин на верхней полке.
С портвейном его двенадцать лет назад познакомил английский исследователь по фамилии Барнаби, или Фарнаби, или как-то там еще. Барнаби прислал ему несколько ящиков «выдержанного светлого», как он назвал этот сорт, через китайский амбан, присвоивший себе пару ящиков. Сейчас у него оставался последний ящик или два, хотя, при некоторой экономии, их должно было хватить на какое-то время. Хотя казалось вполне возможным, что запасы портвейна переживут его.
Ревякин был во всех смыслах неплохой вариант. Отличный профессионал, добросовестный и честный, Игнат никогда за словом в карман не лез и к начальству особого пиетета не испытывал. Наедут – так мог и ответить, прямо в глаза. Вот и сослали его лет пять назад из Тянска в провинцию.
Наконец портвейн появился на его столе, и он сделал крошечный глоток. Он берег его для особых случаев. Он предположил, что это как раз особый случай. Проблема заключалась в том, как пригласить сюда Унгерна, чтобы угостить и его. Он все запланировал на завтра, но они уже были здесь, оставляя грязные следы на его коврах, открывая его бутылки, пробуя его вина, и, вполне возможно, перераспределяя его богатства.
Здесь, в Озерске, Ревякин быстро прижился. Ягоды-грибы, охота-рыбалка, да и вообще – красивейшие места. Еще и родственница – тетя Глаша. У нее Ревякин поначалу и жил, пока не получил комнату в бараке. А с год назад женился. Супруге, Валентине Кирилловне, недавно исполнился тридцать один, но выглядела она, дай бог, на двадцать. Валентину знал в Озерске каждый, упорная и целеустремленная, она работала педиатром в местной кустовой больнице, частенько исполняя обязанности заведующей. Вот к ней Ревякин и переехал – в двухкомнатную квартирку на Советской, в которой с тех пор жили втроем – у Валентины был уже сын-школьник, Коля Ващенков, книгочей и почти отличник. С Игнатом они спелись быстро.
— Что конкретно вы хотите, чтобы я подписал?
Нынче же Коля находился в лагере, на станции юннатов, туда и собрались Игнат с Валентиной, так сказать, навестить.
Сначала китайцы, потом Унгерн, спаситель, оказавшийся монстром, а теперь свои, монголы. Им всем нужно, чтобы он что-то подписал. Два года назад Хсю Шу-Ценг дал ему тридцать шесть часов на то, чтобы подписать документ из восьми пунктов, суть которого заключалась в отказе от суверенитета и присоединении к Китаю. Он отказался, но его министры были вынуждены подписать документ вместо него. В конечном итоге, все сводилось к одному: у него никогда не было реальной власти, у него была только власть, которую решали дать ему другие.
Ну, а что? Это очень даже неплохо, что Игнат… Ежели что – поможет…
Бурят ответил на его вопрос:
Подумав, Дорожкин все же заглянул к оперу, сообщил о поездке и трупе. Ревякин обещал помочь.
— В этом документе вы признаете ваши ошибки, допущенные в период вашего правления в роли Кхуту-кхту. В документе вы заявляете, что в результате своих грехов перестали быть кхубилганом и что Джебцун-дамба Кхутукхту воплотился в другом теле. Вы признаете это и свободно отдаете бразды правления в руки новой инкарнации, который будет править вместо вас с помощью народного правительства во главе с Сухэ-Батором. Новый Джебцундамба Кхутукхту и народное правительство, в свою очередь, выражают признание за помощь, оказанную Советской Россией, и хотят установить с этой страной особые отношения. Вы сами становитесь обычным гражданином, будете жить в своей летней резиденции и откажетесь от всей своей собственности и от владений в Шаби. Вас лишат только титула и власти, ничего более. Вы можете продолжать пить. У вас будет так много женщин и мальчиков, как вы захотите. Можете оставить все ваши игрушки и безделушки, но не приумножать их. После вашей смерти все это перейдет во владение государства.
Участковый заехал за Катей и Максимом и покатил по грунтовке в Лерничи, причем довольно быстро, так, что уже через час был на пароме, нагло потеснив пару колхозных подвод с большими молочными флягами.
– Вы тут, у мотоцикла, постойте, а я пока с народом поговорю.
«И как скоро я умру?» — подумал он. Должен быть какой-то способ привести сюда Унгерна. Пусть разбираются между собой. Какое отношение все это имеет к нему? Теперь он, разумеется, знал, кем является один ребенок. Он ожидал этого. Но кто второй?
— А если я откажусь подписать?
Катя с Максимом дружно кивнули, с любопытством осматривая нереально синее озеро, старинное кладбище на поросшем высокими соснами холме и видневшуюся дальше деревню.
— Вы знаете, что у вас нет выбора. Но если вы все подпишете, то это облегчит в значительной степени вашу дальнейшую судьбу: уютный дом, щедрое денежное пособие, удовлетворение всех земных желаний. В какой-то степени я завидую вам.
— Правда? — спросил он. — Возможно, вы, в таком случае, пожелаете поменяться со мной местами. Ваше зрение на мою слепоту, вашу власть на мой комфорт, вашу человечность на мою божественность и мое пьянство.
– В Рябой Порог? – завидев подошедшего участкового, понимающе переглянулись доярки.
Бурят промолчал. Хозяин и не ждал, что тот что-то скажет.
Похоже, об утопленнике уже было известно.
— Итак, — продолжал Кхутукхту, — что еще вы хотите, чтобы я сделал? Какие еще бумаги я должен подписать?
– Туда. – Дорожкин махнул рукой и тут же спросил: – А что слышали-то?
— Вы можете помочь нам предотвратить кровопролитие, — ответил бурят. — Ваши солдаты все еще хранят вам верность. Большинство настроено против фон Унгерна Штернберга — монголы, некоторые буряты, тибетцы, китайцы, которым вы дали амнистию. Он пытается купить их награбленным добром, но они давали вам клятву верности. Прикажите им сложить оружие или присоединиться к народной армии. У барона останется только горстка русских и несколько японцев, которых он привел в Ургу в феврале. Я подготовил декрет от вашего имени, призывающий все ваши войска ни во что не вмешиваться и ждать дальнейших инструкций от вас или одного из ваших представителей. Нужны только ваша подпись и ваша печать.
Милиционер всегда на работе. Тем более сейчас…
«А если кровопролитие начнется, — подумал Кхутукхту, — чье тело первым окажется на виселице?».
– Чужой какой-то, не наш… – наперебой заговорили доярки.
— У вас есть свой кхубилган, — ответил он. — Пусть он подпишет декрет. Пусть он соберет вокруг себя верующих.
– Говорят, в Рябом Пороге его в сельпе видали…
— Вы знаете, что на это понадобится время. У нас нет времени. Если мы хотим спасти жизни людей, мы должны действовать без промедления.
– За водкой приходил. Сел выпить на круче. Вот и…
«Чьи жизни? — спросил себя кхубилган. — Жизни монголов? Или жизни солдат армии Советов?» Он знал, что большевистские войска уже вошли на север страны.
– Да, уж там то еще местечко! Сколько уже…
— Это не в моих полномочиях. Но если вы позволите мне, я свяжусь со своим военным министром.
– Пить меньше надо, бабоньки, вот что!
Он протянул руку и поднял телефонную трубку. Данджинсурен все поймет. Он пошлет сюда Унгерна. И тогда он сможет спокойно сидеть и слушать, как они будут драться за власть.
– Это уж точно! Да разве ж мужиков-то кого проймешь? Тонули там, тонули…
Телефон молчал. Это следовало учесть раньше.
– Все водка поганая!
— Извините, — сказал бурят. — Ваш телефон временно отключен. Сегодня вечером вам придется самому принимать решение.
Он откинулся на спинку стула, на какое-то мгновение почувствовав себя побежденным.
– Да-а…
— Подведите ко мне мальчика, — попросил он. — Я хочу поговорить с ним. Я хочу дотронуться до него.
– Товарищ участковый, хоть бы вы с водкой этой порядок какой навели! А то ведь как привезут в сельпо…
Возникла пауза, затем Замятин что-то произнес на плохом тибетском. Ему что-то протестующе ответила женщина, но он отклонил ее возражения. Раздалось шарканье ног. Кто-то стоял около его кресла. Он протянул руку и потрогал лицо, детское лицо.
– А не привезут – так у Салтычихи…
— Подойди ближе, мальчик, — сказал он по-тибетски. — Я не чувствую тебя. Я не могу увидеть тебя, но я должен дотронуться до тебя. Не волнуйся, я не сделаю тебе больно.
– А что, она еще гонит?
Но мальчик сжался и остался на своем месте, отклонившись от его руки.
– Да что ей сделается-то! Тут тебе и брага, и самогон… Полный, как говорят, прейскурант.
— В чем дело? — спросил он. — Ты боишься меня? В этом причина?
Он чувствовал, как заколотилось его сердце. Странно, но теперь, когда они были так близко, он с удивлением понял, что сам боится мальчика. Было какое-то святотатство в том, что они находились рядом, два тела, воплощающих одного бога. Откуда-то из глубин сознания всплыл отчетливый образ: бесконечный ряд сияющих зеркал, повторяющих отражение одного и того же человека, становящееся на расстоянии неясным и смутным. Он стал понимать самого себя лучше, чем понимал раньше: он понял, что он всего лишь зеркало, и почувствовал себя хрупким, как стекло, наклоняющееся в свете свечи. От самого слабого прикосновения он мог упасть и разлететься на крошечные серебряные кусочки.
– Так сами же у нее и берете! А как свидетелями – так нет никого…
— Да, — признался мальчик.
Отмахнувшись от доярок, Дорожкин подошел к паромщику, негромко спросив того про Гольцова.
Голос его дрожал, но это был прекрасно поставленный голос. Он был уверен, что мальчик хорош собой и у него нежная кожа. Что, если бы они оказались в одной постели? Как отреагировали бы на это зеркала?
— Почему ты боишься меня? — спросил он.
– А что Гольцов? – выплюнув докуренную папироску в озеро, пожал загорелыми плечами паромщик Веня Карташов по кличке «Картавый». – Работает себе в лагере, знакомый какой-то устроил. А уж как, я того не ведаю.
— Я не знаю, — ответил мальчик. — Но...
– А Сиплый… Силаев? Он как? Не хулиганит?
— Да?
– Да что ты, начальник! Он и раньше-то не особо. – Карташов ухмыльнулся. – Ну, разве что девок погоняет каких, так и то не со зла, а так, для порядку.
— Но Тобчен сказал мне, что вы попытаетесь убить меня. Если узнаете о моем существовании.
– Значит, спокойно живет. Хорошо… А Эрвель, лесник?
Он провел пальцем по косой скуле. Ему всегда доставляло удовольствие говорить по-тибетски.
– Ян Викторович? Ну, уж о нем-то…
— Кто такой этот Тобчен?
– Я понимаю, что он приличный человек, не чета тому же Гольцову, – дернул шеей участковый. – Но все же, ранее судимый. Контингент – понимать надо! Потому и спрашиваю.
— Он был моим наставником. И моим лучшим другом. Если не считать Чиндамани. Он был пожилым человеком. Он умер, когда мы пытались добраться до Гхаролинга. Это было давно.
– Да я понимаю, что по службе, начальник.
— Я понимаю, — сказал он. — Мне жаль. И мне жаль, если он сказал тебе, что я попытаюсь убить тебя. Зачем ему понадобилось это говорить?
— Потому что вы мое другое тело. Потому что только один из нас может быть Кхутукхту. Они хотят сделать меня Кхутукхту вместо вас.
– Ладно, приплыли, похоже.
Кожа мальчика была очень мягкой. Старый Тобчен, разумеется, был прав. Он бы приказал убить мальчика, если бы это помогло ему удержать трон. Но эта мысль испугала его. Если он разобьет одно зеркало, что случится с образами во всех остальных зеркалах?
– Так – да…
— Возможно, — прошептал он, — я мог бы быть твоим наставником. И мы могли бы стать друзьями. У меня во дворце полно игрушек. Ты можешь остаться здесь: тебе никогда не будет скучно, ты никогда не устанешь. — «И никогда не состаришься», — подумал он.
Выкатив вместе с Максом мотоцикл на причал, Дорожкин запустил двигатель и глянул на усевшуюся в коляску Катерину:
Мальчик отважился подойти чуть ближе.
– Ну как? Не укачало?
— Как тебя зовут? — спросил он.
– Скажешь тоже! – обиженно отмахнулась девушка. – Долго еще?
— Они говорят, что теперь меня зовут Джебцундамба Кхутукхту. Мне трудно произносить его.
– Километров десять. Но дорожка там – того…
Он отдернул руку. Гладить свои собственные щеки — настоящее извращение. Он ощутил, что рука его стала холодной и пустой.
– Ладно, не растрясемся. – Максим засмеялся и весело подмигнул сестре.
— У тебя есть другое имя? Тибетское имя?
— Дорже Самдап Ринпоче.
Минут через пять они свернули в лес и вскоре покатили к болоту.
— Дорже Самдап Ринпоче? Когда меня привезли сюда, меня звали Лобсанг Шедаб Тенпи Донме. Сложно, да? Мне было десять лет. А сколько лет тебе, Самдап?
– Все! – заглушив мотор, усмехнулся участковый. – Дальше по гати – пешком…
— Десять, господин.
– По гати так по гати! – Катерина проворно сбросила лаковые белые лодочки. – Босиком!
Его сердце замерло. Возможно, все это все-таки было правдой. Возможно, он действительно умер в каком-то смысле, возможно, он на самом деле родился заново, но все еще оставался в прежнем теле.
— А кто другой ребенок, который пришел с тобой? Я слышал шаги второго ребенка.
Она все же была местной девушкой, а не какой-нибудь там городской фифой! Тем более знала, куда шла, вернее, ехала.
— Он чужеземец, — ответил мальчик. — Его зовут Уил-Ям. Его дедушка — настоятель Дорже-Ла. Один из мужчин — его отец.
– Ой! А вон в кустах – мотороллер! Женькин… Видишь, Максим?
— Его отец большевик?
– Вижу. «Вятка». Хорошая вещь, – одобрительно кивнул парень. – С итальянской «Веспы» один в один слизана. Даже гайки на тринадцать. У нас и ключей-то таких нет.
— Нет. Он их пленник. Он пришел сегодня вечером, чтобы спасти меня и Уил-Яма.
— Я понял. А кто эта женщина, с которой ты говорил?
Дорожкин рассмеялся:
— Ее зовут Чиндамани. Она была со мной в Дорже-Ла-Гомпа, где я раньше жил.
— Она была твоей служанкой?
– Это точно! Потеряешь – черта с два найдешь.
— Нет, — ответил мальчик. — Она воплощение Тары в Дорже-Ла. Она мой самый близкий друг.
Он невидяще вытянул руку. У мальчика были длинные волосы, и кончики его пальцев покраснели, коснувшись их.
Взяв туфли в руки, Катерина зашагал по гати… Как же она была хороша в белом ситцевом платье в мелкий черный горошек, с лаковым черным пояском и такой же сумочкой! Стройные ноги, золотистые локоны, тонкая талия и тугая грудь…
— Как ты думаешь, она поговорит со мной? — поинтересовался он.
Взглянув на невесту, Дорожкин невольно сглотнул слюну – скорей бы. Покончить с этим чертовым трупом, отвезти, сдать, приехать – и в палатку с Катькой! Палаточка-то, вон, в коляске… В Доме пионеров у Говорова взял под честное слово. Новенькая, брезентовая. Правда, маленькая – так вдвоем-то очень даже уютно…
Мальчик молчал. Затем раздался женский голос: он звучал совсем близко. Она стояла рядом с мальчиком.
В лагере Катю и Максима встретили с радостью, Дорожкина же – настороженно, все-таки участковый!
— Да, — ответила она. — Что вы хотели мне сказать?
Почти все сотрудники станции юннатов (кроме, разумеется, Гольцова) прекрасно знали Мезенцевых еще со школы. Знали, что Максим, как положено, отслужил три года в армии и вот теперь вернулся. Радость! Правда, омраченная случившимся происшествием…
— Мне нужен ваш совет, — признался он.
Оттого и участковому не радовались. Причиной его появления здесь стала смерть, пусть и человека чужого, малознакомого, но все же имеющего отношение к лагерю. Смерть всегда смерть… И педагоги, и ребята ходили словно в воду опущенные, и почти каждый задавал себе вопрос: ну, как? Как так-то? Был себе человек… и вот нету. Отправился позвонить, заглянул на бережок живописного озера – и на тебе! Все!
— Мой совет? Или совет богини Тары?
В то, что покойный аспирант напился пьяным, никто на станции не верил, все же человек ученый, интеллигентный.
— Помощь богини Тары, — ответил он. — Я хочу знать, что мне делать. Надо ли мне подписывать эти бумаги? Как будет правильнее?
Анна Сергеевна так Дорожкину и сказала:
Она ответила не сразу.
– Не думаю, что по пьянке это. Скорее всего, просто поскользнулся. Несчастный случай. А в магазин он не за водкой ходил. Просто вспомнил, что позвонить срочно надо.
— Я полагаю, — сказала она наконец, — что богиня Тара посоветовала бы ничего не подписывать. Вы все еще Кхутукхту. Не этим людям решать, кто должен и кто не должен быть воплощением.
— Вы верите в то, что я воплощение?
– Ла-адно, разберемся. Кто его увидел-то? Колесникова с Кротовой?
— Нет, — ответила она.
– Да, они.
— Но я ведь им был?
– Ну, с них и начнем.
— Возможно, — ответила она. — До того, как родился ребенок.
Прежде чем ехать на труп, нужно было получить хоть какие-то сведения. Участковый не стал ходить вокруг да около:
— А что бы вы посоветовали мне сделать?
– Девчонки, придется прокатиться, все там показать. Ну, надо, поймите!
Она замолчала.
– Да мы понимаем…
— Я не могу советовать. Я всего лишь женщина. Он пожал плечами.
Естественно, все же они были недавние советские школьницы, комсомолки, и как родной милиции не помочь? Тем более в такой ситуации.
— А я всего лишь мужчина. Вы сами это сказали. Посоветуйте мне, что делать. Как один человек другому.
– Игорь, а давай и я с вами съезжу, – тихо попросила Мезенцева. – Ну, тебе же понятые, наверное, понадобятся… или как там у вас…
Она долго размышляла. Когда же она наконец ответила, голос ее был вялым и подавленным, в нем чувствовалось поражение.
Дорожкин с сомнением покачал головой:
— Вы должны подписать бумаги. У вас нет выбора. Если вы не подпишете, они убьют вас. Мальчик уже у них. У них есть все, что им надо.
– Ну-у… не знаю. Мотоцикл не резиновый – все не влезем.
Он ничего не сказал. Она была права. Они убьют его, и что он от этого выиграет? Он повернулся к буряту.
– А мы на мотороллере! – тут же предложила Женька. – Кать, ага?
— Вы еще здесь, За-Абугхай? — спросил он. Он имел в виду Замятина.
– Поедем, чего уж. – Тряхнув рыжей шевелюрой, Кротова махнула рукой. – Только быстрей. Мне еще суп на обед варить. И кашу.
— Да. Я ожидаю вашего решения.
– Да я вас сразу и отпущу, как покажете, – пообещал участковый. Вообще-то он чувствовал себя неловко – вот, привез девчонку и братца ее, и что? А теперь уж ничего – раньше надо было думать.
— Очень хорошо, — сказал он. — Дайте мне мою ручку. Я подпишу ваши бумаги. А потом вы можете уйти отсюда.
– Макс, ты с нами? – Катерина посмотрела на брата.
– Э, нет, – неожиданно возразил милиционер. – К Максиму у меня другая просьба будет. Надо в лесу подождать, у гати. Там Ревякин с докторшей приедут. Так их надо проводить.
– Подожду, провожу. – Максим кивнул, соглашаясь. – Еще какие указания будут?
Глава 59
– Да пока никаких, – рассмеялся Дорожкин. – В общем, жди…
Кристоферу было интересно, когда же закончится весь этот кошмар. Они застрелили Церинга сразу после того, как вошли в юрту. А его и Чиндамани крепко связали и вывели наружу вместе с Уильямом и Самдапом. Они долго ждали, пока Замятин готовил своих людей к походу во дворец Кхутукхту. Кристоферу как-то удалось подойти к Уильяму достаточно близко, для того чтобы поговорить с ним, успокоить его, сказать, что его тяжелое испытание скоро подойдет к концу. Они отправились в путь примерно через час после того, как их схватили.
Он запомнил лабиринт кривых улочек и улиц, пахнущих отбросами и разложением; руки, державшие его, пихавшие его, направлявшие его куда-то; голоса, шепчущие и ноющие в темноте; и саму темноту, пытающуюся материализоваться, когда из нее выплывали какие-то лица.
Девчонки успели почти все рассказать, еще пока шли по гати. Да и что там было рассказывать-то?
Затем из-за облаков выскользнула луна, медная, пятнистая, повисшая в туманном небе, и узкие дорожки превратились в молчаливые, залитые серебром улицы, полные собак и неотчетливо видимых, закутанных в саваны тел недавно умерших. Над ними гордо устремлялись в небо башни храма Майдари сорокаметровой длины; в башне Астрологии горела одинокая лампа; шла подготовка к завтрашнему празднику.
– Только зашли в воду, а там эти, ребята… А мы-то голышом, между прочим – Светка Кротова никогда ничего не стеснялась, а вот Колесникова при этих словах покраснела и даже обернулась на шедшего позади всех Макса – слышал ли?
Замятину и его людям не составило труда ворваться во дворец. Вход охраняла менее многочисленная стража, чем обычно, — половина охраны готовилась к празднику. Оставшиеся оказали слабое сопротивление, и уже через несколько минут революционеры окружили их.
– Ну, мелочь всякая местная, – продолжала Светка. – Ну, мы же с Женькой скромные – от них в камыши. А там – и он уже… Лежит, лицом вниз. Ужас!
Уильям сидел у него на коленях, как сидел много лет назад, когда был совсем маленьким, еще до того, как все это началось. Он рассказывал отцу детали своего путешествия в Дорже-Ла. Кристофер хотел, чтобы он говорил, таким образом сбрасывая с себя всю накопившуюся тяжесть. Он задумался, удастся ли Уильяму когда-нибудь полностью прийти в себя после всего, что выпало на его долю, — при условии, что им удастся выбраться отсюда и живыми вернуться в Англию.
– Местные потом сказали: течением принесло, с обрыва, – пояснила Женя. – Мы ребят сразу в деревню послали, за взрослыми. Сами остались… сторожить. Ну, чтоб место происшествия не нарушить.
Самдап рассказал, что опухоль на шее Уильяма примерно неделю назад стала чернеть. Замятин был слишком занят приготовлениями к перевороту и не хотел терять времени на поиски врача.
Участковый одобрительно кивнул:
– Молодец. Ну, и что там местные?
— Как твоя шея, сын? — спросил Кристофер.
– Вытащили, конечно. Там и фельдшер был – молодой совсем парнишка, зовут Алексеем. Как раз приезжал на вызов. На мопеде – красно-белая «Рига», новенькая…
– Молодец! – снова похвалил Дорожкин. – Ты и в марках разбираешься?
— Не лучше. Мне все время кажется, что опухоль вот-вот лопнет. Такое ощущение, словно там внутри кто-то ползает. Если я дотрагиваюсь до нее, становится очень больно. Иногда мне хочется сорвать ее, настолько мне больно. Две ночи назад Самдапу пришлось связать мне руки за спиной. Мне страшно. Теперь, когда ты здесь, ты поможешь мне, так ведь?
– И-игорь!
Мальчик так верил в него, что это было просто невыносимо. Кристофер ощутил такую беспомощность, какой не ощущал за все последние месяцы. Кхутукхту послал за своим личным врачом. И все, что им оставалось делать, — это ждать.
– Ах, помню-помню – шоферская дочь.
* * *
Между прочим, хитрый старший лейтенант вовсе не зря нахваливал Женьку, прекрасно понимая, кто будет свидетельницей на их с Катериной свадьбе и кого можно будет попросить эту самую свадьбу подготовить и провести. Между прочим, очень ответственное дело. Так и Женя ответственная! Несмотря на то что поступать будет. Так к тому времени и поступит уже, а учиться еще толком не начнет – осень, наверняка всех студентов на картошку отправят.
Кхутукхту опьянел. Он сидел в углу комнаты на длинной софе и курил длинные турецкие сигареты так, как могут курить только слепые. Чиндамани и Самдап сидели рядом с ним. Несмотря на все различия между ними, они понимали друг друга. Все они были трулку, и все по-своему страдали от этого.
Самдап устал, но даже думать не мог о том, чтобы заснуть. С ним снова были Чиндамани и чужеземец, который помог им бежать из Дорже-Ла, отец Уил-Яма. Его охватило сильное возбуждение, с которым он ничего не мог поделать: возможно, что-то вот-вот произойдет, и ему и Уил-Яму наконец удастся вырваться из рук Замятина.
Оставив Максима в лесу, вся компания дружно оседлала транспортные средства – кто «Урал», а кто «Вятку». Поехали. Широкая козья тропа вполне позволяла проехать и мотоциклу с коляской, а вот насчет машины Дорожкин был не так уверен – все же не раз здесь бывал. Тем более и местные здесь на машинах не ездили, исключая прошлогодний случай, когда снесли на «шишиге» пару берез. Ну, это не считается, потому как по пьяни… как раз праздник тогда был, Первое мая. Вообще-то, «ГАЗ-66» – машина проходимая и верткая. Однако – вот такой вот итог!