Долли открыла рот, чтобы ответить, но прежде чем она успела произнести хоть слово, снаружи послышался ужасающий визг; в ту же секунду Анна бросилась за дверь, вместе с ней понеслась Андроид Каренина.

— Пришельцы! — крикнула она через плечо. — На нас напали!

* * *

Когда Анна и Андроид Каренина добрались до середины поля, Почетный Гость вцепился огромными когтями в Антипода; пришелец держал несчастного трясущегося робота над головой, размахивая им во все стороны.

— Он ударит его об землю! — крикнула Анна Андроиду, которая в ответ сверкнула глазами и дала сочувствующий гудок. Из-за зернохранилища выскочил Лупо, оскалив зубы, он бежал прямо на монстра. За ним топал Вронский внутри Фру-Фру Второй, поднимая пушку, чтобы выстрелить во врага.

— Нет, только не это! — крикнула Анна. — Вы уничтожите робота!

Лупо с рыком отскочил, когда огромные зубчатые когти пришельца попытались сгрести его в охапку. Почетный Гость снова завизжал, этот резкий звук мог побороться за первое место в соревновании с душераздирающим сигналом тревоги, который издавал Антипод.

Дарья Александровна, задыхаясь после пробежки, встала рядом с Вронским и Анной, чтобы посмотреть, что будет дальше; остальные списанные роботы сбежались со всех концов лагеря, сочувствующе мигая глазными панелями.

И вдруг Гамамелис, не выказывая и толики нерешительности и нервозности, которые заметила в ней ранее Долли, бросилась на пришельца со спины и нанесла молниеносный сокрушительный удар в поясницу. Чудовище качнулось вперед, выпустило Антипода из цепких объятий, и робот животом шлепнулся прямо на панцирь Черепашьей Скорлупки, который, как и Гамамелис, появился словно из-под земли. Андроид Каренина бросилась на помощь разбитому товарищу и принялась собирать оторванные части его обшивки, чтобы тут же начать ремонт. Тем временем панцирь Черепашьей Скорлупки загорелся, словно звезда на новогодней елке, и десяток глаз пришельца безумно заморгали, а из раскрывшегося длинного клюва послышался ужасный агонизирующий визг: за мгновение Черепашья Скорлупка разогрелась до тысячи градусов и заживо жарила пришельца.

Дарья Александровна стояла ошеломленная, Анна и Вронский обменялись взглядами, удивляясь эффективности и действенности, которую проявили роботы в борьбе с монстром. Пока Вронский восхищался подробностями битвы, отображенными на дисплее, Анна отметила про себя, что свободные от хозяев и диктата Железных Законов, эти роботы не стали бессловесными машинами, а наоборот, начали развиваться, становясь все более независимыми, более умными и более чуткими друг к другу. Более человечными.

Но только пришелец повалился на землю, в агонии схватившись за свои обожженные ноги, как послышался новый звук, идущий словно из-под земли: какое-то неясное жужжание или, скорее, тиканье… Пришелец снова взвизгнул, заглушив на мгновение новый источник звука, но в следующую секунду подземные шумы вернулись, многократно усилившись:

«Тика-тика-тика. Тика-тика-тика. Тикатика-тикатика».

И тут из-под земли вырвался огромный червь, словно пуля в замедленной съемке, выпущенная из охотничьего ружья. Червь вытянулся и стал выше зрителей, плоская безглазая голова его венчала длинный механический корпус, составленный из сегментов; откуда-то изнутри неслось ужасающее «тика-тика-тика».

Люди и роботы собрались вместе, с удивлением разглядывая страшного робота. Но пришелец не стал предаваться созерцанию — он бросился к огромному червю, будто ведомый инстинктом. Трижды оттолкнувшись от земли своими мощными задними ногами, похожими на лапы ящерицы, он оказался рядом с чудовищем и запрыгнул ему на спину. Их вопли слились в одну страшную песню: тика-тика-уиии! — ти-ка-тика-тика-уии!

Оседлавший червяка пришелец, словно конный офицер, издал последний победный клич и сжал свою «лошадь» коленями. Ужасная мысль пришла в голову Вронскому, когда червь сжался и вдруг прыгнул вместе с седоком вверх.

— Они придут за нами тремя путями, — вспомнил Вронский. И это был второй путь: эти черви тоже были пришельцами, посланными служить и защищать этих огромных ящериц с клювами.

Червь вместе с наездником мягко перескочил через головы изумленных обитателей Воздвиженского и затем исчез в норе.

— Святые угодники, — вымолвила Долли и без чувств повалилась на землю.

* * *

Очнулась Дарья Александровна уже в доме, граф Вронский стоял над кроватью и улыбался. Он рассказал ей, что с помощью Андроида Карениной Антипод был потихоньку собран и возвращен к жизни, что Лупо с его мощными обонятельными датчиками исследовал территорию лагеря в поисках новых нор.

Дарья Александровна всем интересовалась, все ей очень нравилось, но более всего ей нравился сам Вронский с этим натуральным наивным увлечением.

«Да, это очень милый, хороший человек», — думала она иногда, не слушая его, а глядя на него и вникая в его выражение и мысленно переносясь в Анну. Он так ей нравился теперь в своем оживлении, что она понимала, как Анна могла влюбиться в него.

Глава 10

— Она очнулась, — крикнул Вронский Анне; та радостно вбежала в комнату и поцеловала Долли. — Я провожу княгиню домой, и мы поговорим, — сказал он, — если вам приятно, — обратился он к ней.

Долли видела по лицу Вронского, что ему чего-то нужно было от нее. Она не ошиблась. Как только они вошли через калитку опять в сад, он посмотрел в ту сторону, куда пошла Анна, и, убедившись, что она не может ни слышать, ни видеть их, начал:

— Вы угадали, что мне хотелось поговорить с вами? — сказал он, смеющимися глазами глядя на нее. — Я не ошибаюсь, что вы друг Анны.

Он снял шляпу и, достав платок, отер им свою плешивевшую голову.

Дарья Александровна ничего не ответила и только испуганно поглядела на него. Когда она осталась с ним наедине, ей вдруг сделалось страшно: смеющиеся глаза и строгое выражение лица пугали ее.

Лупо бежал рядом, и она с отвращением заметила, что в зубах он несет кусок шкуры пришельца.

Самые разнообразные предположения того, о чем он собирается говорить с нею, промелькнули у нее в голове: «Он станет просить меня переехать сюда. В этот повстанческий лагерь, с детьми, и я должна буду отказать ему; не о Васеньке ли Весловском и его отношениях к Анне хочет он говорить? А может быть, о Кити, о том, что он чувствует себя виноватым?»

Она предвидела все только неприятное, но не угадала того, о чем он на самом деле собирался сказать ей.

— Вы имеете такое влияние на Анну, она так любит вас, — сказал он, — помогите мне.

Дарья Александровна вопросительно-робко смотрела на его энергическое лицо, которое то все, то местами выходило на просвет солнца в тени лип, то опять омрачалось тенью, и ожидала того, что он скажет дальше, но он, цепляя тростью за щебень, молча шел подле нее.

— Если вы приехали к нам, вы, единственная женщина из прежних друзей Анны, то я понимаю, что вы сделали это не потому, что вы считаете наше положение нормальным, но потому, что вы, понимая всю тяжесть этого положения, все так же любите ее и хотите помочь ей. Так ли я вас понял? — спросил он, оглянувшись на нее.

— О да, — складывая I/Зонтик/6, ответила Дарья Александровна, — но…

— Нет, — перебил он и невольно, забывшись, что он этим ставит в неловкое положение свою собеседницу, остановился, так что и она должна была остановиться. — Никто больше и сильнее меня не чувствует всей тяжести положения Анны. И это понятно, если вы делаете мне честь считать меня за человека, имеющего сердце. Я причиной этого положения, и потому я чувствую его.

— До тех пор — а это может быть всегда — вы счастливы и спокойны. Да, внешний мир полон для вас угроз, но в сердцах наконец установилась гармония, и это самое ценное. Я вижу по Анне, что она счастлива, совершенно счастлива, она успела уже сообщить мне, — сказала Дарья Александровна, улыбаясь; и невольно, говоря это, она теперь усомнилась в том, действительно ли Анна счастлива.

Но Вронский, казалось, не сомневался в этом.

— Да, да, — сказал он. — Я знаю, что она ожила после всех ее страданий; она счастлива. Она счастлива настоящим. Но я?.. я боюсь того, что ожидает нас… Виноват, вы хотите идти?

— Нет, все равно.

— Ну, так сядемте здесь.

Дарья Александровна села на садовую скамейку в углу аллеи. Он остановился пред ней.

— Я вижу, что она счастлива, — повторил он, и сомнение в том, счастлива ли она, еще сильнее поразило Дарью Александровну. — Но может ли это так продолжаться? Хорошо ли, дурно ли мы поступили, это другой вопрос; но жребий брошен, — сказал он, — и мы связаны на всю жизнь. Мы соединены самыми святыми для нас узами любви. У нас есть ребенок. У нас есть роботы, которые верят, что рядом с нами обрели спокойную и безопасную жизнь. Но закон и все условия нашего положения таковы, что являются тысячи компликаций, которых она теперь, отдыхая душой после всех страданий и испытаний, не видит и не хочет видеть. И это понятно. Но я не могу не видеть. — Вронский рассеянно провел рукой по спине Лупо, отчего робот довольно заурчал.

Долли силилась понять, к чему клонит Вронский.

— Моя дочь, — сказал он вдруг. — Можем ли мы растить ее здесь, в таком положении? И каково ее будущее? За ней будут охотиться всю ее жизнь, всю жизнь на ней будет клеймо повстанца — хотела бы она того или нет, ей просто не оставили выбора. Мы сделали этот выбор за нее, нашими поступками. Могу ли я желать ей такого существования! — сказал он с энергическим жестом отрицания и мрачно-вопросительно посмотрел на Дарью Александровну.

Она ничего не отвечала и только смотрела на него. Он продолжал:

— И завтра родится сын, мой сын, и он тоже испытает на себе последствия нашего выбора, он тоже почувствует всю тягость этого положения. Он станет беглецом, изгоем в обществе, и что хуже всего — если этот лагерь будет обнаружен и уничтожен, мой ребенок будет или убит, или, что еще хуже, его возьмет на воспитание он — Каренин, и он станет Карениным! Вы поймите тягость и ужас этого положения! Я пробовал говорить про это Анне. Это раздражает ее. Она счастлива теперь, приняла то, что видит перед собой, и имеет твердые убеждения относительно вопроса о судьбах роботов. Она наслаждается нашим существованием здесь. И не может посмотреть чуть дальше, чтобы понять, какое будущее мы создаем для себя сейчас. Анна не понимает, и я не могу ей высказать все…

Он замолчал, очевидно, в сильном волнении.

— Да, разумеется, я это понимаю. Но что же может Анна? — спросила Дарья Александровна.

— Это приводит меня к цели моего разговора, — сказал он, с усилием успокаиваясь. — Я очень надеюсь, что смогу оставить эту жизнь и жениться на Анне официально, так, как требуют того общественные приличия.

— Я удивлена услышанным, — ответила Долли. Она посмотрела вокруг и рукой обвела Воздвиженское, — я бы сказала, что вы были так счастливы здесь, возглавляя ваше собственное войско роботов…

— Но они могут служить по-настоящему! Возглавляемые мной! Можете себе представить…

— Служить по-настоящему?

— Да, служить государству, Министерству! — Вронский оглянулся на дом, словно бы желая удостовериться, что Анна не услышит их. — Я готов играть ту роль, в которой выступлю лучше всего, я готов служить Новой России, построенной нашими лидерами. — Долли подняла руку ко рту, но ничего не сказала. — Я построил этот мир в лесах, потому что должен был защитить честь Анны. Но, по правде, у меня нет никаких проблем, нет никаких реальных разногласий с Высшим Руководством, с тем курсом на изменения, которые они стремятся реализовать. Мои разногласия с Алексеем Александровичем носят личный, а не политический характер.

— Но после вашего отъезда… исчезновения… как руководство Министерства позволит вам вернуться? Как позволит Каренин?

— Если Анна попросит, он даст ей развод, я уверен. Муж ее согласен был на развод — тогда ваш муж совсем было устроил это. И теперь, я знаю, он не отказал бы. Он освободил бы ее и дал прощение нам обоим. Стоило бы только написать ему. Он прямо отвечал тогда, что, если она выразит желание, он не откажет. Разумеется, — сказал он мрачно, — это одна из этих фарисейских жестокостей, на которые способны только эти люди без сердца. Он знает, какого мучения ей стоит всякое воспоминание о нем, и, зная ее, требует от нее сообщения. Я понимаю, что ей мучительно, — сказал Вронский с выражением угрозы кому-то за то, что ему было тяжело. — Так вот, княгиня, я за вас бессовестно хватаюсь, как за якорь спасения. Помогите мне уговорить ее писать ему и требовать развода и амнистии!

Он особенно выделил последнее слово, хотя говорил тихо. Лупо, пришедший к ним в середине разговора и теперь довольно сидевший у ног хозяина, услышал все, что сказал Вронский, благодаря чутким аудиосенсорам. Инстинкт выживания подсказал ему, о чем все это: если хозяевам даруют свободу, они, несомненно, должны будут подчиниться законам всеобщей корректировки роботов. Волк низко и протяжно зарычал, но Вронский не заметил этого или сделал вид, что не заметил.

— Употребите ваше влияние на нее, сделайте, чтоб она написала. Я не хочу и почти не могу говорить с нею про это.

— Хорошо, я поговорю. Но как же она сама не думает? — сказала Дарья Александровна, вдруг почему-то при этом вспоминая странную новую привычку Анны щуриться.

И ей вспомнилось, что Анна щурилась, именно когда дело касалось задушевных сторон жизни. «Точно она на свою жизнь щурится, чтобы не все видеть», — подумала Долли.

— Непременно, я для себя и для нее буду говорить с ней, — отвечала Дарья Александровна на его выражение благодарности.

Они оставили Лупо и отправились к дому; волк нырял в курятник и вновь выбегал из него, нюхал короткий грозниевый хвостик Черепашьей Скорлупки. Казалось, что он чувствовал себя лучше в компании роботов, чем рядом с хозяином. Вронский не позвал его с собой.

Глава 11

Застав Долли уже вернувшеюся, Анна внимательно посмотрела ей в глаза, как бы спрашивая о том разговоре, который она имела с Вронским, но не спросила словами.

— Кажется, уж пора к обеду, — сказала она. — Совсем мы не видались еще. Я рассчитываю на вечер. Теперь надо идти одеваться. Я думаю, и ты тоже. Мы все испачкались в грязи, да и наш червеобразный агрессор оставил на платьях следы вонючей желтой крови.

Долли пошла в свою комнату, и ей стало смешно. Одеваться ей не во что было, потому что она уже надела свое лучшее платье; но, чтоб ознаменовать чем-нибудь свое приготовление к обеду, она щеткой обчистила платье, отжала ткань в тех местах, где были самые большие пятна крови, переменила рукавчики и бантик и надела кружева на голову.

— Вот все, что я могла сделать, — улыбаясь, сказала она Анне, которая вошла за ней, чтобы вместе уже пойти к маленькой ветхой палатке, где саркастический механик, работавший также и поваром, накрывал стол.

— Да, мы здесь очень чопорны, — сказала она, как бы извиняясь за простоту обстановки. — Алексей доволен твоим приездом, как он редко бывает чем-нибудь. Он решительно влюблен в тебя, — прибавила она. — А ты не устала?

До обеда не было времени говорить о чем-нибудь. Блюда, вина, сервировка стола — все было чрезвычайно просто; открытые бутыли были расставлены на длинной деревянной столешнице, горели, как в старые времена, свечи, заменившие современные светильники.

После обеда посидели на террасе. Потом стали играть в старинную причудливую игру под названием lawn tennis,[19] к которой Анна и Вронский пристрастились, не имея возможности играть в карты и в отсутствие других развлечений века грозниума.

Игроки, разделившись на две партии — люди против роботов, расстановились на тщательно выровненном и убитом крокетграунде, по обе стороны натянутой сетки с золочеными столбиками. Дарья Александровна попробовала было играть, но долго не могла понять игры, а когда поняла, то так устала, что села и только смотрела на играющих. Партнер ее, Гамамелис, тоже отстала и села рядом; спросив разрешения, она принялась убирать ей волосы. Действие это, столь схожее с заботой собственного робота III класса, заставило Дарью Александровну прослезиться.

Остальные долго продолжали забаву. Анна и Вронский оба играли очень хорошо и серьезно. Они зорко следили за кидаемым к ним мячом, не торопясь и не мешкая, ловко подбегали к нему, выжидали прыжок и, метко и верно поддавая мяч ракетой, перекидывали за сетку. Весловский играл хуже других. Он слишком горячился, но зато весельем своим одушевлял играющих. Его смех и крики не умолкали. Он снял, как и другие мужчины, с разрешения дам, сюртук, и крупная красивая фигура его в белых рукавах рубашки, с румяным потным лицом и порывистые движения так и врезывались в память.

Во время же игры Дарье Александровне было невесело. Ей не нравилось продолжавшееся при этом кокетливое отношение между Васенькой Весловским и Анной. Но, чтобы не расстроить других и как-нибудь провести время, она, отдохнув, опять присоединилась к игре и притворилась, что ей весело. Весь этот день ей все казалось, что она выступает в театре с лучшими, чем она, актерами и что ее плохая игра портит все дело.

Долли приехала с намерением пробыть два дня, если поживется. Но вечером же она решила, что завтра попросит Гамамелис проводить ее домой. Те мучительные материнские заботы, которые она так ненавидела дорогой, теперь, после дня, проведенного без них, представлялись ей уже в другом свете и тянули ее к себе.

* * *

Когда Дарья Александровна в эту ночь легла спать, как только она закрывала глаза, она видела метавшегося по крокетграунду Васеньку Весловского. Что-то в фигуре его, в развязной манере поведения заставляло Долли беспокоиться и даже страдать.

Глава 12

Вронский и Анна провели все лето и часть осени в деревне; они жили как хозяин и хозяйка на своей собственной, спасительной для роботов земле в Воздвиженском, все также не принимая никаких мер для развода. Было между ними решено, что они никуда не поедут; но оба чувствовали, чем долее они жили одни со своей маленькой армией андроидов, в особенности осенью, что они не выдержат этой жизни и что придется изменить ее.

Жизнь, казалось, была такая, какой лучше желать нельзя: был полный достаток, было здоровье, был ребенок, и у обоих были занятия.

Постройка укреплений, медленное совершенствование лагеря — от маленького палаточного городка до хорошо укрепленной фортификации — чрезвычайно занимало Анну. Она не только помогала, но многое и устраивала и придумывала сама.

Но главная забота ее все-таки была она сама — насколько она дорога Вронскому, насколько она может заменить для него все, что он оставил. Алексей Кириллович ценил это, сделавшееся единственною целью ее жизни, желание не только нравиться, но служить ему, но вместе с тем и тяготился теми любовными сетями, которыми она старалась опутать его. Чем больше проходило времени, чем чаще он видел себя опутанным этими сетями, тем больше ему хотелось не то что выйти из них, но попробовать, не мешают ли они его свободе. Если бы не это все усиливающееся желание быть свободным, не иметь сцены каждый раз, как ему надо было проверить, как работают самые дальние системы раннего оповещения об опасности, или провести однодневные учения в одном из полков, Вронский был бы вполне доволен своею жизнью. Роль, которую он избрал, роль предводителя армии роботов, пришлась ему вполне по вкусу (хотя, как признался он Долли, он предпочел бы играть роль в жизни общества, а не за его пределами). Теперь, после того как он прожил так полгода, жизнь эта доставляла ему все возрастающее удовольствие. И дело, все больше и больше занимая и втягивая его, шло прекрасно. Почетные Гости больше не беспокоили лагерь, и даже если агенты Министерства обнаружили его, они ни разу не попытались атаковать.

В конце октября Антипод вернулся из ежедневного рейда вдоль границ с удивительной новостью. В атмосфере строжайшей секретности он доложил Вронскому, что встретился в лесу с невысоким человеком с длинной грязной бородой; одет он был в рваный халат и лапти. Незнакомец возник из ниоткуда и наотрез отказался назвать свое имя. Он сказал только, что желает один на один встретиться с Вронским, чтобы обсудить то, что сам он назвал «альянсом», впрочем, не уточнив, с кем должен был быть заключен этот союз и для каких целей. В конце доклада Антипод назвал место и время встречи: через неделю в лесной сторожке в Кашинском, что в трех верстах.

Было самое тяжелое, скучное в деревне осеннее время, и потому Вронский, готовясь к борьбе, со строгим и холодным выражением, как он никогда прежде не говорил с Анной, объявил ей о своем отъезде. Но, к его удивлению, Анна приняла это известие очень спокойно и спросила только, когда он вернется. Он внимательно посмотрел на нее, не понимая этого спокойствия. Она улыбнулась на его взгляд. Он знал эту способность ее уходить в себя и знал, что это бывает только тогда, когда она на что-нибудь решилась про себя, не сообщая ему своих планов. Он боялся этого; но ему так хотелось избежать сцены, что он сделал вид и отчасти искренно поверил тому, чему ему хотелось верить, — ее благоразумию.

— Надеюсь, ты не будешь скучать?

— Надеюсь, — сказала Анна. — Мы с Андроидом Карениной вяжем стяги для войск. Нет, я не буду скучать.

«Она хочет взять этот тон, и тем лучше, — подумал он, — а то все одно и то же».

И так и не вызвав ее на откровенное объяснение, он уехал на встречу. Это было еще в первый раз с начала их связи, что он расставался с нею, не объяснившись до конца. С одной стороны, это беспокоило его, с другой стороны, он находил, что это лучше. «Сначала будет, как теперь, что-то неясное, затаенное, а потом она привыкнет. Во всяком случае, я все могу отдать ей, но не свою мужскую независимость», — думал он.

Глава 13

Константин Дмитриевич Левин стоял на пороге давно оставленной охотничьей сторожки; двери ее были покрыты ржавчиной и скрипели, но внутри по-прежнему хранились три огромных Охотничьих Медведя, погруженных в Спящий Режим. Готовые к немедленной атаке, они стояли с поднятыми грубо сработанными лапами. Левин вновь посмотрел на дорожку, ведшую к домику, и наконец пришел к выводу, что поездка эта была глупой затеей, о чем и говорила Кити; но только он вышел из сторожки и направился к своей коляске, как услыхал отдаленный грохот в лесу; он увидал, как затряслись деревья и из-за них показался грубо сработанный боевой скафандр, сопровождаемый военным роботом III класса, который был сделан по образу и подобию огромного серого волка. Роботы остановились, с громким скрипом распахнулась дверца скафандра, и из недр машины показалась щеголеватая фигура Алексея Кирилловича Вронского.

— Константин Дмитриевич! Рад встрече! — крикнул Вронский, выбравшись из кабины робота. — Полагаю, я имел удовольствие познакомиться с вами… у княжны Щербацкой, — сказал он, подавая Левину руку.

— Да, я хорошо помню эту нашу встречу, — ответил Левин; залившись краской, он тут же отвернулся от собеседника и принялся разглядывать спящих Охотничьих Медведей.

Времена, когда они оба ухаживали за Кити, были уже давно позади, но боль и смущение захватили Левина с такой же силой, с какой мучили его в те дни. Он тут же обратился к настоящему.

— Зачем вы захотели встретиться со мной?

— Я захотел? Нет, здесь какая-то ошибка, — возразил Вронский, подозрительно дергая себя за усы. — Вы хотите сказать, что это не вы вызвали меня сюда?

Вдруг Лупо зарычал и принялся оглядываться, оскалившись. Через мгновение Левин и Вронский увидали, что стало причиной беспокойства чуткого робота: низкорослый мужчина с длинной бородой, спутанной и грязной, вышел к ним навстречу в столь же грязном, засаленном лабораторном халате.

— Меа culpa, mea culpa, — пробормотал странный персонаж, выстреливая слова с чрезвычайной скоростью, — моя фамилия Федоров, и, боюсь, что именно я придал этой встрече некоторую двусмысленность. Но едва ли я мог отправить вам обоим сообщение с сердечной просьбой о встрече с одним из представителей Сообщества Неравнодушных Ученых.

— СНУ! — вскрикнул Вронский, через секунду потрескивающий огненный хлыст устремился к Федорову; но смертоносное жало его, казалось, даже не коснулось маленького человечка или если и коснулось, то не причинило ему никакого вреда.

— Ну, ну, — сказал на это человек в халате, словно бы наказывая расшалившегося малыша. — Вряд ли я могу просить вас разоружиться, но, уверяю, беседа наша пойдет куда более ровно, если вы воздержитесь от такого воинственного поведения. На мне сейчас большое количество защитной одежды и белья, созданного с помощью технологий, которые ушли на несколько поколений вперед любых других, которые вам доступны. «Будь всегда готов», — таков девиз нашего маленького сообщества.

Левин внимательно посмотрел на Федорова.

— Что конкретно вы хотите от нас?

— Каждый из вас, по своей собственной причине, является теперь таким же врагом Министерства, как и мы. Вы наконец пришли к пониманию того, о чем мы знали давно: что наши добрые защитники на самом деле не добрые и не защитники. Скоро вся Россия узнает об этом, и ей нужны будут новые лидеры.

Странный маленький человек повернулся к Левину и, глядя ему в глаза, произнес:

— Мы просим вас отправиться в Москву вместе с вашей женой и ждать там того момента, когда вы понадобитесь.

Вронский ухмыльнулся и сказал насмешливо:

— Вы предлагаете нам вступить в сговор с самыми страшными преступниками в российской истории?

— Да, — отозвался Левин, — как можем мы пойти на это?

— Вы пойдете на это, зная, что мы не совершали ни одного из тех ужасных терактов, что приписывает нам Министерство. Да, мы массово покинули государственные лаборатории, потому что нам не были по нраву те приказы, что спускались сверху. Надзиратели требовали прекращения технологического прогресса, чтобы наука сделала шаг назад, вместо того чтобы идти вперед. Но мы никогда не совершали преступлений против людей.

Человечек подался вперед, глаза его увлажнились от слез:

— Ни одного преступления. Эмоциональные мины, сбои программ у роботов — все это сделало само Министерство. И если вы будете защищать кого-то, то вам нужно знать, от чего их защищать.

Вронский фыркнул и покачал головой, но Левин задрожал, словно человек, услышавший голос Господа. Он увидел, как слезы покатились по запачканному лицу Федорова.

— Прошу прощения за то, что так расчувствовался, — сказал он, — но мы потеряли уже целое поколение в тщетных попытках что-то изменить, и теперь я смотрю на вас, на двух гордых россиян, и чувствую одно — надежду.

«Ба-бах!»

Лес взорвался огнем.

— О, нет — вскрикнул Федоров, — эмоциональная мина! Я должен был это предусмотреть!

«Ба-бах!» — вторая мина взорвалась между деревьев, огромный дуб с ужасающим треском раскололся на части и рухнул на землю; его листья трепетали в огне. Левин, Вронский и Федоров пригнулись и закрыли уши руками, чтобы спастись от нарастающего рева взрывов.

— Это из-за меня! — крикнул Федоров. — Я почувствовал надежду, я…

«Ба-бах!» — третий взрыв, самый громкий, повалил тяжелую Оболочку Вронского и сорвал крышу с охотничьего домика. Левин на мгновение увидал головы Медведей, их оскаленные морды сверкали в свете огня; затем где-то вверху отломилась горящая ветка и с треском рухнула ему на спину.

— Ох! — застонал он в ужасных муках, и Вронский навалился на него, причиняя нестерпимую боль, но гася собою пламя. Левин беспомощно вскрикнул, а Вронский громко закричал Федорову:

— Это ловушка! Вы заманили нас в ловушку! Что вы наделали? Вы убили его!

— Я не провоцировал этой атаки! — крикнул Федоров, поднимаясь на ноги.

— Но я все еще надеюсь, и надежда эта провоцирует новые взрывы, — простонал Левин, обнимая сам себя обожженными руками; он сел и уставился на Федорова — тот выхватил кинжал и вонзил его себе в сердце. Левин открыл рот; человек из СНУ вскрикнул и подался вперед, погружая лезвие в грудь до рукоятки. Больше не слышно было разрывов, только жутко трещал пылающий лес.

— Запомните эти слова, — произнес Федоров со стиснутыми зубами, падая на колени, — арьергардный… бой…

— Арьергардный… — повторил Левин, словно загипнотизированный.

— …бой, — пробормотал Вронский.

Глава 14

Вронский приехал на эту тайную встречу в охотничьем домике по причине того, что был увлечен, как все тщеславные мужчины, предоставляющеюся возможностью приключений — как пьяница, однажды глотнувший вина и с тех пор вновь и вновь активирующий заветную II/Бутылку/4. Он приехал сюда потому еще, что ему было скучно в деревне и нужно было заявить свои права на свободу пред Анной. Но он никак не ожидал, что разговор этот так заинтересует и взволнует его и что он так хорошо покажет себя во время этой тайной беседы в лесу.

Похоронив тело посланца СНУ в круглой воронке в ста шагах от охотничьего домика, Левин и Вронский остановились, чтобы выкурить по сигаре и обсудить последние необыкновенные события, участниками которых они стали. Они говорили в спокойной манере — со стороны могло показаться, что между собой беседуют два старинных друга и союзника, позабывших о своем противостоянии в прошлом, но на деле Левин не упомянул о том, что его робот-компаньон все еще жив и трудится на табачной фабрике; а Вронский не рассказал о своей нежно лелеемой мечте — о том, что, если бы он только смог убедить Анну взглянуть на ситуацию «с верной стороны», они бы тотчас и навсегда покинули повстанческий лагерь.

Так за сигарами и продолжался их разговор, когда Лупо получил сообщение и в ту же секунду вывел его на экран.

Письмо было от Анны. Еще прежде чем он прочел послание, он уже знал его содержание. Предполагая, что встреча в лесу кончится в пять дней, он обещал вернуться в пятницу. Нынче была суббота, и он знал, что содержанием сообщения были упреки в том, что он не вернулся вовремя.

Содержание было то самое, как он ожидал, но форма была неожиданная и особенно неприятная ему. Высветившееся лицо Анны было красным, она горько говорила:

«Ани очень больна, Плацебо (списанный робот, когда-то принадлежавший знаменитому доктору) говорит, что может быть воспаление. Я одна теряю голову. Я ждала тебя третьего дня, вчера и теперь посылаю узнать, где ты и что ты? Я сама хотела ехать, но раздумала, зная, что это будет тебе неприятно. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать».

Вронский снова просмотрел сообщение, чтобы убедиться, что понял его верно, и снова он увидал умоляющее лицо Карениной. Дай ответ какой-нибудь, чтоб я знала, что делать.

Ребенок болен, а она сама хотела ехать. Дочь больна, и этот враждебный тон.

Возбуждающий выброс адреналина после встречи в лесу и та мрачная, тяжелая любовь, к которой он должен был вернуться, поразили Вронского своею противоположностью. Но надо было возвращаться, и он, простившись с Левиным, уехал к себе.

Глава 15

Перед отъездом Вронского на встречу, обдумав то, что те сцены, которые повторялись между ними при каждом его отъезде, могут только охладить, а не привязать его, Анна решилась сделать над собой все возможные усилия, чтобы спокойно переносить разлуку с ним. Но тот холодный, строгий взгляд, которым он посмотрел на нее, когда пришел объявить о своем отъезде, оскорбил ее, и еще он не уехал, как спокойствие ее уже было разрушено.

В одиночестве потом обдумывая этот взгляд, который выражал право на свободу, она пришла, как и всегда, к одному — к сознанию своего унижения.

— Он имеет право уехать когда и куда он хочет, — жаловалась она Андроиду Карениной. — Не только уехать, но оставить меня. Он имеет все права, я не имею никаких. Но, зная это, он не должен был этого делать.

Вместе они бежали из Петербурга, вместе построили Воздвиженское на обломках старого, заброшенного имения. Но теперь он был далеко, исполняя роль мчащегося вперед предводителя мятежников, а она вынуждена была ждать его в холодном одиночестве осени.

— Однако что же он сделал?.. Он посмотрел на меня с холодным, строгим выражением. Разумеется, это неопределимо, неосязаемо, но этого не было прежде, и этот взгляд многое значит, — заключила она, обращаясь к Андроиду Карениной, которая мягко расчесывала ее длинные распущенные волосы. — Этот взгляд показывает, что начинается охлаждение.

И хотя она убедилась, что начинается охлаждение, ей все-таки нечего было делать, нельзя было ни в чем изменить своих отношений к нему. Точно так же как прежде, одною любовью и привлекательностью она могла удержать его. И так же как прежде, занятиями днем и галеновою капсулой по ночам она могла заглушать страшные мысли о том, что будет, если он разлюбит ее. Правда, было еще одно средство: не удерживать его, — для этого она не хотела ничего другого, кроме его любви, — но сблизиться с ним, быть в таком положении, чтоб он не покидал ее.

Это средство было развод с Карениным; но что хуже всего, это значило, что в Министерство необходимо будет отправить гонца с прошением, тем самым обнаружив местоположение повстанческого лагеря; это также значило, что они прекратят борьбу и будут просить о помиловании. И, конечно же, это значило, что они предадут своих роботов III класса, хотя об этом Анна не могла даже и помыслить.

В таких раздумьях она провела без него пять дней, те самые, которые он должен был находиться в лесу. Но на шестой день его отсутствия она почувствовала, что уже не в силах ничем заглушать мысль о нем и о том, что он там делает. В это самое время дочь ее заболела. Анна взялась ходить за нею, но и это не развлекло ее, тем более что болезнь не была опасна. Как она ни старалась, она не могла любить эту девочку, а притворяться в любви она не могла. К вечеру этого дня, оставшись одна, Анна почувствовала такой страх за него, что решилась ехать в город, но, подумав хорошенько, написала то противоречивое сообщение, которое получил Вронский, и, не перечитав его, послала Лупо.

На другое утро она получила его ответ и раскаялась в своем сообщении. Она с ужасом ожидала повторения того строгого взгляда, который он бросил на нее, уезжая, особенно когда он узнает, что девочка не была опасно больна. Но все-таки она была рада, что написала ему. Теперь Анна уже признавалась себе, что он тяготится ею, что он с сожалением бросает свою свободу, чтобы вернуться к ней, и, несмотря на то, она рада была, что он приедет. Пускай он тяготится, но будет тут с нею, чтоб она видела его, знала каждое его движение.

Она сидела в гостиной, под лампой, и читала, прислушиваясь к звукам ветра на дворе и ожидая каждую минуту приезда Вронского. В доме было тихо, повсюду в имении, населенном роботами, царил холод гробового молчания; машины, погруженные в ночной Спящий Режим, не издавали ни звука. Только один, единственный робот во всем Воздвиженском оставался рядом с человеком — это была Андроид Каренина; она принесла чай, разогретый внутри ее грозниевого корпуса.

Наконец Анна услышала на крыльце знакомое «бум-бум» Фру-Фру Второй, которая обивала с огромных лап налипшую в дороге грязь. Андроид Каренина посмотрела на дверь и сверкнула глазами. Анна, вспыхнув, встала, но, вместо того чтоб идти вниз, как она прежде два раза ходила, она остановилась. Ей вдруг стало стыдно за свой обман, но более всего страшно за то, как он примет ее. Чувство оскорбления уже прошло; она только боялась выражения его неудовольствия.

Она вспомнила, что дочь уже второй день была совсем здорова. Ей даже досадно стало на нее за то, что она оправилась как раз в то время, как было послано сообщение. Потом она вспомнила его, что он тут, весь, со своими руками, глазами. Она услыхала его голос. И, забыв все, радостно побежала ему навстречу.

— Ну, что Ани? — робко сказал он снизу, глядя на сбегавшую к нему Анну.

Он сидел на стуле и стаскивал теплый сапог.

— Ничего, ей лучше.

— А ты? — сказал он, отряхиваясь.

Она взяла его обеими руками за руку и потянула ее к своей талии, не спуская с него глаз.

— Ну, я очень рад, — сказал он, холодно оглядывая ее, ее прическу, ее платье, которое он знал, что она надела для него.

Все это нравилось ему, но уже столько раз нравилось! И то строго-каменное выражение, которого она так боялась, остановилось на его лице.

— Ну, я очень рад. А ты здорова? — сказал он, отерев платком мокрую бороду и целуя ее руку.

«Все равно, — думала она, — только бы он был тут, а когда он тут, он не может, не смеет не любить меня».

Вечер прошел счастливо и весело. Он рассказал про встречу в лесу, про Федорова, про эмоциональные бомбы. И Анна умела вопросами вызвать его на то самое, что веселило его, — на его успех. Она рассказала ему все, что интересовало его дома. И все сведения ее были самые веселые.

Но поздно вечером, когда они остались одни, Анна, видя, что она опять вполне овладела им, захотела стереть то тяжелое впечатление взгляда за сообщение. Она сказала:

— А признайся, тебе досадно было получить сообщение, и ты не поверил мне?

Только что она сказала это, она поняла, что, как ни любовно он был теперь расположен к ней, он этого не простил ей.

— Да, — сказал он. — Послание было такое странное. То Ани больна, то ты сама хотела приехать.

— Это все было правда.

— Да я и не сомневаюсь.

— Нет, ты сомневаешься. Ты недоволен, я вижу.

— Ни одной минуты. Я только недоволен, это правда, тем, что ты как будто не хочешь допустить, что есть обязанности…

— Обязанности таскаться где ни попадя, пить и курить вместе с Левиным в охотничьем домике…

— Но не будем говорить, — сказал он.

— Почему же не говорить? — сказала она.

— Я только хочу сказать, что могут встретиться дела необходимые. Если мы по-прежнему будем жить в повстанческом лагере, противостоящем Министерству, в логове пришельцев, то всегда будут дела и опасные выезды из дома. Но разве ты не знаешь, что я не могу без тебя жить?

— А если так, — сказала Анна вдруг изменившимся голосом, — то ты тяготишься этою жизнью… Да, ты приедешь на день и уедешь, как поступают…

— Анна, это жестоко. Я всю жизнь готов отдать…

Но она не слушала его.

— Если тебя еще приглашают куда-нибудь, то и я поеду. Если ты отправишься осматривать укрепления, то и я с тобой. Я не останусь здесь. Или мы должны разойтись, или жить вместе.

Вронский увидел наконец возможность высказать свои желания, рассказать Анне о той дороге жизни, которой уже давно мечтал пойти.

— Тогда, возможно, вполне возможно, что этот созданный нами мир не долго еще простоит.

Андроид Каренина знала прежде своей хозяйки, к чему приведет этот разговор. Она аккуратно поставила чайные принадлежности на столик, и, похлопав по коленям, позвала в раскрытые объятия Лупо. Его серебристая шкура была в черных подпалинах от разорвавшихся эмоциональных мин. Гордый волк поднялся и пошел к Андроиду Карениной.

Андроид Каренина знала прежде своей хозяйки, к чему приведет этот разговор. Она, похлопав по коленям, позвала Лyпo в раскрытые объятия

— Если мы только попросим о помиловании — попросим Министерство простить нас, а твоего мужа дать тебе развод. Ты и я будем вместе… навсегда. Мы будем частью будущего нашего народа. Мы поженимся и войдем в общество, вместо того чтобы валяться на задворках его в грязи.

— Вместе… — медленно произнесла Анна. Голова ее кружилась; неожиданно все ее желания сосредоточились на одном — как можно скорее решить этот вопрос.

— Ведь ты знаешь, что это одно мое желанье. Но для этого…

Анна опустила голову и вздохнула.

— Надо развод. Я напишу ему сообщение сегодня вечером. Я вижу, что я не могу так жить… Но завтра я поеду с тобой осматривать укрепления.

— Точно ты угрожаешь мне. Да я ничего так не желаю, как не разлучаться с тобою, — улыбаясь, сказал Вронский.

Но не только холодный, злой взгляд человека преследуемого и ожесточенного блеснул в его глазах, когда он говорил эти нежные слова.

Она видела этот взгляд и верно угадала его значение. «Если так, то это несчастие!» — говорил этот его взгляд. Это было минутное впечатление, но она никогда уже не забыла его.

Анна продиктовала сообщение мужу, прося его о разводе и умоляя об амнистии для нее и графа Вронского. Ответ пришел почти сразу же — в нем говорилось только, что прошение их будет рассмотрено при одном условии.

Когда пришло время, Лупо сел и, словно солдат на посту, уставился прямо перед собой; Андроид Каренина слегка наклонила голову, не желая создавать лишние сложности для своей хозяйки. Вронский и Анна переглянулись… посмотрели на своих роботов-компаньонов и в следующее мгновение бросились к ним…

* * *

Анна вместе с Вронским переехала в Москву. Ожидая каждый день ответа Алексея Александровича и вслед за тем развода, они поселились теперь супружески вместе.

Часть седьмая

ПУСТОЕ МЕСТО

Глава 1

Алексей Александрович решил отсрочить решение судьбы Карениной и Вронского, но на самом деле решение это принимало его Лицо. Вновь злобное, нашептывающее недобрые мысли привидение, поселившееся в голове, сочло весьма удобным оставить вопрос открытым, чтобы как можно дольше мучить Каренина.

Спустя несколько месяцев после возвращения в Москву Вронский и Каренина так и не услышали ни слова от Министерства в ответ на их просьбу об амнистии — они продолжали ждать, страдая от давящей тишины.

Все нарастающее недовольство Алексея Александровича сказывалось не только на Анне и Вронском. Вся Россия страдала вместе с ними.

* * *

Ко времени, когда вслед за роботами III класса были конфискованы машины II класса, Левины уже три месяца жили в Москве. Кити предпочла бы провести время своего вынужденного заточения в семейном доме, расположенном на склоне грозниевой шахты в Покровском, но Левин хотел сдержать обещание, данное умирающему Федорову, и потому переехал с семьей в город.

И все же он не пытался диктовать жене, что было бы лучше для них обоих; скорее, он увлек ее своей горячей решительностью в вопросах поддержки растущего недовольства реформами, которые проводило Министерство по всей России. Страстность речей мужа полностью убедила Кити. С некоторым чувством неловкости они называли будущее России (будущее, в котором настрадавшиеся роботы-компаньоны вернутся наконец домой) «Золотой Надеждой»; проникнутые романтическими мечтаниями, они гордились своей решительностью претворить желаемое в действительность.

Уже давно прошел тот срок, когда, по самым верным расчетам людей, знающих эти дела, Кити должна была родить; а она все еще носила, и ни по чему не было заметно, чтобы время было ближе теперь, чем два месяца назад. И Долли, и мать, и в особенности Левин, без ужаса не могший подумать о приближавшемся, начинали испытывать нетерпение и беспокойство; доктор, чей надежный II/Прогнозис/М4 был изъят Солдатиками, тоже беспокоился, если не сказать больше; одна Кити чувствовала себя совершенно спокойною и счастливою. Она теперь ясно сознавала зарождение в себе нового чувства любви к будущему, отчасти для нее уже настоящему ребенку и с наслаждением прислушивалась к этому чувству. Он теперь уже не был вполне частью ее, а иногда жил и своею независимою от нее жизнью. Часто ей бывало больно от этого, но вместе с тем хотелось смеяться от странной новой радости.

Одно, что портило ей прелесть этой жизни, было то, что муж ее был не тот, каким она любила его и каким он бывал в деревне. Она любила его спокойный, ласковый и гостеприимный тон в деревне. В городе же он постоянно был настороже, уверенный, что в любой момент друг или незнакомец позовет его на борьбу, вымолвив загадочный пароль, который открыл ему Федоров. Там, в деревне, он, очевидно зная себя на своем месте, никуда не спешил и никогда не бывал не занят. Здесь, в городе, он постоянно торопился, страшась быть разоблаченным, скрывал свои самые сокровенные мысли и беспокойно вглядывался в глаза незнакомцев. Он словно боялся пропустить что-то, и делать ему было нечего. И ей было жалко его.

Но она видела его не извне, а изнутри; она видела, что он здесь не настоящий; иначе она не могла определить себе его состояние. Иногда она в душе упрекала его за то, что он не умеет жить в городе: иногда же сознавалась, что ему действительно трудно было устроить здесь свою жизнь так, чтобы быть ею довольным.

В самом деле, что ему было делать? В карты он не любил играть. В клуб не ездил. Наглядным примером этого для Кити было то, что Левин, всю жизнь ненавидевший клубы, которые так часто посещал Степан Аркадьич со своими друзьями, решил ездить туда. Если где-то и существовали «попутчики», то найти их можно было именно там, считал он. Кити ничего не оставалось, как благословить мужа. С веселыми мужчинами вроде Облонского водиться, она уже знала теперь, что значило… это значило пить и ехать после питья куда-то. Она без ужаса не могла подумать, куда в таких случаях ездили мужчины. Ездить в свет? Но она знала, что для этого надо находить удовольствие в сближении с женщинами молодыми, и она не могла желать этого. Сидеть дома с нею, с матерью и сестрами? Но, как ни были ей приятны и веселы одни и те же разговоры, она знала, что ему должно быть это скучно. И это никак не приблизило бы их Золотую Надежду. Что же ему оставалось делать?

Одна выгода этой городской жизни была та, что ссор здесь, в городе, между ними никогда не было. Оттого ли, что условия городские другие, или оттого, что они оба стали осторожнее и благоразумнее, в Москве у них не было ссор из-за ревности, которых они так боялись, переезжая в город.

В этом отношении случилось даже одно очень важное для них обоих событие, именно встреча Кити с Вронским. Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная мать Кити, всегда очень ее любившая, пожелала непременно видеть ее. Кити, никуда по своему положению не ездившая, поехала с отцом к почтенной старухе и встретила у нее Вронского. Она при этой встрече могла упрекнуть себя только в том, что на мгновение, когда узнала его — в штатском платье, без огненного хлыста на бедре и огромного серого волка у ног — у ней прервалось дыхание, кровь прилила к сердцу, и яркая краска, она чувствовала это, выступила на лицо. Но это продолжалось лишь несколько секунд. Еще отец, нарочно громко заговоривший с Вронским, не кончил своего разговора, как она была уже вполне готова смотреть на него, говорить с ним, если нужно, точно так же, как она говорила с княгиней Марьей Борисовной, и главное, так, чтобы все до последней интонации и улыбки было одобрено мужем, которого невидимое присутствие она как будто чувствовала в эту минуту. Она сказала с ним несколько слов, разговор был пустой, ни о чем. Вронский рассказал ей в деталях о необыкновенной встрече у охотничьего домика, но вряд ли могла она показать в обществе, что знает об этом необыкновенном происшествии. Вместо этого она быстро отвернулась к княгине Марье Борисовне и ни разу не взглянула на него, пока он не встал, прощаясь; тут она посмотрела на него, но, очевидно, только потому, что неучтиво не смотреть на человека, когда он кланяется.

Только тогда она набралась мужества начать разговор шепотом — их объединял большой секрет, общее знание о зарождающейся Новой России.

— Как вы решились вернуться в общество? — в интонациях ее угадывалась надежда на то, что просьба об амнистии, поданная в Министерство, была всего лишь предлогом, отвлекающим маневром, и что Вронский, на самом деле, был в Москве по тем же причинам, что и Левин: он ждал подходящей возможности, чтобы выступить против власти.

— Мы с Анной Аркадьевной хотим одного — загладить вину за совершенные тяжкие преступления, — сказал он громко, чтобы могла услышать княгиня Марья Борисовна. Пожилая дама согласно кивнула. — Мы избавились от наших роботов III класса, как того требует закон, и подали прошение об амнистии в Министерство. Мои знания и умения, конечно же, пригодятся на службе Новой России.

Кити не могла угадать, где Вронский говорил неправду, чтобы успокоить старую княгиню, а где раскаяние его было искренним. Как и раньше, для нее он оставался загадкой. Она была особенно благодарна отцу за то, что он ничего не сказал об этой встрече с Вронским, когда они уже отправились домой. Но Кити видела по особенной нежности его после визита, во время обычной прогулки, что он был доволен ею. Она сама была довольна собою, никак не ожидая, чтобы у нее нашлась эта сила задержать где-то в глубине души все воспоминания прежнего чувства к Вронскому и не только казаться, но и быть к нему вполне равнодушною и спокойною.

Левин покраснел гораздо больше ее, когда она сказала ему, что встретила Вронского у княгини Марьи Борисовны. Ей очень трудно было сказать это ему, но еще труднее было продолжать говорить о подробностях встречи, так как он не спрашивал, а только, нахмурившись, смотрел на нее.

Правдивые глаза сказали Левину, что она была довольна собою, и он, несмотря на то, что она краснела, тотчас же успокоился и стал расспрашивать ее, чего только она и хотела. Когда он узнал все, даже до той подробности, что она только в первую секунду не могла не покраснеть, но что потом ей было так же просто и легко, как с первым встречным, Левин совершенно повеселел и сказал, что очень рад этому.

— Но есть еще кое-что, — добавила она. — Кое-что, о чем мы должны поговорить. Это касается нашей Золотой Надежды.

Они прислонились друг к другу головами, муж и жена, соратники, чтобы обдумать новые сложности, которые появились на их пути вместе с информацией, полученной от Вронского. Если граф действительно оставил свой повстанческий лагерь и отказался от вольнодумства, то возникла новая опасность — он мог рассказать в Министерстве все, что знает о Кити и Левине и их тайнах.

— Я буду искать встречи с Вронским, чтобы переговорить с ним, и после этого вместе, ты и я, обсудим, как действовать дальше, — ответил Левин, сделав ударение на слове «вместе», словно бы желая убедить Кити в том, что она безупречно держалась при разговоре с Вронским.

— Я скучаю по своему роботу-компаньону, — вздохнула Кити.

— И я, любимая. И я.

Глава 2

Левин приехал в клуб в самое время. Вместе с ним подъезжали гости и члены. Левин не был там очень давно, с тех пор как он еще по выходе из университета жил в Москве и ездил в свет. Он помнил клуб, внешние подробности его устройства, но совсем забыл то впечатление, которое он в прежнее время испытывал. Но только что въехав на широкий полукруглый двор и слезши с извозчика; только что он увидал в швейцарской калоши и шубы членов, сообразивших, что менее труда снимать калоши внизу, чем вносить их наверх; только что он услыхал таинственный, предшествующий ему I/Звонок/6 и увидал, входя по отлогой ковровой лестнице, медленно вращавшуюся поблескивающую I/Статую/9 на площадке, незаметно сканирующую и распознающую каждого нового гостя, — Левина охватило давнишнее впечатление клуба, впечатление отдыха, довольства и приличия.

Разница была, конечно, в том, что в былые времена картину дополняли десятки роботов II класса. Этим вечером не было слышно гула моторчиков, этого монотонного гудения механических рабов. Не было II/Швейцара/97, который бы аккуратными движениями манипулятора снял с него шляпу, не было II/Лакея/6, который бы поинтересовался его именем, а затем громко объявил его через динамики Речесинтезатора, когда бы он вошел в главный зал. Вместо этого толстый и неприветливый мужик в плохо сидевшем на нем жилете проворчал что-то в знак приветствия и указал грубым большим пальцем на лестницу.

Пройдя первую проходную залу с ширмами и направо перегороженную комнату, где сидит фруктовщик, Левин, перегнав медленно шедшего старика, вошел в шумевшую народом столовую.

Он прошел вдоль почти занятых уже столов, оглядывая гостей. То там, то сям попадались ему самые разнообразные, и старые и молодые, и едва знакомые и близкие, люди. Ни одного не было сердитого и озабоченного лица. Все, казалось, оставили в швейцарской с шапками свои тревоги и заботы и собирались неторопливо пользоваться материальными благами жизни.

— А! что ж опоздал? — улыбаясь, сказал князь, подавая ему руку через плечо. — Что Кити? — прибавил он, поправляя салфетку, которую заткнул себе за пуговицу жилета.

— Ничего, здорова; они дома обедают.

— А иди к тому столу да занимай скорее место, — сказал князь и, отвернувшись, осторожно принял тарелку с ухою из угря.

Константин Дмитрич сел, и раздражающего вида молодой мужик принес миску супа, небрежно расплескивая горячее содержимое — часть его пролилась Левину на колени. Он скривился от боли и раздражения; идеальное, гироскопически поддерживаемое балансирующее устройство внутри робота-лакея II класса никогда не допустило бы такой небрежности. Но остальные гости только посмеялись над произошедшим, и Левин понял, что точка зрения, которой придерживались в этом клубе — или, по крайней мере, точка зрения, озвученная теми, кто хотел, чтобы их услышали, когда они произносили правильные мысли, — кардинально отличалась от его собственной.

Здесь было принято считать, что качество жизни в России возросло многократно после исчезновения этих «противных» роботов, которые вечно сновали под ногами и вызывали только смущение и раздражение.

— За человечество! — сказал князь и поднял бокал.

— За Новую Россию! — откликнулся Свияжский.

— Левин, сюда! — крикнул несколько дальше добродушный голос.

Это был Туровцын. Он сидел с молодым военным, и подле них были два перевернутых стула. Левин с радостью подошел к ним. Он и всегда любил добродушного кутилу Туровцына, — с ним соединялось воспоминание объяснения с Кити, — но нынче добродушный вид его был Левину особенно приятен.

Быть может… Левин сощурил глаза и вдруг почувствовал, как сердце бешено забилось в груди… С наигранной небрежностью Левин подошел к старому другу, улыбаясь и поглаживая бороду. Пододвинув свой стул к Туровцыну, он, жарко дыша ему в ухо, пробормотал одно-единственное слово:

— Арьергардный.

— А? — громко ответил на это Туровцын; глаза его загорелись.

Сердце Левина забилось еще быстрее, в ушах стучала кровь. Мог ли это быть он? Разделил ли он Золотую Надежду? Кто бы мог подумать, что это окажется глупый Туровцын!

— Арьергардный? — повторил он еще громче, его глаза сияли нетерпеливым весельем, словно ожидая концовки этого забавного разговора.

Левин отпрянул и, запинаясь, произнес:

— А… я думал… но, не важно, не важно. Я ничего такого не говорил.

— Ну, хорошо, — ответил Туровцын, — тогда держите. Он вручил Левину две пары очков. — Это вам и Облонскому. Он сейчас будет. А, вот и он.

— Ты только что приехал? — сказал Облонский, быстро подходя к ним. — Здорово. Пил водку? Ну, пойдем.

Левин встал и пошел с ним к большому столу, уставленному водками и самыми разнообразными закусками. Казалось, из двух десятков закусок можно было выбрать, что было по вкусу, но Степан Аркадьич потребовал какую-то особенную, и раздражительный молодой лакей принес требуемое. Они выпили по рюмке и вернулись к столу.

— А! вот и они! — в конце уже обеда сказал Степан Аркадьич, перегибаясь через спинку стула и протягивая руку шедшему к нему Вронскому с высоким гвардейским полковником.

В лице Вронского светилось тоже общее клубное веселое добродушие. Он облокотился на плечо Степану Аркадьичу, что-то шепча ему, и с тою же веселою улыбкой протянул руку Левину.

— Очень рад встретиться, — сказал он и подмигнул, — по крайней мере, Левину показалось, что он сделал это, — прошло много времени с нашей последней встречи.

— Да, да, — ответил Константин Дмитрич.

В следующее мгновение стол сотряс взрыв хохота — Облонский рассказал о старом мужике, который заменил I/Повара/98 и бросался помоями. Левин решил, что настал подходящий момент. Он наклонился вперед, и, положив руку на предплечье Вронского, шепнул ему кодовое слово, которое они вместе слышали от Федорова.

— Арьергардный…

Казалось, что слово, сверкая, долго висело между ними в воздухе, и все это время Левин пытался отыскать признаки жизни в безразличном выражении лица Вронского. Но граф не шепнул в ответ: «бой». Вместо этого он весело засмеялся, покрутил ус и отвернулся.

Левин тоже отвернулся. Его худшие опасения подтвердились: сопротивление, если оно действительно существовало, не могло причислить Алексея Кирилловича к своим сторонникам. Но чем грозило это Левину? Что он должен был делать? Он хотел, чтобы у него были все средства для проведения полного анализа ситуации, он не в первый раз уже жалел, что рядом нет преданного Сократа, который дал бы совет.

— Что ж, мы закончили? — спросил Степан Аркадьич, вставая. — Так пойдем.

Глава 3

Облонский, словно под музыку волшебной дудочки, привел их к столам. I/Игральные кости/55 дрожали, выбрасывались и танцевали, быстро двигаясь по алгоритмическому шаблону на столе, покрытом зеленым ацетатом. Одним игрокам они приносили маленькие победы, другим — разочарование.

Облонскому везло, и он был чрезвычайно рад этому.

— Возможно, Маленький Стива был моей черной меткой все эти годы! — объявил он радостно, вызвав этим веселье среди соседей-игроков и меланхоличное презрение Левина.

Облонский снова зажал в кулаке I/Кости/55 в надежде пополнить быстрорастущую кучу рублей на столе, когда в комнату решительно вошла группа худых, высокоскулых людей-которые-на-самом-деле-не-были-людьми.

— Ах! — вырвалось у Степана Аркадьича; только легкая тень страха пробежала по его обычно веселому лицу. — Господа. Точнее, господа роботы, если мне простят мою смелость и позволят исправиться.

— Можем ли мы пригласить вас к столу, чтобы сыграть вместе? — нашелся Вронский.

— Никак нет, ваше превосходительство, — ответил самый высокий из машин-людей, носивший что-то вроде неопрятной двухдневной щетины; Левин изумился тому, как хорошо она была исполнена. — Мы здесь для того, чтобы изъять эти устройства.

Один из Солдатиков выступил вперед и протянул руку. Стива с широко раскрытыми от изумления глазами положил I/Кости/55 ему на ладонь; она была розового цвета — совсем как настоящая.

— Подождите… если бы я мог… Постойте… — запротестовал старый князь; его начало трясти. — Неужели в Новой России нет более места для небольшой партийки в кругу друзей?

— Запрещена не азартная игра, а технологии, — машина-человек говорил очень быстро. — У России есть враги, их сейчас больше, чем когда-либо. Враги за ее пределами, враги внутри страны. Открытое распространение технологий опасно и не может более получать одобрения.

Лицо Солдатика внезапно задрожало и покрылось пятнами, под кожей стал виден механический каркас. Там, где был глаз, вылезло дуло миниатюрной пушки, которая тут же начала стрелять — быстрый и действенный залп электрического огня испепелил зеленый игровой стол. Маленькая пушка исчезла, и человеческое лицо вновь вернулось на место; Солдатик прочистил горло («Никакого горла у него нет! — повторял про себя Левин, — никакого горла нет!») — и произнес:

— Прошу вас положить на пол перед собой все устройства I класса.

В огромную кучу полетели: передаваемые по наследству I/Защитники времени/1, I/Зажигалки/4, I/Очки/6 — все те маленькие, но чрезвычайно полезные чудо-изобретения, которые были созданы благодаря грозниуму. Все это было уничтожено вслед за игральным столом. Солдатики синхронно повернулись на каблуках своих черных ботинок и покинули залу, оставив после себя ошеломляющее безмолвие, которое спустя долгое время решился прервать Степан Аркадьич, жалко пробормотавший:

— Такова цена счастья.

— Да, — сказал старый князь, качая головой; лицо его ничего не выражало, — такова цена.

Левин, раздраженный произошедшей сценой, надел пальто.

— Константин Дмитрич! — сказал Степан Аркадьич, и Левин заметил, что у него на глазах были не слезы, а влажность. Как это всегда бывало у него, или когда он выпил, или когда он расчувствовался. Нынче было то и другое. — Левин, не уходи, — сказал он и крепко сжал его руку за локоть, очевидно ни за что не желая выпустить его.

— Это мой искренний, едва ли не лучший друг, — сказал он Вронскому. — Ты для меня тоже еще более близок и дорог. И я хочу и знаю, что вы должны быть дружны и близки, потому что вы оба хорошие люди.

— Что ж, нам остается только поцеловаться, — добродушно шутя, сказал Вронский, подавая руку.

«Что ж, я тоже могу притвориться», — подумал Левин. Он быстро взял протянутую руку и с чувством пожал ее.

— Я очень, очень рад, — сказал он.