Долгое время после этого никто не произносил ни слова, так как в следующее же мгновение и дом, и все, что в нем находилось, взлетело на сто футов в воздух и рухнуло в море.

* * *

Очутившись в холодных и неспокойных девонширских водах, Элинор уцепилась за обломок стола и с тоской вспомнила всплывательный костюм, который носила на Подводной Станции Бета. Волны проносили мимо обломки Бартон-коттеджа: деревянные дверные косяки, несколько ступеней от скрипучей лестницы, фортепьянную табуретку, ее скульптуры из плавуна — все это стало таким же сором, затерявшимся в пене морской, каким, думалось ей со страхом, стала и она сама.

И вдруг глазам ее предстало самое жуткое зрелище, что она когда-либо видела. Остров Погибель, ее дом, плавно поднимался из воды, клочок суши шириной в четыре мили уходил все выше и выше, и вот уже появилось то, что можно было счесть лишь звериной мордой, и ничем иным, — это оказалось чудовище невероятных размеров, а остров, столько месяцев служивший им домом, был его головой… нет, лишь гребнем, украшавшим его голову. Чудовище поднялось над морем, и вода с его макушки хлынула вниз мощными струями.

Огромные выпученные глаза осмотрели горизонт; две когтистые чешуйчатые лапы, каждая размером с военный корабль, ударили по воде. Левиафан огляделся, и из его дыхала, находившегося прямо на затылке, вырвался столб пара — теперь Элинор поняла, что они все это время называли горой Маргарет. Тут и там голова была испещрена слизистыми жаберными щелями и отверстиями; у одного из таких отверстий, поняла Элинор, приняв его за пруд, они с Марианной и присели поговорить о Уиллоби, и когда, глядя, как туман то заполняет его, то вновь куда-то втягивается, она подумала, что пруд дышит — он и в самом деле дышал, обеспечивая тварь воздухом.

У нее на глазах Левиафан опустил в воду гигантскую лапу, подчерпнул целый косяк гигантских тунцов, каждый величиной с корову, и зашвырнул их в пасть, как орешки.

Остров проснулся, и проснулся он голодный.

Элинор поплыла прочь, так быстро, как только могла. Она направилась к Алленгему, ближайшему острову в архипелаге, хотя и знала, что до него четыре мили и такой дальний заплыв ей не под силу, к тому же не стоило и надеяться сбежать от твари, которой, чтобы схватить ее, достаточно было протянуть лапу.

Где же матушка и Марианна? Неужели Левиафан уже поглотил их, как тех несчастных тунцов? И где, где ее ненаглядный Эдвард? Она плыла все дальше, выкинув все мысли из головы, думая только о том, как дышать ровно, как грести мерно, как выжить.

Как много произошло в этот день! Сначала — удивительная перемена, принесшая счастье всем Дэшвудам, затем — это! Бегство, от которого зависела сама жизнь, бегство от проголодавшегося за время сна Левиафана, чудовища, когда-то служившего им домом.

Она плыла, пока ее руки не устали и голова не отяжелела; невыполнимость задачи тянула ее ко дну, как и промокшее шерстяное платье, — нет, ей никогда не добраться до берега. В отчаянии Элинор даже почувствовала течение, влекущее ее назад, хотя тут, вдали от суши, никаких течений быть не могло. Оглянувшись, она убедилась, что ощущения не обманули ее — чудовище опустило морду, раскрыло пасть и принялось втягивать морскую воду вместе со всем, что в ней плавало. Вода устремилась в ненасытную пасть и тащила Элинор за собой. Она гребла что было сил, боролась с течением каждым мускулом в своем теле.

— Так держать! — раздался вдруг голос. — Бот пловчиха, которой я горжусь!

Подняв голову из воды, она увидела: рядом плыл ее милый Эдвард! Он протянул ей руку, и стоило им соприкоснуться, силы их удвоились. Дальше они плыли как один пловец, синхронно гребли к спасительному укрытию шхуны.

Неужели? И в самом деле, прямо по курсу на носу «Ржавого гвоздя» мистер Бенбоу с его уже привычной ей хмурой миной и перьями в бороде кричал и махал руками!

— Люди за бортом! — кричал он.

К бортам сбежались его соратники — были тут и мистер Палмер, и Одноглазый Питер, и Двуглазый Скотти и юный Билли Рафферти… и даже миссис Палмер, с веселым смехом обнимавшая младенца. Все дружно подбадривали Эдварда и Элинор самыми забористыми пиратскими словечками. Не прошло и минуты, как они вырвались из течения, тянувшего их в пасть чудовища, и вскоре уже вскарабкались по брошенным им снастям и поднялись на борт.

— Лево руля, Питер! — скомандовал мистер Бенбоу. — Лево руля и полный вперед! Если мы не сбежим от этого червяка, то к закату будем рассекать волны его желудочного сока!

Марианна, миссис Дэшвуд и все прочие уже были выужены из моря, и через какие-то пятнадцать минут шхуна мчалась прочь из девонширских вод, подальше от Левиафана. Завернувшись в одеяла, все сидели на корме и потягивали из чашек горячий грог, слушая печальный рассказ мистера Палмера о том, чему они только что стали свидетелями.

— Моя жена упорно считает меня «чудным», — начал он, — а остальные приписывают мой характер природной желчности или несварению желудка. Я же объясняю его тем, что и является на самом деле его причиной, — глубочайшей беспросветной меланхолией, какая случается, если заглянуть в черное око времен и познать сокровенные тайны Земли.

Это произошло в экспедиции, полдюжины лет спустя после того, как я оставил службу его величества и присоединился к сэру Джону в его поисках туземного проклятия, которое принесло в мир Большую Перемену. Буря выбросила нас на каменистый островок в нескольких морских милях к северо-северо-западу от побережья Тасмании. Там, на камнях, мы прожили четырнадцать долгих месяцев в самодельных палатках, сшитых из обрывков наших парусов. Днем мы охотились на волков и обезьян, бывших нашим единственным источником пищи, ночи проходили в постоянном страхе перед бурей, тысячами местных разновидностей комаров и дождевых червей.

Однажды я нашел пещеру. Из тьмы доносился странный хор голосов, мне почудилось, будто на меня смотрит пара сверкающих глаз. Уставший от монотонности нашего островного бытия, я не сомневался, что так или иначе моей жизни наступит конец, и не видел ничего страшного в том, чтобы исследовать представшую передо мной загадку. Так я решил изучить пещеру — и как же горько я с тех пор каждый день жалею об этом!

Я спустился всего на несколько ярдов, когда меня схватило множество — тысячи! — рук и швырнуло оземь. Твари, напавшие на меня (я не сомневался, что это кровожадные звери, хотя потом узнал, что они были людьми), тащили меня в глубь пещеры и повторяли ужасным хором: «К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах! К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах!»

С моего тела сбрили все до единого волоски, зубы заточили кусочком кремня. Я был весь в ссадинах от их грубого обращения. Голого, дрожащего и окровавленного, меня оставили с тем, кто держал себя как вождь. Думаю, не стоит описывать мое изумление, когда он заговорил по-английски, пусть голос его и звучал резко, как будто он давно не пользовался этим языком.

Он оказался членом пещерного племени, когда-то, как и все люди, жившего на поверхности, но теперь спустившегося под землю, чтобы поклоняться пантеону жестоких богов-чудовищ, которых они называли К\'ялох. К\'ялох — древняя раса, старше людей и даже зверей, старше, чем Большая Перемена, старше, чем само время. Они спят в ожидании того дня, когда смогут пробудиться. И когда они проснутся, все, что мы знаем, будет разрушено. «К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах, — сказал тогда вождь. — Левиафан спит, но скоро он проснется».

История о том, как я сбежал и вернулся домой, довольно долгая, — заключил Палмер. — Но ее незачем рассказывать, ведь ничто на свете не имеет никакого смысла. Если я молчу… если я чудной — так это потому, что с тех пор жизнь мало мне интересна. Да и как она может… что толку предаваться банальным людским делам? К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах, — повторил он медленно. — Скоро Левиафан проснется.

Палмер посмотрел на своих задумавшихся слушателей, на морские воды, бурлящие там, где когда-то был остров Погибель.

— Он проснулся.

* * *

Должно быть, в человеческом сердце есть что-то, возможно, какая-нибудь естественная жидкость, которая сдерживает печаль, даже если ее требуют самые тяжкие обстоятельства. Видимо, поэтому Дэшвуды все еще пребывали в том же благостном расположении духа, какое царило на Погибели перед пробуждением Левиафана, несмотря даже на то, что не верить рассказу мистера Палмера у них не было причин. Миссис Дэшвуд не могла уснуть от счастья (и не в последнюю очередь оттого, что спать ей приходилось на койке Одноглазого Питера, который любезно ее уступил) и не знала, как получше обласкать Эдварда или похвалить Элинор, как возблагодарить небо за его избавление, не ранив, однако, при этом его чувств, как дать им возможность побыть наедине и в то же время налюбоваться на них и насладиться их обществом.

Марианна могла выразить свое счастье лишь слезами. Невольные сравнения порождали сожаление, и ее радость, не менее искренняя, чем любовь к сестре, не располагала ни к шумной веселости, ни к разговорам.

— Арр, — только и говорила она, вторя окружавшим ее пиратам. — Арр.

Но что же Элинор, что чувствовала она, сидя на корме «Ржавого гвоздя» и вглядываясь в горизонт, туда, где когда-то был ее дом? С того самого мгновения, как она узнала, что Люси вышла за другого, что Эдвард свободен, и до тех пор, как очутилась в океане и ей пришлось плыть что было сил, лишь бы не пойти чудовищу на закуску, она пережила бурю разнообразных настроений, и не хватало среди них только спокойствия.

Но едва она осознала, что последнее сомнение, последняя забота рассеялись, едва сравнила свое теперешнее положение с тем, каким оно было совсем недавно, и убедилась, что Эдвард, не потеряв лица, освободился от уз предыдущей помолвки и немедленно воспользовался своей свободой, чтобы просить ее руки и признаться в любви, такой нежной и верной, какой она ее и представляла, а затем помог ей бежать от древнего чудовища в буквальном смысле размером с остров, как на нее нахлынуло счастье столь огромное, столь всеобъемлющее, что потребовалось несколько часов, чтобы унять нервы и хоть как-то успокоить свое сердце.

На борту «Ржавого гвоздя» они прогостили неделю, решая, куда податься дальше, что как нельзя лучше устраивало Элинор, потому что сколько бы дел ни торопило Эдварда, провести вместе меньше недели было просто невозможно, тем более и этого времени не хватило бы, чтобы обсудить прошедшее, настоящее и будущее. Ведь хотя нескольких часов непрерывной беседы довольно, чтобы исчерпать все темы, какие могут интересовать двух разумных людей, с влюбленными все иначе. Ни одно дело между ними не решено, ни одна тема не закрыта, пока они не проговорили ее по меньшей мере раз двадцать. Элинор с Эдвардом обсудили всех пиратов, находившихся в их окружении, они смотрели, как за бортом резвится стайка карпозубиков, они гадали, как долго Тварь пребывала в покое, где теперь она снова преклонит свою огромную голову и на какой срок, а стоило этим предметам исчерпать себя, они принимались за них снова.

Вскоре полковник Брендон ловко поравнялся со шхуной и попросил разрешения подняться на борт, каковое ему немедленно было дано. Эдвард его приезду чрезвычайно обрадовался, поскольку не только хотел познакомиться с ним получше, но и давно искал случая объяснить полковнику, что должность смотрителя маяка в Делафорде ему более не претит.

— Сейчас он, наверное, думает, — сказал Эдвард, — что я никогда не прощу его за это, так неблагодарно я принял его предложение.

Теперь он удивлялся, что так и не удосужился туда съездить. Но прежде он столь мало интересовался Делафордом, что не имел об озере, о деревне и угрожающих ей чудовищах иных сведений, кроме почерпнутых от Элинор. Ей-то полковник рассказал все в подробностях, а она так внимательно его выслушала, что была в курсе всех делафордских дел.

Нерешенным между ними оставался лишь один вопрос, одну-единственную трудность еще предстояло одолеть. Их свели взаимная приязнь и одобрение общих друзей, они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы не сомневаться в том, что их ждет счастье, не хватало лишь средств, на которые они могли бы жить. У Эдварда было две тысячи, у Элинор — одна, и больше, кроме делафордского маяка, они ничем не располагали, и миссис Дэшвуд ничего им выделить не могла. А голову оба потеряли не настолько, чтобы думать, будто трехсот пятидесяти фунтов в год хватит для комфортной жизни. Эдвард, впрочем, не совсем оставил надежду на перемену в отношениях с матерью, которая, как он рассчитывал, выделит им недостающую сумму.

Что до полковника Брендона, большую часть суток он плыл бок о бок с кораблем, а на борт поднимался только поутру, достаточно рано, чтобы нарушить первый утренний тет-а-тет влюбленных.

Три недели, проведенные в Делафорде, где — особенно по вечерам — ему было нечем заниматься, кроме как высчитывать разницу между тридцатью шестью и семнадцатью, привели его на «Ржавый гвоздь» в таком настроении, для исправления которого потребовались все перемены к лучшему во внешности Марианны, вся ее приветливость и все поощрения ее матери.

Нет нужды говорить, что джентльмены тем больше укреплялись в добром мнении друг о друге, чем лучше друг друга узнавали, — да иначе и быть не могло. Несомненно, хватило бы и сходства в твердых убеждениях, здравом смысле, склонностях и взглядах, чтобы их взаимная симпатия крепла и без дополнительных причин, но влюбленность в двух сестер, к тому же настолько привязанных друг к другу, стала причиной дружбы внезапной и неизбежной, которая в других обстоятельствах зародилась бы лишь под влиянием времени. Эдвард не судил полковника по причудливому виду, поскольку считал оный лишь внешним недугом, подобным его собственному внутреннему, его застенчивости. Некоторые, рассуждал он, отмечены изнутри, некоторые — снаружи.

Вскоре пришло письмо, которое, приди оно несколько дней назад, привело бы Элинор в состояние неописуемого восторга, но припозднилось и теперь не вызвало даже особой радости. Мистер Дэшвуд сообщал печальные известия. Миссис Феррарс — несчастнейшая из женщин, чувствительная бедняжка Фанни совсем не в себе, а он непрестанно удивляется и благодарит Бога, что после такого удара обе остались живы. Роберта съели в первую брачную ночь. Когда наутро они прибыли навестить молодоженов, то Роберта не нашли вообще, обнаружили лишь кучку костей, каждая расколота надвое и полностью очищена от своего содержимого. Прямо на этой жуткой куче с безумным смехом сидела Люси, сытая и довольная; глаза ее светились животной радостью, а кожа снова приобрела свой исконный отвратительный цвет — сине-зеленый.

Невзирая ни на что, миссис Феррарс не смогла простить Роберту его проступок и гадала лишь, кого осуждать больше: сына, женившегося на женщине без приданого, или ту, которая его съела. Обоих было наказано при миссис Феррарс больше не поминать, и даже если когда-нибудь она смягчится и простит сына, то нипочем не признает его жену вдовой, что всех более чем устраивает, ведь на следующий день Люси вернулась в свою пещеру где-то в глубине океана.

Письмо завершалось фразой: «Миссис Феррарс ни разу еще не упомянула Эдварда» и намеком, что теперь, когда она столь ужасным образом потеряла любимого сына, может быть, она снова почувствует некоторую симпатию ко второму, прежде столь несправедливо отверженному. Эдвард решил попытаться примириться с матерью.

В конце концов Эдвард Феррарс и полковник Брендон вместе покинули «Ржавый гвоздь» у сомерсетширского побережья, откуда собирались отправиться прямиком в Делафорд, чтобы Эдвард посмотрел на свой будущий дом и помог другу и покровителю решить, какие в нем необходимы улучшения. А еще через день-другой Эдвард намеревался отбыть к матери.



После подобающего случаю сопротивления со стороны миссис Феррарс, необходимого, чтобы никто не заподозрил ее в излишней мягкости, Эдвард был вновь допущен к ней на глаза и снова признан сыном. Семья миссис Феррарс в последнее время претерпела немалые изменения. Много лет у нее было двое сыновей, но преступление и последующее формальное убиение Эдварда лишило ее одного из них, а буквальное убиение Роберта на две недели оставило ее и вовсе без сыновей. Теперь, с восстановлением Эдварда в правах, у нее снова был один сын. Восстановить Роберта не представлялось возможным — он превратился в мешок переломанных костей, и даже мешок этот миссис Феррарс признавать отказывалась.

Впрочем, несмотря на то что Эдварду вновь было дозволено жить, он не чувствовал себя в безопасности, пока его мать пребывала в неведении о его новой помолвке; у него были основания полагать, что обнародование этого обстоятельства снова может привести к летальному исходу. Признание было обставлено величайшими предосторожностями, но выслушали его с неожиданным спокойствием. Поначалу миссис Феррарс пыталась разубедить сына жениться на мисс Дэшвуд, приводя все имевшиеся у нее разумные аргументы: объяснила, что, женившись на мисс Мортон, он получит лучшее положение в обществе и приличное состояние, и подкрепила свое заявление, напомнив, что мисс Мортон — дочь великого инженера с тридцатью тысячами, в то время как мисс Дэшвуд — дочь ничем не примечательного джентльмена, съеденного акулой. Но поскольку Эдвард, признавая весомость ее доводов, ни в коей мере не намеревался ими руководствоваться, миссис Феррарс, памятуя о прошлом, сочла, что мудрее всего будет не чинить ему препятствий, и после весьма долгих проволочек, каких требовало ее достоинство, она любезно согласилась на брак Эдварда и Элинор.

Таким образом, с доходом, достаточным для их скромных нужд, им оставалось лишь дождаться, пока Эдвард окончательно вступит в права смотрителя маяка. Свадьбу сыграли ранней осенью на Острове Мертвых Ветров. Темой церемонии сделали пингвинов, и по всем статьям она удалась на славу: сэр Джон показал себя способным организатором и лишь извинялся за отсутствие жены, которая, как он надеялся, когда-нибудь вернется. Долгие вечера он проводил в ожидании, сидя с чашечкой рома у окна, вглядываясь в бурные девонширские воды.

Не успели Эдвард с Элинор устроиться в Делафорде, как их навестили почти все их друзья и родственники. Даже миссис Феррарс явилась с инспекцией ею лично дозволенного счастья, какового дозволения она теперь почти стыдилась; и даже супруги Дэшвуды не поскупились раскошелиться на путь из Сассекса, чтобы оказать молодоженам приличествующую честь.

— Не скажу, милая сестрица, что я разочарован, — заявил Джон, бросив в рот очередного мотыля из баночки с грязной водой, с которой в последнее время не расставался. — Это было бы слишком, учитывая, что ты, несомненно, одна из самых удачливых женщин на свете. Но, признаюсь, мне бы доставило большое удовольствие назвать полковника Брендона братом. Его земли, его имение, его дом — все здесь в таком достойном, таком замечательном состоянии!

Замужество Элинор лишило ее общества матери и сестры лишь формально, ведь, оставшись без собственного дома, оказавшегося не чем иным, как затылком огромного морского гада, большую часть времени они гостили у нее, а иногда — у сэра Джона на Острове Мертвых Ветров. Свои визиты в Делафорд миссис Дэшвуд организовывала, руководствуясь не только побуждениями праздного характера, но и голосом разума, который твердил ей, что островная жизнь не идет на пользу Маргарет, вступившей с тех пор, как пробудился Левиафан, на долгий и трудный путь к выздоровлению: у нее уже немного отросли волосы, и она снова начала говорить, пока еще короткими, отрывочными фразами. Частые наезды в Делафорд также согласовывались с желанием миссис Дэшвуд свести Марианну с полковником Брендоном, ведь как она ни дорожила обществом дочери, больше всего на свете ей хотелось поделиться этим счастьем со своим бесценным другом, да и Эдвард с Элинор тоже мечтали видеть Марианну женой полковника. Он столько для них сделал и пережил столько бед, что Марианна, по общему убеждению, стала бы ему достойной наградой за все.

Что могла поделать Марианна, когда против нее объединились такие силы, когда с благородством полковника она была знакома не понаслышке, когда всякие сомнения в искренности его к ней приязни выглядели бы смехотворными, когда отвращение к его диковинной внешности угасало с каждым днем?

Марианна Дэшвуд родилась для необычайной судьбы. Ей выпал жребий преодолеть влюбленность, возникшую не в юности, но уже в семнадцать лет, и добровольно отдать руку другому, к кому она питала не более чем глубочайшее уважение и живейшую дружбу. И кому! Человеку, который не меньше ее пострадал от былой любви, которого всего два года назад она считала слишком старым, чтобы жениться, который не мог смотреть на себя в зеркало, так страшен был его вид, и до сих пор время от времени страдал от ломоты в жабрах!

Но вышло именно так. Вместо того чтобы исчахнуть от неодолимой страсти, как когда-то льстила себе надеждой, вместо того чтобы навсегда остаться с матерью и находить единственную отраду в уединенных занятиях и разработке усовершенствованной подводной станции, как решила позже, по более здравом размышлении, в девятнадцать лет она уступила новой приязни, приняла на себя новые обязанности и вошла в новый дом женой, хозяйкой и покровительницей деревни. Впоследствии она выяснила, что не только щупальца у полковника росли в неожиданном изобилии, и это обстоятельство немало поспособствовало их супружескому согласию.

Полковник Брендон стал так же счастлив, как и все его друзья, искренне убежденные, что он это счастье заслуживает. Марианна утешила его во всех его невзгодах, даже в той, что так сильно влияла на всю его жизнь. Ее любовь и внимание вернули ему бодрость духа и присущую ему от природы веселость; друзья же с удовлетворением отметили, что Марианна нашла свое счастье в том, что осчастливила его. Любить наполовину Марианна не умела никогда, и со временем она всем сердцем привязалась к мужу, как когда-то была привязана к Уиллоби.

Уиллоби не мог слышать о ее замужестве без боли, а вскоре его наказание было дополнено самым мучительным для него образом, ибо миссис Смит внезапно простила его и назвала причиной своего милосердия его женитьбу на достойной женщине, тем самым дав ему повод считать, что если бы он повел себя с Марианной, как того требовали законы чести, то смог бы получить и счастье, и богатство.

Что он раскаялся в своем проступке, которым и обрек себя на все эти беды, сомневаться не приходится, как и в том, что долгое время он не мог думать о полковнике Брендоне без зависти, а о Марианне — без сожаления. Не стоит, однако, и думать, что он, навеки безутешный, бежал света, или сделался неизбывно угрюм, или умер от разбитого сердца, — ничего подобного не случилось. Его жизнь бурлила ключом, и нередко он получал от нее удовольствие. Жена его не всегда пребывала в дурном настроении, и дома ему также не всегда приходилось несладко. Поиски сокровищ он не оставлял, а, напротив, добывал все новые карты, снаряжал все новые шхуны и дрессировал все новых кладоищеек.

Тем не менее к Марианне, вопреки всей неучтивости, с какой пережил ее утрату, он навсегда сохранил нежную приязнь и не пропускал ни единой новости, ее касавшейся. Марианна сделалась его тайным эталоном женщины, и даже несмотря на то, что несколько лет спустя он обзавелся новым осьминожьим манком и пользовался им, ничуть не сдерживая свои порывы, многие юные красавицы удостаивались разве что его презрительного равнодушия, поскольку не выдерживали никакого сравнения с миссис Брендон.

Памятуя о достоинствах сестер и о счастье, доставшемся им обеим, не стоит забывать и о том важном обстоятельстве, что они хоть и жили в ближайшем соседстве, но ладили и не становились причиной охлаждения между мужьями, а наслаждались этим соседством в покое и довольстве, за исключением тех холодных ночей, когда и Брендоны, и Феррарсы одновременно просыпались в своих домах от жуткого хора, который ни с чем нельзя было спутать и который разносился по всем окрестностям: «К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах! К\'ялох Д\'аргеш Ф\'ах!»

Вопросы для обсуждения

«Разум и чувства и гады морские» — это многоплановая драма о любви, родственной нежности и гигантских осьминогах. Мы надеемся, что приведенные ниже вопросы поспособствуют наилучшему проникновению в мир этого безупречного образца классической литературы о морских чудовищах.

1. Марианна с детства увлекается джентльменами удачи, но ее самая близкая встреча с настоящими пиратами оборачивается разочарованием. Как персонажи, придерживающиеся пиратских взглядов, и пиратская тема в произведении (в особенности встреча Дэшвудов со Страшной Бородой) иллюстрируют разрыв между воображением и реальностью?

2. В «Разуме и чувствах и гадах морских» нередко случается, что личные неудачи героинь совпадают по времени с нападениями морских чудовищ, что, возможно, делает «гадов морских» метафорой романтического разочарования. К примеру, злополучная встреча Марианны и Уиллоби в Гидра-Зед происходит в тот самый момент, когда гигантские омары кромсают публику на куски. Нападали ли на вас хоть раз гигантские омары, будь то в буквальном или фигуральном смысле?

3. «Большой Перемене» в ходе романа предлагаются разные объяснения. Какое из них вы находите наиболее логичным? Устраивает ли вас объяснение мистера Палмера в главе 49, где он во всем винит спящих богов-чудовищ, которые начинают просыпаться как раз к концу книги?

4. Почему лишь Маргарет тревожат странные происшествия на острове Погибель, как, например, далекий хор голосов и столб пара? И почему семья с таким скептицизмом относится к ее волнению: из небрежения детскими проблемами, или что-то указывает на их упорное нежелание постигать неизвестное?

5. Что вам бы меньше понравилось: если бы вас сожрала акула или если бы вас растворила своими желудочными соками гигантская сухопутная сифонофора?

6. Предполагать, что Марианна не интересуется полковником Брендоном только потому, что она влюблена в Уиллоби, было бы слишком легко. Почему она не обращает на него внимания — потому ли, что он гораздо старше ее? Или потому, что прежде у него уже была «сердечная привязанность»? Или из-за немыслимого ужаса, который покрывает нижнюю половину его лица?

7. Для Элинор и тем более для Марианны брак — самое желанное состояние, но для леди Мидлтон это тюрьма, из которой она стремится бежать всеми силами. Добавляет ли это кажущееся противоречие глубины повествованию, или оно отражает двоякие взгляды автора на супружество? И может ли женщина в одиночку, не имея никакого опыта в морском деле, самостоятельно научиться управлять субмариной?

8. Влюблялись ли вы когда-нибудь, только чтобы обнаружить, что объект вашей любви — морская ведьма?

9. Жизнь на Подводной Станции Бета отмечена легкомыслием и страстью к развлечениям, невозможным за пределами купола, поскольку наверху люди вынуждены бороться с постоянными нападениями морских тварей. Считаете ли вы, что рыбная армия, разрушившая Станцию, хотела дать ее жителям понять, что рыбы не одобряют подобный образ жизни?

10. Символизирует ли что-нибудь Месье Пьер? Назовите три других произведения классической литературы, где фигурируют лакеи-орангутанги. Гибнут ли они также от руки пиратов?