— Я должен бежать, лейтенант, вот только загружу сумки, — сказал тот, демонстрируя две санитарные сумки с красными крестами, в которые он стал укладывать бинты.

— Они все в бою?

— Да, — ответил Коллинс, с трудом переводя дыхание, — там все время стреляют.

— А вчера третий взвод находился здесь?

Медбрат кивнул.

— Кроме Режи, Клампса и Тродела, которые утром заступили в караул, Кларк, Бродус и Костелло сменили их после обеда, все остальные оставались здесь.

— И их никуда не посылали?

Коллинс нахмурился и замер, всматриваясь в лейтенанта.

— А что вам надо? Вы подозреваете нас еще в чем-то?

— Отвечайте, сержант.

— Нет, никуда не посылали, — с раздражением произнес Коллинс. — Видите ли, на роту Рейвен всегда взваливают самую грязную работу, а когда мы немного вылезаем из дерьма, нам дают малость отдышаться, имейте это в виду.

Ларссона убили утром. Режи, Клампса и Тродела можно вычеркнуть из списка подозреваемых. По крайней мере, они не могли действовать втроем, этого лейтенант не мог себе представить. Все совершенные преступления — дело рук одиночки. Он это чувствовал.

— Извините, но мне действительно надо идти, — сказал медбрат, закрывая сумки и быстрым шагом удаляясь от лейтенанта.

Фревен некоторое время смотрел ему вслед, а потом пошел в другую сторону. Он искал тропу, ведущую на северный фланг, ту, по которой вчера возвращался Ларссон, когда его застигли в колючих кустарниках. Фревен пошел по этой тропе. Он предупредил своих ребят о соблюдении осторожности, но сейчас получилось так, что у него с собой был только пистолет. Ни автомата, ни гранаты.

На фоне шума сражения Фревен слышал только скрип по снегу подошв собственных ботинок и слабый ветер, шелестевший в ветвях. Он дошел до сделанной убийцей дорожки, которая вела к поляне. На снегу все еще виднелась кровь. Никто не стер этот провокационный рисунок. Фревен немного отошел в сторону, чтобы рассмотреть общий вид места преступления.

Убийца спокойно сошел с тропы вместе со своей жертвой. Не было видно никаких следов борьбы с Ларссоном. Узость дорожки, скрывшей их следы, наводила на мысль, что они шли след в след. Фревен знал Ларссона. Он был не из тех, кто послушно пошел бы за кем-нибудь. Он бы начал драться, если бы почувствовал малейшую опасность или принуждение. Тогда почему же он шел вместе с убийцей до этого места? У Фревена было только одно предположение: он ему доверял.

Вместе они шли вот до этого дерева. И тут убийце без всякого сопротивления удалось перерезать горло колоссу — двухметровому бойцу с мощными мышцами.

Совершенно непонятно.

Если только не признать, что он полностью доверял своему убийце. Один из наших…

Он тряхнул головой, желая избавиться от этой подлой мысли. Тем не менее, следует признать очевидное. Должно быть другое объяснение! Он рассматривал следы крови. Провокационный символ. Если его автор — не один из людей Фревена, тогда он должен был действовать как убийца Росдейла. Ведь про этот рисунок никто больше не знал. И если он его повторил здесь, то это прямой вызов. Если убийца знал о женском символе на месте преступления Росдейла, почему он его не стер? Потому что он был нужен ему. Потому что он сам его начертал. Чтобы подвести нас к допросу Лизы Хибург, чтобы привести к Хришеку. Инсценировка. Более того, манипулирование. Как у Макиавелли.

Фревен достал из кармана список военнослужащих третьего взвода. Если Хришек ни при чем, тогда настоящему убийце удалось устроить жуткое представление, чтобы обмануть ВП. Он бездействовал целых шесть месяцев.

Мы шли по твоим следам, ведь так? Мы тебя почти прижали, и ты задумал все это, чтобы мы переключились на Хришека? Хуже того, он пользуется своим коварством с самого первого преступления. С самого начала убийца обеспечивал себе возможность спокойного отступления. Но он не убивал на протяжении шести месяцев! Мы были совсем рядом. Так близко, что он затаился на долгое время. Что же они сделали такого, что он с какого-то момента испугался? Они действительно были близки к его разоблачению до того, как попались на уловку с Хришеком?

Они преследовали человека из третьего взвода. Здоровяка, правшу, с сорок четвертым размером ноги. Фревен взглянул в список.

Этим параметрам могли соответствовать четверо подозреваемых.

Медбрат Паркер Коллинс, все тот же Кол Харрисон, Родни Барроу и Джон Уилкер. Энн настояла, что его следует внести в число солдат, имеющих «внушительные габариты». Каким образом один из этих парней смог войти в доверие к Ларссону? Как старший по званию? Коллинс сержант. Медбрат мог легко расположить его к себе. Настолько, чтобы увлечь Ларссона в сторону от тропы и без труда перерезать ему горло? Маловероятно…

Ищи бесспорные доказательства! Я осматривал труп Ларссона вчера после обеда, на запястьях нет следов веревки или наручников. Он шел добровольно! Тогда почему не противодействовал напавшему на него?

Мгновенное нападение? А если Ларссон сам пошел в сторону от основной тропы, чтобы прийти на эту поляну?

Фревен старался найти решение. Горло ему перерезали на середине поляны, убийца не мог спрятаться. Нет, Ларссон видел убийцу. И доверял ему.

Лейтенант покачал головой, он не понимал, что же могло произойти. Хришек казался идеальным виновником жутких преступлений, все сходилось на нем. А ведь мы так и не узнали, как ему удалось выбраться из своей темницы и расправиться с Бейкером. Но если Хришек не был тем убийцей, которого они преследовали, тогда настоящий преступник мог прийти той ночью, освободить его, а затем убежать. Фревен вздохнул.

Он снова сложил список, который держал в руке и повернул назад, к тыловой базе, до которой было минут сорок ходьбы.

Там ему удалось связаться по телефону с майором Тоддворсом. Фревен уже не просил его. Он требовал. Пополнения для своего подразделения и полную свободу действий в расследовании убийства Ларссона.

— Я думаю, что прошлым летом убийства, скорее всего, совершал не Хришек.

— Нет, хватит, я не хочу больше слышать об этой истории! Ларссон, вероятно, наткнулся на вражеский патруль, который потом атаковал и вас, перестань повсюду видеть убийц!

— Да это же действия извращенца, а не отряда солдат, хотя бы и самых злобных.

— Крэг, я не хочу больше об этом слышать. Я сделаю все, чтобы послать тебе подкрепление, а взамен хочу, чтобы ты избавился от навязчивой идеи о преступнике. Это приказ.

Фревен без всякой неприязни представил, как его непосредственный начальник нервно разглаживает свои тонкие усики, точно так же, как он делал это всегда, если что-то шло не так, как он задумал. Тоддворс был упрямым человеком и редко менял свои решения. Настаивать было бесполезно, Фревен это знал.

— Очень хорошо, — согласился он, — но если произойдет еще одно подобное убийство, вы не сможете больше помешать мне возобновить расследование и вести его с использованием всех необходимых средств. И убийство будет на вашей совести.

Когда к вечеру он вернулся в жалкое убежище своей команды, то нашел там Донована, доедавшего сухой паек.

— Остальные еще не вернулись? — спросил Фревен.

— Монро патрулирует территорию с парнями из роты Дрейк, — хмуро ответил Донован. — Они ищут дезертиров, которых заметили в амбаре на юге, Маттерс еще на тыловой базе, им понадобился унтер-офицер из ВП, чтобы решить какую-то административную проблему с пленными, я не очень понял, а Конрад пошел на вызов.

— Какой вызов?

— Я не знаю, по радио запросили кого-нибудь из ВП.

Фревен задумался, прежде чем сесть и согреться. Он решил проверить, не нужна ли Конраду поддержка старшего по званию полицейского.

— Где находится радиопередатчик?

— Ближайший в пятидесяти метрах отсюда, в траншее, — ответил Донован.

Фревен спустился в глубокий, двухметровый ров, где в надежно защищенном мешками с песком укрытии находился радиопередатчик, и обратился к дежурному унтер-офицеру:

— Вы получали сообщение для ВП?

Молодой человек стал вспоминать, подняв глаза вверх, как бы вглядываясь в свою память.

— Ах, да, пришло одно рано утром. Вызов в роту Рейвен, они вернулись с передовой.

Капитан роты подготовил сведения о последнем состоянии своего подразделения и намеревался передать их на тыловую базу, а для этого привлекали людей из ВП. Фревену особенно не нравилось, что Конрад был один в лесу в расположении роты Рейвен. Конрад — большой мальчик, он будет осторожным. Но ему тут же язвительно возразил внутренний голос: «Это же ты говорил и Ларссону, разве нет?»

Фревен решил противостоять собственной паранойе.

— Хорошо, — сказал он унтер-офицеру, — предупредите меня, если произойдет что-то необычное.

После этого он вернулся к себе, намереваясь поужинать; солнце клонилось к закату, и он быстро накинул одеяло себе на плечи.

Когда небо еще было серым, вернулся Монро, а Маттерс пришел, когда уже стемнело. Горели лампы, окруженные мерцающим ореолом.

После восьми вечера Фревен встал и приказал Монро следовать за ним. Они отправлялись на поиски Конрада.

— Прошло четыре часа, как он ушел, намного больше того, чем требовалось бы, чтобы все сделать и вернуться обратно.

— Может быть, ему за это время дали другое поручение, — успокаивал его Маттерс.

— Может быть. Но надо пойти и проверить.

Все чувствовали, что лейтенант очень беспокоится.

Монро взял автомат, а Фревен захватил мощный фонарь, чтобы освещать дорогу в темном лесу. Как только они вышли из землянки, мороз обдал своим злым дыханием их щеки и уши и пробрался за воротники.

Луч фонаря едва освещал им путь, деревья и кусты сильно уменьшали поле обзора. С наступлением сумерек шум сражения утих, было слышно только потрескивание веток и шорох еловой хвои.

В этот ночной час казалось, что белая равнина, окруженная лесом, напоминающим меховую оторочку, — это и есть весь мир. Исчезли города и горы, испарились моря. Война пощадила только бесконечный угрюмый лес.

Минут через десять начали падать первые мелкие снежинки. Они плавно кружили, опускаясь, и покрывали землю и деревья, как небесная пыльца.

Фревен вывел Монро на опушку неподалеку от лагеря роты Рейвен. Пока они шли, пыльца превратилась в плотные лепестки, постепенно скрывающие их следы. Вскоре начался настоящий снегопад, и перед ними образовался плотный занавес. Теперь фонарь лейтенанта освещал только его ботинки.

Монро приблизился к Фревену и встал рядом с ним плечом к плечу.

— Боюсь, что мы не сможем сейчас вернуться обратно, велик риск заблудиться! — воскликнул он.

— Я знаю, но мы не можем оставить Конрада.

Монро согласился, да, Конрада надо было разыскать во что бы то ни стало.

Наклонившись вперед, они теперь шли медленно, все с большим трудом нащупывая тропу.

Они все-таки дошли до лагеря роты Рейвен, и Фревен пошел в расположение третьего взвода. Там, в сухой палатке, он нашел капитана Морриса, беседующего с двумя лейтенантами, Пайпером и Кларком, а также с медбратом Паркером Коллинсом.

Моррис подтвердил, что в конце дня, около пяти часов, приходил Конрад, который ушел на тыловую базу с рапортом о состоянии подразделения.

— Вы с тех пор его больше не видели? — спросил Фревен.

— Нет, я, во всяком случае, не видел.

Другие ответили так же. Конрада больше никто не видел.

— А чем ваши люди занимались ближе к вечеру?

Моррис нахмурился.

— Они отдыхали, а что, собственно?

Игнорируя вопрос, Фревен продолжал:

— Вы не заметили ничего особенного?

— Что именно? Ваш подчиненный пренебрег своими обязанностями, и вы заявились в третью роту? Вы обнаглели, лейтенант!

В разговор вмешался Паркер Коллинс:

— Позволю себе сказать, что я слышал кое-что вскоре после ухода вашего человека.

— Что? Что вы слышали? — забеспокоился Фревен.

— Я думаю, это было через полчаса после того, как он ушел. Глухой звук. Похоже на взрыв гранаты. Это меня удивило, потому что звук донесся не с востока, где шли бои, а раздался позади нас. А поскольку не последовало ни выстрелов, ничего другого, я вскоре забыл об этом.

— Звук донесся со стороны тропы, по которой ушел Конрад?

— Да, скорее всего, это было в той стороне.

Фревен поблагодарил его легким кивком и поспешил наружу, в холод и начинающуюся вьюгу.

Тронув его за руку, Монро обратился к Фревену:

— Я не думаю, что разумно идти туда сейчас!

— Вас не беспокоит сообщение о взрыве гранаты и отсутствие Конрада?

— Беспокоит, лейтенант, и если вы мне скажете, что надо идти, я пойду за вами, но я не думаю, что это разумно.

— Идемте, Монро, не важно, разумно это или неразумно.

И они двинулись в обратном направлении по собственным следам, почти занесенным снегом. Фревена одолевали мрачные предчувствия. Он никак не мог освободиться от мыслей, вызванных в палатке словами Коллинса.

Апофеоз реванша. Триумф провокации.

Убийца сообщал о своем всемогуществе, высокомерно насмехаясь над ВП, постоянно совершая преступления.

Они шли в сторону поляны. Ветер задувал, поднимая снежные вихри, забрасывая идущих мужчин белыми хлопьями. Снег забился в складки их одежды. Несмотря на перчатки, у них деревенели пальцы, Фревен и Маттерс двигались, как заведенные, все больше тревожась, теряя силы в борьбе с морозом.

Фревен узнал место, где от тропы ответвлялась ведущая к поляне дорожка, благодаря покореженному дереву, которое он заметил накануне. Каждый шаг давался им с усилием. Они продвигались, утопая почти по колено в холодном пушистом ковре.

Позади остался большой черный камень. Внезапно наступило затишье, ветер утих, хлопья снега перестали кружиться.

Луч фонаря рассек темноту. Он осветил кусты, стволы деревьев. А затем наткнулся на темную массу. Человек. Лежащий на снегу.

Фревен поспешил вперед и поскользнулся на льду, не заметном под слоем свежего снега. Луч высветил воротник, а затем в круге света появилось лицо.

Конрад лежал с открытым ртом и наполовину открытыми остекленевшими глазами.

Фревен увидел, что руки Конрада скованы у него за спиной его же собственными наручниками. Лейтенант присел, чтобы повернуть на спину мертвое тело своего солдата, и тут его охватил ужас. Тело подалось, хрустнув в руках лейтенанта. У Конрада отсутствовал вся передняя часть с внутренностями.

Конраду вырвали весь живот. Его кишки валялись на снегу. Многочисленные комковатые фрагменты. Они были повсюду. Разбросанные на несколько метров вокруг.

Это уже не бойня, — подумал лейтенант. — Зверство. Гнусное зверство.

Фревен понял, на чем он поскользнулся. Он ступил на замерзшую кровь бедняги Конрада. Смерть настигла его там же, где был убит Ларссон.

Смысл такого послания более чем ясен: Фревен и его люди подлежат уничтожению.

Больше ничего не могло остановить этого хищника.

Ничего.

62

Утренний свет был бледен, лишенный обычных солнечных красок, он не хотел освещать этот мир варваров, истребляющих друг друга.

Фревен вел джип, направляясь на базу в тылу. Он ехал не останавливаясь, но дорога казалась бесконечной. Иногда ему встречались два или три грузовика с продовольствием и боеприпасами, двигающиеся в противоположном направлении. Один и тот же пейзаж: леса без конца и края, до самого горизонта. Через три часа езды он добрался до лагеря, в котором все дороги и тропы представляли собой месиво из грязи и снега. Сюда свозили раненых со всех участков фронта, здесь же пополняли запасы топлива различные моторизованные части. Запах крови смешивался с запахом бензина, и вскоре Фревен почувствовал сильный рвотный позыв. Так его организм отреагировал на густой запах бензина, и лейтенанту пришлось забежать за палатки, где его стошнило несколько раз, до боли в опустошенном желудке. В памяти лейтенанта было еще живо воспоминание о церкви, оно прямо-таки въелось в его плоть. Он снова увидел пожар, буйство огня, словно вырвавшегося из преисподней через пролом в земле.

Фревен дошел до госпиталя, который представлял собой около пятидесяти длинных, высоких и широких, как ангар, палаток. В нем находилась почти тысяча изуродованных людей, ожидающих, в зависимости от их состояния, отправки либо домой, либо обратно в траншеи. Лейтенант потратил около получаса на поиски той, ради которой он проделал долгий путь. Он обратился к офицеру из медицинского персонала, которого заметил секундой раньше.

— Я ищу медсестру Энн Доусон, вы не знаете, где я ее могу найти? Она входила в полевой медицинский отряд майора Каллона.

Офицер окинул его взглядом и задумался.

— Я что-то слышал… Ах, да, майор Каллон прибыл сегодня утром со своей командой. Вы сможете их найти недалеко от операционных блоков, в глубине прохода «В».

— Спасибо. — Фревен уже собирался уходить, как вдруг остановился и спросил: — Вы не знаете, откуда они прибыли?

— Ни малейшего представления, они едут туда, где нужны, в особенности поближе к фронту. Извините, я тороплюсь.

Фревен еще раз поблагодарил офицера и пошел в указанном направлении. Через пять минут он заметил Энн. Она вошла в палатку с открытым входом. Все такая же красивая. Ее светлые локоны были уложены на затылке, в ее лице сквозь решительность проглядывала нежность. Точные, грациозные движения. Фревен подошел к ней сзади. Она выставляла пузырьки с лекарствами на стеллажи для резервных медикаментов.

— Здравствуйте, — сказал он тихо, почти смущенно.

Энн замерла с поднятыми руками, но не обернулась. Затем поставила пузырьки и повернулась к нему. Не разжимая губ, она оглядела его с головы до ног. Ее глаза ничего не выражали. Фревен не увидел в них ни удивления, ни гнева и посчитал это недобрым знаком, помня, какой у нее темперамент. Было бы лучше, если бы она рассердилась, чтобы можно было наладить контакт с помощью слов, чем такое полное безразличие.

— Конрад и Ларссон погибли, — проговорил он.

Услышав это, Энн слегка прищурилась, а потом скрестила руки на груди — еще один недобрый знак.

— Вы проделали такой путь, чтобы это мне сообщить? — холодно сказала она.

— Их убили. Убил тот, кто хорошо знал о преступлениях, совершенных прошлым летом. Вы обсуждали это с…

— Сразу прерву вас, лейтенант: я об этом ни с кем не говорила. Здесь все считают меня тихо помешанной и поэтому избегают. У меня есть подруга, но она не желает слушать подобные вещи. Ей достаточно ужаса, с которым мы сталкиваемся каждый день. Так что нет, это исходит не от меня.

Фревен медленно кивнул.

— Это именно то, что я и предполагал. Все снова начинается, Энн. Та же бойня, тот же язык крови. Я практически уверен, что этот тот самый человек.

— А что вы хотите? Моего присутствия, чтобы «привнести женскую точку зрения, которой вам не хватает»? А затем выкинуть меня? После еще одного поцелуя?

— На этот раз он взялся непосредственно за нас. Он больше не ищет жертву среди своих, он убивает тех, кто его преследовал.

— И что? Что вы хотите, чтобы я вам сказала? Что мне жаль? Что я огорчена гибелью ваших ребят? Да, это так. Примите мои соболезнования. Проклятая война.

— Энн, он знает много такого, что это беспокоит всех нас. А вы были с ними во время расследования.

— Хорошо, я большая девочка и смогу защитить себя.

— У того, кто это делает, много возможностей, он способен на все, я думаю, что вы будете в большей безопасности, находясь среди нас, Энн.

— Сейчас я нахожусь в двухстах километрах от вас, а вы хотите отвезти меня в лес, поближе к нему? Хотите бросить в пасть волку?

— Он коварен и очень организован, он доберется и до вас, даже сюда. Думаю, что нам всем надо держаться вместе.

Фревен подошел ближе.

— Вы знаете, где мы находимся? — прибавил он, удивленный, что Энн многое о них известно.

И вдруг стена гордыни рухнула. И это сделала Энн. Она, которую он считал разумной и бескомпромиссной.

— А как вы думаете? Что я смогу разом все зачеркнуть? Конечно, я все знаю. У меня есть информация, я пытаюсь следить за вами издали. Целых два года я ждала момента, чтобы участвовать в подобном расследовании.

— Но почему?

Она рассмеялась:

— И вы спрашиваете меня об этом? Вы чертовски наглый тип! Вы, «таинственный лейтенант Фревен», который никогда ничего не рассказывает о себе, вы приходите сюда после того, что произошло между нами, и требуете откровенности!

Она с недоверием покачала головой. Фревен глубоко вздохнул.

— Простите меня, — сказал он, признавая свое поражение. — Я не должен был…

Она продолжала, выкладывая все как есть, рухнула фальшивая стена безразличия.

— Вы знаете, что самое худшее? Я готова все вам рассказать. Но вы включите меня в ваше расследование. До самого конца. Вне зависимости от обстоятельств. Я буду участвовать в допросах преступника. Без всяких ограничений.

Фревен колебался. Он знал, что Энн способна полностью вникнуть в дело и находить разумное зерно в его рассуждениях. Им бы очень нужна сила ее интеллекта. И как можно быстрей. Итак, она будет вместе с ними, даже если она права насчет своего отстранения. Он предчувствовал, что убийца способен добраться сюда и уничтожить ее, если Энн не обеспечить должной защиты. Не лги себе. Ты знал, что она будет торговаться с тобой по этому поводу, из-за этого ты и приехал. Чтобы забрать ее с собой. Этого тебе не хватает. Тебе не хватает ее.

Обращаясь к Энн, он прятал глаза:

— Берите свои вещи, я договорюсь с вашим начальством. Мы придумаем, как оправдать перевод медсестры в подчинение ВП. Вы этого не делайте. Я буду ждать вас у въезда на базу. Дорога предстоит длинная.

— Я буду поддерживать разговор.

И в избытке гордыни она посчитала необходимым добавить, с некоторым оттенком недоверия:

— Не беспокойтесь, на этот раз вам не придется заниматься со мной любовью, чтобы удерживать меня при себе.

63

Внедорожник трясся по дороге, состоящей из грязи и снега. Уже больше часа по обеим сторонам дороги тянулись нескончаемые ряды деревьев.

— Как там ваши люди? — поинтересовалась Энн.

— Очень устали. Им осточертело питаться сухим пайком, ходить грязными, спать в холоде и сырости, быть постоянно в напряжении. Хотя я предполагаю, что все это не идет ни в какое сравнение с положением тех, кто каждый день находится на передовой. Они понимают это и не жалуются.

На самом деле Фревен знал, что подчиненные страдали, но не признавались. Смерть Ларссона и Конрада, после гибели Клаувица, Форрела и Бейкера, усугубила страх в их душах и подорвала моральный дух.

У всех были потерянные лица. Самый молодой из них, Маттерс, наиболее уязвимый из всех, старался не показывать своего уныния. Донован, который находился в команде всего семь месяцев, начал постепенно втягиваться, он обладал собственными методами, показал себя довольно эффективным, способным все делать хорошо. И наконец Монро, которого Фревен давно раскусил: тот, опустив голову, бросался вперед, чтобы справиться со своей солдатской тоской. Все они собрались вместе, хорошо дополняя друг друга, мучились сомнениями, каждый с убежденностью исправлял оплошности другого. Поэтому они образовали спаянную группу. Раненые люди, отделенные от других войной, под его началом создали здесь свою семью. Семью, которую теперь разрушал один человек.

Энн молчала. Хотя с момента отъезда большую часть пути они разговаривали.

— Вы никогда не спрашивали обо мне, — наконец проговорила она.

— Я уверен, что вам уже известны связанные со мной слухи, — сказал он. — Если только для того, чтобы услышать в ответ глупости, что в этом толку? У меня мог быть доступ к вашему военному досье, и еще я предпочитаю, чтобы люди сами говорили непосредственно со мной.

— У вас все происходит по наитию, так ведь? Это как-то неразумно.

— Не совсем так… Я больше верю взглядам, жестам, интонациям, чем россказням и написанным рапортам, вот и все.

Они опять замолчали, слушая рокот мотора. И снова первой молчание нарушила Энн.

— Вот уже почти два года, когда это возможно, я слежу за всеми расследованиями, проводимыми ВП, — призналась она, не отводя глаз от дороги. — Будучи медсестрой, это не так трудно, всегда можно улучить момент, достаточно быть внимательной. И… я просила некоторых моих коллег предупредить меня, как только высадится ВП. Вы представляете себе, какую репутацию я заработала себе этим…

Фревен оставался бесстрастным, сосредоточившись на ведении машины.

— Короче, — прибавила она, — так в ту ночь я оказалась с вами и отправилась осматривать тело на «Чайке».

Энн вытащила из своего вещмешка пальто, завернулась в него, а затем продолжила:

— Это как раз то, что вас интригует, вы хотите узнать, почему, не так ли? Почему медсестра до такой степени интересуется убийством, почему она с такой легкостью вникает в расследование, почему она так хорошо знает душу преступника?

У нее вырвался сухой нервный смех.

— А если я скажу вам, что это во мне с самого детства, вы мне поверите? Конечно, я это поняла в течение последних двух лет, однако это уже было во мне, когда потребовалось это использовать.

— Почему в течение последних двух лет? Что же произошло?

Энн не ответила. Она подняла плечи, сделала глубокий вдох и сказала:

— В моей семье отец был всемогущим богом. Мы без рассуждений делали все, что он хотел. Он общался с нами только посредством приказов и наказывал того, кто ему не подчинялся. Не буду вдаваться в детали, но я уверена, что вы представили себе эту картину. Эмоциональную атмосферу, в которой я росла, определяли страх и жестокость. Чтобы выбраться из всего этого, чтобы компенсировать унижение, у вас должен быть сильный характер, это я могу утверждать с уверенностью. Либо вы выплывете в этой жизни, либо утонете. И в некотором смысле… у меня создалось впечатление, что я знаю, о чем вы говорите, когда создаете портреты убийц. Эти люди выросли в обстановке, которая их постоянно травмировала. Иногда возникает чувство, что я многое пережила вместе с ними, только мне удалось выкарабкаться из такой жизни, вот и все.

Она сглотнула, а Фревен быстро на нее взглянул. Она не выглядела настолько уверенной в себе, насколько уверенным был ее тон.

— Вы знаете, некоторое время назад в ходу было слово «психопат». Его использовали так, будто речь шла о новом Граале. Ища возможность избавить нас от страхов, психология, психоанализ, все эти научные дисциплины ссылались на детские и религиозные страхи. Но ведь мы созданы страхом, страх — это один из основных факторов развития нашего вида. Начиная с первобытных времен мы жили в страхе перед хищниками, и если теперь больше не спим ночью в лесу, тем не менее мы по-прежнему привязаны к своим страхам, как люди держатся за перила, спускаясь с лестницы, — а нас хотят избавить от этих перил? Но не так-то легко стереть коллективную память!

— Вы думаете, что психопаты воплощают собой новую форму страха?

— Я думаю так, поскольку нам объяснили, что не существует чудовищ под кроватью или на чердаке, что наше бессознательное — есть источник наших переживаний, а место иррационального, безрассудного страха — затемнено, без учета потребностей нашего вида.

— Страх как человеческая потребность? — удивился Фревен.

— Да, перила, защищающие наш вид. Без страха человек стал бы неуправляемым, весь человеческий род впал бы в безумие, постепенно было бы утрачено умение владеть собой, в привычку вошли бы самые мерзкие первобытные инстинкты, потому что страх управляет нашими побуждениями и нашими способностями их контролировать. Именно страх позволяет также нашему доминирующему и самому сильному виду существовать в виде сообществ. Страх перед внешними хищниками на заре цивилизации заставлял нас помогать друг другу. А если он исчезнет, человек вернется к своему основному инстинкту — удовлетворять свои желания. Еда, секс, завоевание территории и тому подобное — ничего, кроме эгоистических интересов, когда другой в лучшем случае партнер — согласитесь вы или нет, — а в худшем — соперник в борьбе за обладание имеющимися запасами. Если нет страха — наступает длительный хаос.

— И вы думаете, что теперешний горячий интерес к наукам о поведении происходит именно из этого?

— Убеждена. Мы заменили чудовище с чердака психопатом. Это человеческая необходимость, и точка. Мы больше не боимся засыпать ночью, не заглянув под кровать. Но теперь надо найти другую причину для страха. И тут появляется психопат. Потому что он — это одновременно и вы, и я, человеческое существо с обычной внешностью, но которое способно на невероятные злодеяния. Хуже того, оно совершает их абсолютно сознательно, ради удовольствия, по необходимости. И тогда в некотором смысле психопат — это тоже чудовище. Существо, живущее между двух миров, нашим и его собственным, который неведом нам, — миром крови.

Фревен понимал, куда она клонит, и он вошел в игру, выступив адвокатом дьявола:

— А не будет ли опасным для общества тот механизм, который не заставляет нас бояться опасности, исходящий изнутри? Нет ли риска в том, что мы сделаемся слишком недоверчивыми по отношению друг к другу, и это ослабит социальные связи, создающие нашу цивилизацию?

— Ну, это слишком извращенная форма такого страха. А если вместо того, чтобы сплачивать нас, он начнет нас разделять?

— Вы не слишком оптимистично смотрите на состояние общества.

Быстрым жестом она указала на лес:

— Эта война делает вас оптимистом? Мы — другие, мы — существа развитые, цивилизованные! Столько лет эволюции, открытий, научных исследований того, кто мы есть, но тем не менее мы решаем наши проблемы посредством таких варварских войн? Даже в наши дни? И сколько же лет будет продолжаться такое дикарское поведение? Через пятьдесят лет мы все еще будем вести войны? А через триста лет? А через тысячу? Мы будем существовать в этом же ритме? Я думаю, что очень поучительно, Крэг, то, что мы видим сами: первая игра, в которую начинают играть дети, это игра в войну. Они учатся убивать друг друга. Это все в нас, хотите вы этого или нет, человек — это хищник. Самый ужасный из всех.

Она перевела дыхание и тихо добавила зловещим голосом:

— Все это деструктивное поведение не могло бы сохраниться при таком духовном и моральном порабощении в течение стольких лет эволюции. Но, если оно живет по мере того, как у человека предков намного больше, чем у всех видов животных на земле, несмотря на ограничения, способствующие развитию цивилизации, тогда надо реально смотреть на вещи. Все сводится к очевидному. Эти психопаты, такие люди, как убийца, которого мы ищем, находятся среди нас не случайно. И не надо этого отрицать. Они несут сообщение.

Энн с грустью смотрела на белый горизонт.

— Это сообщение о том, что в мире господствует вид, который может сохраниться только благодаря способности удерживать свое звериное превосходство. А чтобы и дальше царствовать на земле, нам надо оставаться чудовищами.

— Если я правильно понял, вы утверждаете, что страх благоприятен для человека, что мы должны отдавать себе отчет в своей звериной сущности и что осознание этого приводит нас к… неприятию самих себя как личностей. Надежды, так необходимые для нашего развития, станут очень мрачными; как не перестать любить себя и бороться за выживание вида, когда выясняется, что он представляет собой нечто чудовищное? Боюсь, что при такой динамике произойдет возврат к первичному — к доведенному до крайности индивидуализму и к получению личных удовольствий при снижении способности к сопереживанию… Это же характерно для действий убийц, которые нас преследуют? — мрачно заключил Фревен.

— Почему бы и нет? Они показывают то, что нас ждет. С самого начала этой войны я оглядываюсь вокруг себя и делаю странные выводы. На самом деле прежде я бы сказала: здравые. Все люди в той или иной степени подвержены неврозам, это очевидно. Все мы несовершенны для того, чтобы выжить в несовершенном мире. С помощью войн люди справляются с такими сильными эмоциональными напряжениями, при которых их неврозы постепенно берут верх над их воспитанностью и цивилизованностью. Войны — это ускорители эволюции инстинктивного поведения. И все, что я вижу каждый день, вполне согласуется с моими убеждениями.

Фревен молчал. В том, что она говорила, он узнавал свои собственные рассуждения. Она открыла глаза, вот и все. Это страстная увлеченность, которая ждет только впечатлений от текущей жизни, Энн тщательно анализирует и так сильно раскачивает ее, что она меняет свое направление. Его пальцы сильно сжали руль автомобиля. Но это не все. Она сказала: мы все подвержены неврозам, а ее сила состоит в умении использовать свои. Она не случайно затеяла этот разговор по поводу своего жестокого отца, это было как бы резание по живому.

— А если человечество придет к тому, чтобы делать, как вы? — спросил он. — Найти в себе силы противостоять собственным травмам детства, чтобы из них черпать энергию?

Энн повернулась, чтобы посмотреть в лицо Фревену.

— Этого недостаточно, — холодно возразила она. — Использовать свои темные стороны, чтобы они стали светлыми, говорить на тайном языке чудовищ — все это еще не значит, что ты освобождаешься из потемок своей души.

— Тогда что? Значит, мы обречены, такова мораль вашего анализа?

Энн провела рукой по лбу.

— Найдем того, кто убил Ларссона и Конрада, — устало проговорила она. — Может быть, тогда и найдем ответ.

Фревен отвел взгляд от дороги, чтобы посмотреть на молодую женщину. Она завлекла его в эту беседу, чтобы не говорить о себе самой, о своем трагическом детстве, догадался он. Она совсем не сказала о том, что же произошло два года назад такого, что побудило ее осознать свое влечение к расследованию преступлений. Фревен понял, что она никогда не расскажет об этом. Это ее тайна.

В ее волнении он увидел то, что предчувствовал с самого начала: она окуналась в расследование не для того, чтобы больше узнать об убийцах или даже о человеке вообще. Она это делала для себя. Чтобы знать, кто она.

Она надеялась, что, изучая бездны души убийцы, сможет осветить глубины собственной души. Какими бы глубокими они ни были. Какими бы ни были первопричины.

И тогда Фревен понял, почему они так близки. Он это чувствовал, но никогда не выражал словами.

Они преследовали одно и то же создание.

Их человеческую природу.

64

Быстро наступали зимние сумерки, солнце спешило озарить лес, быстро скатываясь в другую часть света, чтобы уступить место ночному холоду.

Фревен вернулся ночью. Маттерс ждал его в тепле палатки с чашкой горячего кофе. Он коротко поздоровался с медсестрой и без предисловий доложил:

— В соответствии с вашими указаниями мы вернулись утром на поляну, чтобы осмотреть место преступления. В выпавшем снегу было практически невозможно обнаружить пригодные для исследования следы. Кроме… следов ботинок самого Конрада, и Донован нашел прикрытое, но не утрамбованное углубление. Оно прикрыто свежим снегом. Кто-то положил на землю предмет или прямоугольную подставку, размером двадцать на пятнадцать сантиметров, глубиной примерно десять сантиметров.

— Есть предположения, что это могло быть?

— Монро считает, что это ящик для боеприпасов, а Донован думает, что это большая книга.

— А вы? Что вы об этом думаете?

Фревен знал, что у его сержанта хорошая интуиция.

— Я… Само место заставляет меня думать, что это снаряжение убийцы. Мне кажется, что он принес туда то, что ему требовалось для каждого из его убийств, и это находится в небольшой коробке или стальном ящике, как называл этот предмет Монро. Именно в нем преступник хранит… свои инструменты.

Маттерс сглотнул и, переведя дыхание, сообщил:

— Мы знаем, как погиб Конрад. Врач захотел осмотреть его. Он думает, что ему вспороли живот ножом. Разрез был довольно глубоким. И вложили внутрь гранату с выдернутой чекой. Руки Конрада были скованы у него за спиной, и он ничего не мог сделать. Врач обнаружил мелкие осколки в его теле.

Перед взором Фревена снова предстала картина того, что они увидели прошлой ночью, в пургу. Разбросанные повсюду части внутренностей. И туловище его солдата, зияющее пустотой, освещенной голубоватым светом его фонаря.

— Он не мог убежать? — поинтересовалась Энн. — Или как-то защитить себя?

Маттерс покачал головой:

— Вероятно, он даже не отдавал себе отчета, что ему засунули в живот гранату, ведь была такая боль… как же Конрад мог спрятаться? Это не в его правилах, скорее, он был недоверчивым.

Фревен заметил, что, кроме них, в землянке нет никого из команды ВП, и забеспокоился.

— А где Монро и Донован?

— Они упаковывают наши вещи, мы должны уезжать, лейтенант. Почти два часа назад пришла новость. Враг отступает, он уже в пятнадцати — двадцати километрах отсюда на восток. Все наши позиции передвинуты вперед, и мы едем в замок, находящийся в лесу. Его освободили сегодня после обеда. Там сейчас рота Рейвен обследует местность, чтобы убедиться, что нет никакой опасности, вечером будем спать в тепле и сухости.



Джип вез четверых уцелевших членов команды ВП и медсестру с их снаряжением по разбитой дороге, в середине длинной колонны грузовиков, следующих один за другим. Через час они доехали до потрескавшейся крепостной стены небольшого замка треугольной формы, с башней в каждом углу. На протяжении сотни лет здесь располагалась религиозная община. Во внутреннем дворе ютилась церковь, там же находились два сарая и длинный хлев, в котором покрывалась льдом целая река крови.

Унтер-офицер, уже находившийся в замке некоторое время, глядя на озадаченные лица военных полицейских, объяснил:

— Когда враг готовился к отступлению, он даже не пытался защитить это место, они удрали, перерезав горло всем лошадям и перестреляв всех членов общины, которые здесь жили.

— Они перебили всех? — проговорил Монро.

— Трое или четверо еще оставались в живых, когда подошла рота Рейвен, я не знаю, живы ли они теперь.

Фревен отошел, заметив капитана Морриса, который занимался размещением других солдат. Два десятка грузовиков стояли под разгрузкой.

— А-а, лейтенант, — сказал тот, узнавая его.

Фревен взглянул на блокнот, который капитан держал в руках.

— ВП, команда лейтенанта Фревена, вас разместили вот в этой башне, с офицерами и связистами.

— А что, размещением и разгрузкой теперь занимается третий взвод?

— Мы прибыли сюда первыми, еще до ночи, и смогли подготовить местность. Я вам предложил это место напротив нас, чтобы вы не смогли обвинить нас, если потеряете еще кого-то из ваших парней.

Фревен не отреагировал.

— В вашем взводе есть убитые или раненые?

— Мы не вступали в соприкосновение с врагом. Они все уже ушли. Они уже передислоцировались на равнине, в десяти километрах отсюда, где могут маневрировать бронетанковые подразделения. Теперь они закрепились там.

Не попрощавшись с ним, Фревен вернулся к своим людям, чтобы перенести вещи в место их размещения. Они вошли в южную башню, высившуюся рядом с залитым кровью хлевом, и Фревен подумал, не умышленно ли Моррис поселил их там, где на первом этаже располагалась столовая. Они поднялись по единственной лестнице, ведущей наверх. На втором этаже расположилась медсанчасть, там они увидели Паркера Коллинса, сидящего возле человека, находящегося в агонии. Вошла Энн, и Фревен последовал за ней. Она предложила свою помощь Коллинсу, но тот жестом дал понять, что это бесполезно. Он встал и шепотом сообщил ей и Фревену:

— Все остальные мертвы, и этому недолго осталось, ничего нельзя сделать. Чтобы облегчить страдания, я сделал ему укол морфия, вот и все.

— Они что-нибудь говорили? — поинтересовался Фревен.

— На своем языке, я ничего не понял, один из них хорошо говорил по-английски, но он быстро потерял сознание. Сначала я смог разобрать несколько слов, он рассказал, что их собрали во дворе, сразу после обеда, и неожиданно в них стали стрелять, это я понял. Наши ребята проверили, нет ли здесь подарков для нас в виде заложенной где-нибудь взрывчатки, но ничего не обнаружили.

— Если вам понадобится моя помощь, обращайтесь, — сказала Энн, несмотря на недовольный взгляд Фревена.

Они стали подниматься выше. Третий этаж заняли связисты, а на четвертом, самом спокойном, находились комнаты офицеров. На гвоздях, вбитых в стены, висели масляные лампы, освещавшие ступени и каменные холодные коридоры. И наконец, пятый этаж был свободен. Коридор закруглялся вдоль внешней стены башни, из него несколько дверей вели в помещения, служившие несколько десятилетий кельями для членов религиозной общины. Во всем замке можно было дать приют нескольким сотням людей, пожелай они его получить. Но для каких нужд замок предназначался изначально? Оказывать гостеприимство паломникам? Принять большое духовное сообщество?

Внеся в келью свой металлический ящик и вещмешок с военными принадлежностями, Фревен снял со стены деревянное распятие, висевшее над кроватью, и убрал его в ящик прикроватного столика. Все комнаты были без окон, так как располагались во внутренней части башни. Одна свеча находилась в подсвечнике, стоявшем на подставке, служившей бюро, другая — на столике у изголовья кровати. У стены стоял большой шкаф из неотесанных дубовых досок. Фревен заметил, что потолок деревянный. Они находились на последнем этаже, над ними была только крыша.

Фревен вышел в прохладный коридор, в котором гулял ветер, завывая в бойницах. Он увидел, что Энн разместилась в келье, смежной с его комнатой. Далее разместились Маттерс, Донован и Монро. Десяток других комнат были свободны, и никто не посчитал нужным поставить в них лампы.

— Они избавились от нас, что ли? — спросил Монро, стоя перед дверью своей кельи.

Не глядя на него, а уставясь в темноту, Фревен ответил:

— Они знают, что кто-то снова примется за нас. И никто не хочет впутываться в гнусную историю. Капитан Моррис не случайно поселил нас сюда. — Теперь он повернулся к подчиненному. — Мы — прокаженные, Монро. Свыкнитесь с этой мыслью.

— Вы верите, что мы его арестуем, того, кто расправился с Конрадом и Ларссоном?

— Мы для этого сделаем все возможное.

— Может… для нашей безопасности следовало бы выставить караул?

— Нас очень мало. Днем нам требуется много сил, а ночные дежурства нас истощили бы в течение нескольких дней. И мы стали бы легко уязвимыми жертвами. Входную дверь на наш этаж, отделяющую коридор от лестницы, мы запрем на висячий замок, ключ будет у меня. Если кто-то захочет войти, замок загремит и разбудит нас.

Монро недоверчиво кивнул. Фревен почувствовал, что солдата скорее одолевает беспокойство, чем желание поскорее расправиться с убийцей. Монро любил подраться. Схватка с более сильным противником его не пугала. Никогда, и он смело шел навстречу опасности.

— Пойдемте, надо найти что-нибудь поесть, и этой ночью мы все будем спать с оружием под подушкой, — подытожил Фревен. — Завтра начнем расследование с чистого листа. Я уверен: если он не убивал так долго, значит, он хотел, чтобы про него забыли. Мы были совсем близко от него. Совсем рядом.

Монро молча согласился.

Так близко, думал Фревен, что если бы он не знал каждого из своих людей, то подумал бы, что убийца — один из них.

65

Фревен пробудился еще до рассвета, часов в шесть. Чтобы прогнать сон, он ополоснул лицо водой из таза, который поднял наверх еще до того, как лег спать. Он вышел в холодный коридор, чтобы зажечь там фонари. Ровный поток воздуха обдувал стены, заставляя трепетать пламя.

Он уже хотел вернуться в свою келью, когда что-то, в нескольких метрах поодаль, привлекло его внимание. Темное пятно перед дверью Донована. Он заметил его потому, что в нем, дрожа, отражался желтоватый свет фонаря. Фревен подошел и опустился на колено, охваченный внезапной тревогой. Он коснулся пятна кончиками пальцев и поднес к свету указательный палец.

Кровь.

Он быстро встал и открыл дверь.

Было темно, но Фревен уже знал, с чем столкнется сейчас.

Запах рассеченной плоти и внутренностей. Запах крови.

Фревен снял лампу с гвоздя и вошел, держа ее перед собой.

Донован лежал на своей кровати. Он удивленно смотрел на лейтенанта. Фревен приблизился, а взгляд солдата остался неподвижным, теперь он был направлен мимо Фревена.

Горло бедняги было искромсано чем-то острым. Казалось, что простыни окрашены в ярко-красный цвет, поскольку они пропитались кровью, вытекшей из страшной раны.

В голове лейтенанта очень быстро завертелись мысли.