— Да, они учатся! То же самое делаю и я. Я изучаю людей, каждый день, который живу на этой земле, я учусь, наблюдая за ними. У меня есть способности, я умею поставить себя на место другого человека, умею анализировать чувства и поведение людей. Я много, очень много читал об этом. Вы знаете, чем отличается хороший врач от плохого? Страстью, которую он вкладывает в свое ремесло. Я тоже страстно увлечен своим делом, Маттерс.

— Нет, сейчас нет. Одна сестра ушла несколько минут назад.

— Блондинка, примерно вашего роста?

Сержант одобрительно кивал, слегка опуская подбородок. Он начал беспокоиться, не слишком ли далеко они зашли?

— Кажется, да.

— И именно эта страсть и заставляет всяких тупиц распускать слухи на мой счет. Но вы скажете: это тот самый змей, который кусает собственный хвост. И что я заворожен криминальным аспектом человеческой личности, потому что я сам — темная личность, а может быть, это личность развивается под влиянием криминальных дел?

— Куда она ушла?

Возникшая тишина нарушалась лишь свистом ветра в деревьях леса. Утренний свет был серым, почти сумеречным.

— Не имею представления. А в чем дело?

— Мы ее ищем.

— Вначале я не был таким, — снова заговорил Фревен. — Армия… я изменился. Чтобы выжить, чтобы занять свое место. В молодости я был слабым, но в какой-то момент выбрал свой путь и эта… мужественная среда сделала меня тем, кто я есть сегодня. Все это и вас постепенно меняет.

Маттерс выпрямился, не проронив ни слова, не в состоянии сформулировать мысли, которые его одолевали.

Охранник заглянул в смежную комнату и вернулся, отрицательно качая головой. Полицейский пристально смотрел на Далию. Что-то в ее внешности настораживало, но он не мог определить, что именно. Следовало бы обыскать эту дамочку и отвести вниз к старшей сестре. Но сначала надо запереть весь этаж, а для этого придется связаться с напарником. Кроме того, ему всегда казалось, что от сиделок исходит некое сияние чистоты, и теперь было как-то не с руки сквернить своими не очень чистыми руками белоснежную униформу. Да еще не сесть бы в лужу с наручниками. Нацепишь их на девицу — после, не дай Бог, подначек не оберешься.

Так они просидели еще около часа, борясь с холодом, время от времени вслушиваясь в голоса своих товарищей, доносившиеся из соседних землянок. Наконец в сопровождении Монро и Донована появился Конрад.

— Мэм, прошу вас пройти со мной, мы должны задать вам несколько вопросов. Это не отнимет много времени.

Далиа кивнула. Салливэн запихнул револьвер в кобуру, но не застегнул ее и, велев охраннику проверить все кабинеты по коридору, снял с пояса рацию.

— Лейтенант, у нас проблема, — сказал он взволнованно. — Мы потеряли Ларссона.

— Шесть-пять, вызываю шесть-пять!

Фревен встал.

— Слышу тебя, Джон, — раздалось из коробки.

— Что значит потеряли?

— Женщина в рентгеновской лаборатории утверждает, что нарушительница только что ушла отсюда.

— Ну, он пошел в роту Рейвен, чтобы взять у офицеров рапорты о об их подразделениях, и не вернулся.

— Тут все перекрыто. Думаешь, мне надо подняться? Я на площадке третьего этажа.

Рассказывая, Конрад снял каску и стал массировать виски.

— Нет, я сам приведу ее на третий. Попроси старшую сестру не отходить далеко.

— Вы ходили туда?

— Джон, она говорит, что в это время в рентгене никого не должно быть.

— Оставайтесь на месте, я приведу ее.

— Да, но я сразу же вернулся. Капитан Монро передал рапорт Ларссону, затем он видел, как тот пошел через лес, к тыловой базе, где мы все встретились час назад. Но я решил прийти сюда и предупредить вас.

— Что она там плетет? — возмутилась Далиа. — Ну и память — как решето!

— Правильно сделали.

— Идемте.

Видя волнение людей, Маттерс высказал предположение:

Они направились к лифту. Салливэн шел сзади, глядя ей в спину и касаясь большим пальцем кобуры на поясе. Далиа зашла в кабину, потянулась к кнопкам. Двери закрылись.

— Возможно, он остановился где-нибудь, чтобы согреться, а может быть, решил навестить ребят в окопах?

— Третий? — спросила она.

— Это не в его привычках, — тут же возразил Фревен. — Он знает, что мы на фронте. Опоздание человека может означать, что враг пробрался через нашу линию обороны. Возьмите оружие, мы идем на его поиски.

— Я сам. — Салливэн поднял руку.

Рука Далии змеей скользнула к выключателю, и лифт погрузился в кромешную тьму. Зашаркали ноги, скрипнула кожа ремня или кобуры — одновременно со сдавленным стоном и ругательством, потом раздались глухие звуки ударов и отчаянные задыхающиеся хрипы. Над механической дверью, сменяя друг друга, мерцали на панели индикаторы этажей.

Маттерс вздохнул и взял автомат. Ему не нравилась идея вести поиски вблизи линии фронта. В любой момент на них может внезапно обрушиться град снарядов. Нет, он совсем не одобрял эту идею.

Напарник-полицейский озадаченно нажал на кнопку, подождал, пока лифт, проехавший мимо, поднимется снова.

Гул в шахте затих, и створки с рычанием разъехались в стороны.

У него было плохое предчувствие, и в раненном полгода назад плече началось жжение, напомнившее ему болезненное ощущение, с каким металл вонзается в тело.

— Джон? О, Господи, Джон!

Скрюченный офицер Джон Салливэн сидел в углу кабины. Стенки не позволяли ему завалиться на бок. Глаза почти выкатились из орбит, по подбородку стекала пена, а из шеи, раскачиваясь, словно бандерилья, свисал шприц.

58

В это время Далиа уже бежала коридором второго этажа, и светильники, как в туннеле, мелькали у нее над головой. Миновав удивленного санитара, террористка свернула за угол и попала в бельевую, где, мгновенно сориентировавшись, сдернула с плечиков и натянула на себя бледно-зеленый хирургический халат. Надела, подоткнув, волосы, такую же шапочку, на шею повязала марлевую повязку, потом выскочила, сбежала вниз по лестнице и направилась в дальнее крыло первого этажа, где находился травмпункт. Здесь она прошла, внешне спокойная, мимо нового поста возбужденных полицейских, лишь мельком взглянувших на нее. Их было трое, и все напоминали охотничьих псов, только и ждущих команды «апорт!», чтобы броситься за подранком в камыши. Перед травмпунктом, под доносящиеся из-за двери вопли раненого в поножовщине, рядком сидели в очереди на обработку легких телесных повреждений пострадавшие в драках помельче и прохаживались чьи-то мрачные родственники.

Тяжелые «рейнджеры» со скрипом ступали по снежному покрову в лесу. Гуськом, с Фревеном во главе, маленькая группа двигалась между низкими ветвями, с автоматами на плечах. Они шли в белом облаке, в ритме своего дыхания, которое тянулось за ними, как пар за паровозом, затерявшимся в густом лесу.

Несколько раз под их ногами трещали сухие ветки, они резко останавливались, вглядываясь напряженно в окружающую чащу, а потом продолжали движение. Вот уже час они шли по лесной полосе шириной три километра и длиной десять, которая отделяла тыловую базу от роты Рейвен, откуда ушел Ларссон. Великан не мог потеряться, он гордился своим умением безошибочно ориентироваться и несколько раз это доказывал. Фревен начал волноваться. Лес был густой и темный, но лейтенант не сомневался в своем солдате. Могли ли на него напасть? Всего один выстрел — и во всех расположенных поблизости ротах сразу бы прозвучал сигнал боевой тревоги. А схватиться врукопашную с Ларссоном — метр девяносто пять сплошных мускулов — мало кто решился бы. Так что же произошло?

Маленькая, средних лет, пуэрториканка с выступающим животом тихо всхлипывала на скамье, пряча лицо в ладонях. Далиа подошла и присела рядом, полуобняв ее за плечи.

— No tenga miedo[10], — тихо произнесла она.

Пятеро мужчин продвигались вперед, втягивая голову в плечи, опасаясь стать движущейся мишенью. Две тропы связывали боевые роты с тыловой базой. Одна, шедшая на юг, была длиннее второй почти на восемь километров. Ларссон не мог пойти по ней. Следуя простой логике, команда Фревена пошла по первой тропе, однако ничего не обнаружила. Патруль подтвердил, что с самого утра не встречал никакого «великана из ВП».

Пуэрториканка отняла руки и подняла глаза, показав отечное, Орехово-коричневое лицо. Золотой зуб сверкнул у нее во рту.

Теперь они пошли по длинной тропе, двигаясь в направлении линии фронта. Но все было спокойно. Ни взрывов, ни стрельбы. Время от времени слышалось лишь мрачное карканье ворона.

— А Хулио?

Черно-белая растительность, сонное зимнее убранство. Отсутствие цвета и анемичный свет завершали грустный пейзаж. Они осторожно спускались в низину, где снег более плотный и отпечатки следов не так заметны. На повороте, скрытом большой елью, они остановились. На середине тропы появился олень. Крупный самец с роскошными рогами и рыже-коричневой шерстью.

— С ним будет все в порядке. Пойдемте со мной. Погуляем пока неподалеку, вам не повредит вдохнуть свежего воздуха. Вы сразу почувствуете себя лучше.

— Но...

Он повернул голову в их сторону, из его ноздрей вырывался пар, а темные глаза уставились на группу вооруженных людей. В нерешительности животное и люди стояли несколько долгих секунд друг напротив друга. В полной неподвижности. Затем олень, подогнув передние ноги, прыгнул в сторону двух колючих кустов. Он помчался, петляя между деревьями, и вскоре исчез.

— Тс-с, делайте, как я говорю.

Она помогла женщине подняться, и та покорно поплелась рядом, переваливаясь на стоптанных туфлях и продолжая шмыгать носом.

Солдаты молча продолжили свой путь, сохраняя в памяти эту картину, боясь словами разрушить ощущение красоты.

— Я говорила! Сколько раз я ему говорила...

Еще через десять минут ходьбы по белому плотному покрову между ними и ротой Рейвен должно было остаться менее километра.

— Успокойтесь, не переживайте, вам вредно волноваться, — утешала ее Далиа, поглаживая по спине.

Она повела ее к запасному выходу, у которого пасся грузный, потный легавый в синем мундире.

Фревен, идущий впереди группы, первым заметил след. От тропы в лес тянулась дорожка шириной пятьдесят и глубиной двадцать сантиметров.

— Почему он не пришел сразу домой, ко мне? Вечно он влезет в какую-нибудь драку.

— Что это? — спросил Конрад, опускаясь на колено и осматривая след.

— Ну-ну, все образуется. Мы сейчас погуляем в розарии...

— Кажется, здесь прошел гусеничный тягач, — проговорил Маттерс.

Пуэрториканка вздыхала и беззвучно шевелила губами. Полисмен стоял как вкопанный, загораживая проход.

— Не слишком тяжелый. Тебе известна военная машина всего с одной гусеницей и такая легкая? — усмехнулся Монро.

— Офицер, — обратилась к нему Далиа, — этой даме срочно необходимо на воздух. Не могли бы вы выйти с ней и последить несколько минут, пока она придет в себя.

Фревен встал на колени рядом с Конрадом.

«Дама» безвольно стояла, опустив голову и, похоже было, перестала что-либо воспринимать. Переносная рация потрескивала на стуле в нескольких шагах от полицейского. Теперь в любой момент могут объявить тревогу. Мертвый легавый — дело нешуточное.

— Это не машина, — заключил он.

— Я не имею права покидать пост, леди. Этот выход сейчас закрыт.

Конрад кивнул, вставая и оглядываясь по сторонам.

— Нет… — Он шагнул в сторону и подобрал большой кусок дерева. — Я даже думаю, что именно с помощью этой штуковины проложили дорожку.

— В таком случае позвольте мне самой погулять с ней поблизости. Я опасаюсь, что здесь ей станет совсем плохо.

— Для чего? — выдохнул Донован, почувствовавший, как всех охватывает беспокойство.

Беременная пуэрториканка вновь закрыла лицо руками; меж ее толстых коричневых пальцев потекли слезы. Полисмен, раздираемый долгом и состраданием, ладонью вытер сзади потную шею. На крупном, прорезанном морщинами лице отражалась тяжелая работа мысли. Подопечная Далии покачнулась и навалилась на нее всей своей тяжестью. Террористка едва устояла на ногах.

— Уф-ф! Как вас зовут?

— Скрыть следы шагов, — пояснил Фревен.

— Доктор Виццини.

— Ладно, доктор, валяйте. — И полицейский толкнул дверь мощным плечом.

Он снял с плеча автомат и двинулся в лес вдоль дорожки.

В лицо Далии пахнуло зимним холодом. Мигалка на легковом автомобиле освещала улицу красными вспышками. Бежать некуда — кругом полиция.

Все его чувства были напряжены, он держал палец на спусковом крючке. Фревен не понимал, был ли это всплеск его воображения или пейзаж действительно внезапно изменился. Очень похоже на страшную сказку.

— Дышите глубже, — сказала Далиа. Пуэрториканка мало-помалу успокаивалась.

Большие толстые корни переплетались в воздухе, потом изгибались и вонзались в землю, похожие на жирных червей, с толстой кожей цвета почвы.

Перед ними остановилось желтое такси; из него вылез молодой парень — видимо студент или врач-стажер. Далиа помахала рукой таксисту, чтобы не уезжал, и обратилась к парню:

Голые крючковатые ветви пытались уцепиться за одежду. Из снега торчали сухие желтые травинки. Черные заросли ежевики. И ни звука. Вдалеке не слышно даже птиц.

— Вы ведь идете в госпиталь, да?

Растительность, убившая сама себя.

— Точно.

Твоя тревога передается твоим людям… это пустяки, — рассудил Фревен. Но живая изгородь из покрытых колючками кустов закрывала сейчас весь обзор слева. Все нормально, ты уходишь с тропинки, ты углубляешься в непроходимые дебри.

— Будьте любезны, проводите туда вот эту даму, ладно? Заранее спасибо.

Дорожка тянулась, петляя между деревьями.

Кажется, проскочила! Теперь все зависит от таксиста и сообразительности легавых. Далиа попросила поднажать и откинулась на заднем сиденье, прикрыв глаза. А ведь благодаря моей заботе ей действительно стало легче, усмехнулась она про себя.

* * *

Внезапно Фревен остановился. На тропе лежала перевернутая каска. А вокруг нее краснели капли крови. Чуть дальше застывала лужица крови. Фревен почувствовал, как позади него возрастает напряжение. Подчиненные шептали проклятия, Маттерс молился. Все узнали каску Ларссона, на которой тот каллиграфическим почерком написал простую фразу: КТО ХОЧЕТ ЖИТЬ ВЕЧНО?

Полицейский офицер Джон Салливэн не был мертв — пока. Но жизнь в могучем теле чуть теплилась. Став на колени, напарник прижался ухом к его груди — сердце Салливэна еще билось, хотя и редко, неровно, чуть слышно. Полицейский сдвинул корпус раненого, аккуратно уложив его на пол, одновременно блокируя ботинком начавшие закрываться двери лифта.

Полоса крови шла в виде прямой линии по снегу. Очевидно, что это не следствие раны, линия была проведена намеренно. Чтобы побудить нас идти в этом направлении? — подумал Фревен. Все это нехорошо. Совсем нехорошо. Что-то произошло с Ларссоном. И лейтенант опасался худшего.

Эмма Райан недаром работала старшей медицинской сестрой. В доли секунды оценив ситуацию, она молниеносно нажала на кнопку «Стоп» и крикнула дежурной, чтобы та вызвала бригаду реаниматоров, сама же опустилась перед пострадавшим и, бегло скользнув взглядом по его лицу, не мешкая, скинула халат, ловко свернула из него валик и подсунула под шею Салливэна, так, чтобы его голова была слегка запрокинута. После этого старшая сестра положила ему на грудь свои руки, покрытые с тыльной стороны ладоней коричневыми родимыми пятнышками, и ее круглая спина задвигалась вверх-вниз. Она проводила наружный массаж сердца, а полицейский, тоже обученный приемам оказания первой помощи, начал делать искусственное дыхание рот в рот.

Указав на большую ель, Фревен приказал:

Драгоценные секунды спасли человеку жизнь, но были потеряны для поимки преступницы.

— Монро, влезь на нее и прикрой нас, мы пойдем по этому следу.

Прибежала сиделка, толкая впереди себя каталку на колесиках. Вчетвером они подняли на нее грузного Салливэна; при этом Эмма проявила недюжинную силу и сноровку. Каталку покатили вперед, к грузовому лифту; старшая сестра уже на ходу выдернула шприц из шеи бесчувственного полицейского и вручила сиделке, сопроводив указанием найти доктора Филда и передать ему остатки жидкости на анализ. Дежурной сестре она велела взять у пациента пробу крови.

Монро кивнул, но сразу же возразил:

Смертоносная игла впилась в кожу Салливэна с левой стороны пониже уха, но не пошла вглубь, а снова проткнула кожу в сантиметре от первого прокола и вышла наружу. Теперь в этом месте краснели два пятнышка, как после змеиного укуса. Позже, когда полиция осмотрела место преступления, она обнаружила в лифте подсохшие белые потеки. Видимо, большая часть раствора не попала по назначению, а брызнула в стенку и стекла по ней, образовав на полу крошечную лужицу.

— Лучше я залезу вон туда, оттуда открывается более широкий обзор и там не надо заботиться о сохранении равновесия. — И он рысцой побежал к большому серому камню на краю небольшой поляны, к которой вела кровавая линия.

Через считанные минуты Салливэна подключили к аппарату искусственного дыхания и электростимуляции сердечной деятельности в отделении интенсивной терапии. Рядом стоял доктор Филд, вооруженный результатами анализов крови, раздумывая, какие препараты из богатого, всегда бывшего под рукой набора сильнодействующих средств окажутся наиболее эффективными в этом экстраординарном случае.

В это время Фревен продолжал идти по утрамбованному снегу вдоль багровой полосы, указывающей направление движения. Растительность все более редела, и наконец открылось пространство диаметром около двадцати метров. Жестом одной руки Фревен велел Конраду обследовать левую часть поляны, другой рукой отправил Донована направо. Монро тем временем занял позицию на верху камня, разделяющего обзор на две части.

Салливэн останется жив — Филд просто заставит его жить.

Кровь вела прямо к середине поляны, под прямым углом пересекая другую красную линию. Куда дальше ведет красный след, Фревен не видел, к тому же его взгляд сразу же сконцентрировав на фигуре, находящейся на пне напротив него.

Ларссон…

Он сидел на оставшейся на корню части ствола спиленного дерева, как король на своем троне, спиной прислонившись к тонкому срезу. Король ужасающего вида.

Его глазные яблоки были вырваны из орбит и свисали, едва держась на глазном нерве. У него были разорваны веки и кожа вокруг глаз. Щеки и губы тоже почти отсутствовали, обнажив челюсти. У него было разорвано все лицо. На морозе блестела эмаль зубов.

Фревен заметил клочья кожи, трепетавшие на подбородке, как рыжий лист на ветру.

Глава 13

Шея была покрыта кровью, вытекшей из глубокой раны и застывшей на морозе. Вся верхняя часть его мундира пропиталась кровью.

Покушение на жизнь нью-йоркского полисмена — рискованное развлечение, которое можно сравнить разве что с попыткой загасить сигарету о дремлющую анаконду. Тронь кого-нибудь из копов и можешь не сомневаться, что против тебя встанут, как один, все лучшие силы городской полиции. Их рвение будет отнюдь не показным, а ярость непритворной. Стражи порядка никогда не прощают нападение на своего коллегу.

Ларссон… с перерезанным горлом.

Если бы террористы ограничились только Кабаковым, реакция властей свелась бы в основном к традиционной форме: шумиха в газетах, грозные заявления министерства юстиции и пресс-конференция, на которой мэр города и начальник полиции пообещали бы приложить все возможные усилия для розыска преступников. А на практике несколько агентов, и без того обремененных грудой нераскрытых дел, получили бы дополнительное задание. Но игла, воткнутая в шею Джона Салливэна, в корне изменила ситуацию. Теперь каждый из тридцати тысяч полицейских во всех пяти районах Нью-Йорка готов был расшибиться в лепешку, лишь бы найти и наказать бандитов.

— О, черт, — прошептал Маттерс ему в спину. — Черт.

Невзирая на энергичные протесты Рэйчел, Кабаков очень скоро покинул больничную койку, установленную для него в гостевой комнате. Уже на следующий день он отправился в госпиталь навестить Салливэна. Тот видел террористку и к тому же, будучи детективом-профессионалом, мог составить ее портрет на фотороботе. Ярость, душившая Кабакова, была слишком сильна, чтобы спокойно отлеживаться и даром терять время.

Следы обуви на снегу были скрыты тем же способом, с помощью куска дерева. Часть белого ковра не была утрамбована, и на нем можно было обнаружить ярко-красные линии и круги. Борьбы не было, это доказывали следы крови. На снегу выделялся один выплеск, в одном месте, выплеск из раны, когда лезвие ножа вонзилось в шею и рассекло вены. Чуть подальше, почти у ног Ларссона, виднелась небольшая лужица крови. Когда он упал на колени, догадался Фревен. Руки были на горле, он пытался остановить кровотечение. Кровь лилась между пальцами на него, на снег.

Призвав на помощь в качестве консультантов охранника госпиталя и художника из полицейского управления, они с Салливэном быстро смонтировали портрет. Лицо на экране действительно весьма напоминало Далию Айад. В три часа дня, когда в полицейских участках заступила на дежурство очередная смена, каждый патрульный получил фотографию разыскиваемой. Этот же снимок был опубликован на второй странице дневного выпуска «Дейли Ньюс».

Кто же смог так расправиться с Ларссоном? Как кому-то удалось справиться с таким колоссом безболезненно? Ведь вокруг не было других следов крови, кажется, преступник не был даже ранен. Хуже того, он собрал кровь умирающего солдата в его же каску, чтобы нарисовать кровавую линию от самой тропы.

— Лейтенант! — крикнул Монро с верхушки камня.

Фревен повернулся к нему. Монро указывал пальцем на землю, рисуя воображаемый круг вокруг Фревена.

Полдюжины детективов из отдела идентификации вкупе с четырьмя сотрудниками иммиграционной службы тщательнейшим образом изучали картотеку арабов, проживающих в США. Но о связи между происшествием в госпитале и Дэвидом Кабаковым знали только высшие чины нью-йоркской полиции, несколько агентов ФБР, непосредственно занятых расследованием этого дела, да еще старшая медсестра Эмма Райан, которая умела держать язык за зубами.

— Что он показывает? — холодно спросил лейтенант.

Секретность соблюдалась по требованию вашингтонского начальства, опасавшегося возникновения паники и дипломатических осложнений. Быстрое обнаружение виновников казалось весьма проблематичным, а весть о террористах, безнаказанно разгуливающих по Нью-Йорку, вызовет бурю в прессе и только добавит трудностей. Поэтому полиция сообщила репортерам, что самозванка явилась в госпиталь, рассчитывая украсть хранившиеся там наркотики. Такая версия, хотя и не выглядела особо убедительной, все же позволяла отвязаться от газетчиков на два-три дня. Но этого было вполне достаточно: бурная жизнь гигантского города волей-неволей заставит средства массовой информации переключиться на другие события.

Маттерс покачал головой.

Потом они поняли. Монро указывал на кровавую линию, которая привела их сюда. Фревен прошел по ней.

Далиа также возлагала немалые надежды на исцеляющее действие времени. Но ее держали в страхе не журналисты, а гнев Лэндера. Узнав об инциденте в госпитале и увидев фото в «Дейли Ньюс», американец пришел в бешенство, и был момент, когда она решила, что ей пришел конец. Но Лэндер не убил ее, а лишь запретил любые дальнейшие попытки устранить Кабакова. Побледневшая Далиа молча кивнула. Фазиль не вмешивался в разговор и с тех пор уже два дня почти не выходил из своей комнаты.

Линия окружала их. Они находились в середине круга, нарисованного кровью Ларссона. От края круга отходила прямая линия, перпендикулярно перечеркнутая другой.

А для доктора Рэйчел Боумен потянулись удивительные дни, похожие на сон, — дни, когда в ее квартире выздоравливал раненый майор Моссад. Жилище Рэйчел всегда было опрятным и светлым, все здесь носило отпечаток педантичного, пожалуй, даже угнетающе неукоснительного порядка. И вдруг в этот стабильный, ухоженный мирок внезапно явился Кабаков — свирепый и окровавленный, словно ободранный кот после диких ночных драк на блестящей от дождя крыше. Казалось, будто с приходом Кабакова и Мошевского комнаты как-то съежились, а все вещи стали маленькими и хрупкими. К тому же оба израильтянина — крупные, массивные — двигались почти бесшумно. Последнее обстоятельство сперва обрадовало Рэйчел, но потом начало действовать ей на нервы. Так уж повелось, что в природе беззвучность и большие размеры — весьма зловещая комбинация; чаще всего они — верный признак смертельной угрозы.

И вдруг Фревен понял то, что Монро видел сверху.

Символ.

Мошевский старался не докучать хозяйке, но приспособиться к ее вкусам так и не сумел. Несколько раз он совершенно неумышленно напугал Рэйчел до полусмерти, неожиданно возникая на кухне с подносом в руках. Тогда во избежание новых конфузов он стал покашливать, издалека оповещая о своем приближении. Но, кроме того, Мошевский разрывал ночную тишину громоподобным храпом. Это решило его участь. Не в силах терпеть круглосуточные невзгоды, Рэйчел выдворила Мошевского в соседнюю квартиру — тамошние жильцы были ее друзьями и, отправляясь в отпуск на Багамы, оставили ей ключи.

Преступник использовал кровь жертвы, чтобы изобразить женский символ. Такой же, какой они обнаружили на месте первого преступления, на месте убийства Фергюса Росдейла.

Кабаков послушно следовал всем требованиям и предписаниям Рэйчел; единственным случаем открытого неповиновения был его визит к Салливэну. В первые дни они почти не разговаривали — он казался угрюмым и подавленным, а Рэйчел считала излишним вторгаться в мысли своего пациента.

И именно в этот момент раздались выстрелы, а верхушка камня, где находился Монро, разлетелась на множество осколков.

Шестидневная война не прошла бесследно для доктора Боумен, но перемены, происшедшие в ее характере, были скорее количественными, нежели качественными. Жизнь Рэйчел по-прежнему оставалась размеренной и, на посторонний взгляд, довольно однообразной. Она так и не вышла замуж — две ее помолвки закончились ничем, и она лишь смутно помнила тех немногих мужчин, с которыми встречалась в последующие годы. Людей, способных по-настоящему взволновать и увлечь ее, Рэйчел сознательно избегала. Поэтому теперь в памяти сохранились не лица и слова ее спутников, а только обеды в людных ресторанах да еще идиотские надписи, неизменно украшающие стандартные блюда, подаваемые в подобных заведениях.

В лесу загрохотало. И смерть окружила их со всех сторон.

Служебные обязанности превратились для Рэйчел в цель жизни, в главный козырь, позволяющий не утратить веру в себя. Помимо повседневной практики, у нее было много дополнительной добровольной работы. Она курировала выздоравливающих наркоманов, вела занятия с детьми с психическими отклонениями, помогала парализованным. В 1973 году, во время Октябрьской войны, Рэйчел каждый день по две смены ассистировала при операциях в нью-йоркском Синайском госпитале. Приобретенный там хирургический опыт мог оказаться очень полезным, доведись ей снова попасть в Израиль.

59

Она махнула рукой на попытки выглядеть моложе своих тридцати лет, отказалась от молодежного стиля в одежде и поведении и все больше входила в образ респектабельной еврейской матроны. «Блумингдейл», «Сакс», «Лорд энд Тейлор» постепенно сделались обычными целями ее субботних прогулок. Дома царил идеальный, раз и навсегда заведенный порядок, и Рэйчел платила непомерное жалованье приходящей прислуге, поскольку та научилась не только поддерживать чистоту, но и во всем следовать привычкам своей нанимательницы.

Уткнувшись подбородком в снег, в нескольких сантиметрах от лужи крови, Фревен различил звук по меньшей мере трех различных видов оружия. Три стрелка. Они стреляли с севера.

А теперь тут обосновался Кабаков. Он шлепал босиком из комнаты в комнату, даже не застегнув пижамы. Он шарил по книжным полкам, не переставая при этом грызть кусок салями. Взяв в руки какую-нибудь вещь, он никогда не клал ее на место; казалось, ему доставляет удовольствие вносить хаос и неряшливость в квартиру Рэйчел. Раздражало это несказанно.

Фревен повернулся и убедился, что Маттерс, невредимый, лежит рядом с ним, потом стал искать глазами остальных своих людей. Донован подползал ближе к ним. Монро при первых же выстрелах исчез с верхушки своего камня. Фревен опасался, не задет ли он. Конрада нигде не было видно.

Последствия его контузии уже не внушали Рэйчел особых тревог. Головокружения стали реже, а потом и вовсе прекратились. По мере того как он выздоравливал, их беседы становились все дольше и теплее, перерастая рамки безличных отношений между доктором и пациентом.

— Они прямо напротив нас, — доложил Маттерс, — вон там, в кустах. Я думаю, всего четыре стрелка. Два автомата и две винтовки.

Кабакову нравилось общество Рэйчел. Разговаривая с ней, он чувствовал приятную необходимость шевелить мозгами, поскольку обсуждались вопросы, о которых он раньше почти не задумывался. Но ему нравилось и просто смотреть на нее — длинноногую, стремительную и очень миловидную. От природы Кабаков был довольно влюбчив, и профессиональное одиночество давалось ему нелегко. В конце концов Кабаков решился рассказать ей о своей миссии.

Хуже, чем предполагал Фревен.

Выполнить это намерение оказалось не так-то просто — мешала многолетняя привычка скрывать мысли и обуздывать язык. Но все же здесь был особый случай. Ведь Рэйчел пришла к нему на помощь в трудную минуту, причем сделала это по собственной инициативе, не колеблясь и не задавая лишних вопросов. К тому же теперь она оказалась втянутой в дело; не исключено, что ей может грозить опасность, и лучше ей об этом знать. Кто-кто, а Кабаков не питал иллюзий по поводу истинных причин визита террористки в рентгеновскую лабораторию.

— Что же это такое? — прибавил сержант, которому не удавалось избавиться от страха.

Его откровенность объяснялась не только сентиментальными побуждениями. Имелась и причина практического свойства: Рэйчел могла помочь советом. Не следовало пренебрегать ее ясным аналитическим умом. Возможно, в заговоре участвовал Абу Али, профессионал-психолог, и Рэйчел тоже психолог и психиатр. Среди террористов есть женщина, и Рэйчел — женщина. У нее прекрасная интуиция, она разбирается во всех нюансах человеческого поведения и к тому же, будучи американкой, может предвидеть ход мыслей своих соотечественников.

Фревен попробовал мысленно отдавать приказы. Пули свистели в воздухе и взрывали снег. Он должен принять правильное решение. Конрада не видно, он должен был находиться совсем рядом с нападавшими. Они уложили их с Монро первыми, слишком легкие цели. Если бы он приказал отходить на юг, они могли бы подползти ближе к камню и попытаться забрать с собой Монро, но тогда пришлось бы оставить Конрада.

Кабаков умел перевоплощаться в араба и думать, как араб, но сумеет ли он думать и рассуждать по-американски? Да и есть ли вообще на свете какая-то специфически «американская» манера рассуждения? Личные впечатления Кабакова не подтверждали такую гипотезу; поступки и слова большинства людей в Штатах выглядели чертовски непоследовательными. Впрочем, это молодая страна и, возможно, со временем у них все-таки выработается собственный стиль.

Он говорил, а Рэйчел внимательно слушала, не переставая быстро и ловко перебинтовывать его обожженную ногу. Он рассказал о ячейке «Черного Сентября», которая скрывается в одном из северо-восточных штатов и готовит какой-то грандиозный теракт, раздобыв специально ради этого полтонны пластиковой взрывчатки. Он объяснил, что в интересах Израиля должен найти и остановить убийц. Потом, спохватившись. Кабаков торопливо добавил несколько слов о соображениях гуманности и общечеловеческой важности порученного ему дела.

— Лейтенант, — произнес Маттерс.

Рэйчел давно уже закончила перевязку и теперь сидела на ковре, скрестив ноги и низко опустив голову. Кабаков говорил, обращаясь к пробору в ее блестящих темно-рыжих волосах. Изредка она поднимала глаза и что-нибудь уточняла, внимательно глядя ему в лицо.

Две пули пролетели над их головами, вонзившись в тело Ларссона со звуком, напоминающим шлепок о стол куска сырого мяса. Надо было действовать быстро.

Его удивила и обрадовала спокойная реакция Рэйчел — при всем уважении к ней Кабаков не ожидал, что она сохранит такую невозмутимость. Ведь, в сущности, он внес в эту опрятную квартиру пылающую головню, негасимое пламя ближневосточной войны. Но он был бы удивлен куда больше, узнав о чувстве, которое она испытала, слушая его рассказ: на нее снизошла не тревога, а огромное облегчение, радость врача, убедившегося, что больной действительно вне опасности.

Фревен приготовился.

Путаные и неопределенные ответы Кабакова на вопросы о том, что предшествовало взрыву и как он чувствовал себя в госпитале, его последующая замкнутость — все это мешало ей составить верное представление о серьезности полученной им черепной травмы и о возможных последствиях. А сейчас, спрашивая и слушая, она получала достоверную картину психического состояния пациента. Судя по всему, он был в полном порядке: не наблюдалось ни частичной амнезии, ни синдрома Корсакова, словом, ни одного из тех грозных признаков, которые свидетельствуют о необратимых нарушениях в головном мозге. Расспросы не вызывают раздражения, возбудимость нормальная, и эмоциональные реакции адекватны. В целом можно считать, что контузия на его психику не повлияла. Отрадно.

Довольная полученными результатами и сделанными выводами, Рэйчел отвлеклась от формы и сосредоточилась на содержании, на подробностях событий, излагаемых Кабаковым. Отныне он и Рэйчел были уже не пациентом и врачом, а равноправными партнерами и соратниками.

— Заградительный огонь! — крикнул он Маттерсу, перекрикивая шум.

Кабаков завершил свой рассказ, назвав две проблемы, не отпускавшие его ни на миг уже несколько дней — кто этот американец и где террористы планируют нанести удар? Он умолк и тут же ощутил смутный стыд, как будто она увидела его плачущим.

И, резко встав на колени, нажал на спусковой крючок. Ствол его автомата начал выплевывать раскаленный металл в сторону леса. Маттерс сделал то же самое. Фревен не целился, он искал взглядом Конрада на краю поляны. Никого. Старейшина ВП исчез, не было видно даже его тела. Фревен упал на живот в снежную колею.

— Сколько лет было Музи? — негромко спросила Рэйчел.

Ответный огонь не замедлил себя ждать. Град пуль обрушился на ствол дерева, разрывая кору на мелкие кусочки. Ларссон принимал удары пуль на себя, с него сорвало скальп, потом оторвавшийся кусок черепной коробки опустился прямо ему на глаза. Под ударами пуль тело сержанта начало сползать, наклонившись вперед. Маттерс едва успел откатиться в сторону. Тело Ларссона упало на спину лейтенанта.

— Пятьдесят шесть.

В одно мгновение Маттерс понял, что больше не защищен. Первая пуля чуть не задела его. Вторая вошла в землю в десяти сантиметрах от его головы, запорошив глаза снегом. Молодой сержант, ничего не видя, перекатился обратно. Рядом с его ухом просвистели две пули подряд.

— И его последние слова были: «Главный — американец»?

Но тут его каска зазвенела, как колокол, и он ощутил щелчок по макушке. И все понял. В него попала пуля. Прямо в голову. Он ее пока не чувствовал. Было странно, но ощущал он только страх. Глухой, тяжелый первобытный ужас, так как Маттерс знал, что умирает. Он видел перед собой лейтенанта, отталкивающего труп Ларссона, чтобы вытащить из-под него свой автомат и начать стрелять. Видел, как дымящиеся гильзы вылетают из патронника. Как пламя вырывается из ствола оружия. Свист пуль казался очень далеким. Он умирал, и это происходило так: исчезали тактильные ощущения, звуки, другие чувства. Ему больше не было холодно. Его веки начали закрываться. Это все длилось не больше десяти секунд.

— Да, так он и сказал. — Кабаков не понимал, какую дополнительную информацию она собирается извлечь из этой детали.

В этот промежуток времени его жизнь исчезла.

— Хочешь услышать мое мнение?

Больше он ничего не понимал.

Он кивнул.



— Я думаю, что ваш американец — мужчина старше двадцати пяти лет, белый, не еврей.

Фревен опустошил магазин и откатился в сторону, чтобы перезарядить автомат. Никто не заменит его, чтобы продолжать бой. Ни Маттерс, ни Донован. Он вставил новый рожок в приемник магазина и, не целясь, сделал несколько выстрелов. Затем с левой стороны возник Донован.

— Откуда вы знаете?

— Нельзя здесь оставаться, лейтенант! Они нас всех перебьют!

— Я не знаю, а предполагаю. Именно человека, описанного сейчас мной, скорее всего назовут просто «американцем». Вероятно, он не очень молод, иначе пожилой Музи воспринял бы его как «парня» или «мальчишку». А будь он евреем, латиноамериканцем, чернокожим или арабом, хотя и гражданином США, Музи сообщил бы об этом в первую очередь. В его глазах национальность наверняка определялась расой. Вы с ним говорили только по-английски?

— Да.

— Отступаем к камню, надо забрать Монро! — крикнул Фревен, посылая новую очередь. — Стреляйте, черт возьми!

— Ну вот, видите. Если бы речь шла об американке, Музи сказал бы «женщина» или «американская женщина». В общем, слово «American», употребляемое в качестве существительного, в устах Музи могло обозначать только белого мужчину среднего возраста, к тому же не семита. Во всех других случаях «American» было бы прилагательным. Наверное, мои рассуждения кажутся вам чересчур академичными, но думаю, что я не ошибаюсь.

Восхищенный Кабаков связался с Корли и пересказал ему выводы Рэйчел.

Донован направил ствол своего пистолета-пулемета в ту же сторону, куда метил и его командир, и выпустил две пули с той же убежденностью, как если бы он выстрелил в муравья с расстояния трехсот метров.

— Что же, это сужает круг поисков примерно до сорока миллионов человек, — бодро заметил фэбээровец. — Ну, да ладно, хоть какая-то зацепка появилась, и то слава Богу.

Три белых гейзера вырвались из снега рядом с Донованом, который, выронив свое оружие, тут же обхватил руками голову. Фревен послал новую оглушительную автоматную очередь и взглядом поискал Маттерса. Он обнаружил сержанта позади себя, тот упал лицом в снег. Только не Маттерс, нет, хватит уже!

Корли сообщил ему, что поиски лодки пока не принесли никаких результатов. Таможенники и нью-йоркская полиция уже проверили все верфи и пристани на Сити-Айленд, а их коллеги из Нассо и Суффолка тщательнейшим образом осмотрели каждую посудину на Лонг-Айленде. Полиция штата Нью-Джерси опросила всех судостроителей на побережье, агенты ФБР посетили лучших корабельных мастеров — таких, как легендарный Рибович, Трампи и Хаккинс. Не осталась без внимания ни одна верфь, но все было тщетно. Получить какую-либо информацию о беглой яхте не удавалось.

Он подумал, что им всем надо отойти к камню. Осторожно, потому что требовалось отстреливаться. Или Донован, или он сам должен подобраться к камню. Другой пополз бы следом, чтобы найти Монро. Вот и все.

— Лодки-лодки-лодки... — задумчиво проговорила Рэйчел, узнав об этих безуспешных поисках.

В лесу раздался взрыв.

Она занялась приготовлением обеда, а Кабаков, стоя у окна, смотрел невидящими глазами на залитый солнцем снег. Он упорно искал какую-нибудь параллель, которая позволила бы связать нынешнее дело с прежними. Самая верная параллель — сходство в технических деталях. Где и когда происходили подобные инциденты? Внезапно он вспомнил доклад — один из тысяч, прошедших через его руки за последние шесть лет. Там тоже упоминалось о бомбе, подложенной в холодильник, как и в доме Музи. Перед мысленным взором Кабакова возникла папка старого образца, прошитая по корешку. Значит, это случилось до 1972 года — позже в Моссад вообще отменили брошюровку документов, чтобы облегчить микрофильмирование... Потом разбуженная память преподнесла еще один сюрприз — он припомнил собственное творение, специальную инструкцию для коммандос, составленную несколько лет назад. В ней говорилось об установке и обезвреживании мин-ловушек и, в частности, о ртутных взрывателях[11]. Впоследствии пришлось выпустить специальное приложение, после того как федаины пристрастились к дистанционным взрывателям и прочим электронным штучкам.

Одна за другой две гранаты взорвались в кустах, мгновенной вспышкой осветив то место, где в тени находился Фревен. Внезапно неподалеку слева раздалась автоматная очередь. В ответ прозвучал одиночный ружейный выстрел, вслед за ним разорвалась третья граната. И все стихло.

Но о чем конкретно шла речь в том старом докладе? Промучившись с полчаса, Кабаков изнемог в борьбе со склерозом и начал составлять текущее донесение в штаб-квартиру Моссад. Тут-то его и осенило.

Между ветвями вился дымок. Тишина продлилась почти целую минуту, а потом раздался сухой выстрел. Фревен узнал более глухой и сухой выстрел пистолета. И снова тишина.

Сирия, 1971 год. Агент израильской разведки погиб при взрыве дома в Дамаске. Заряд был, как удалось установить, не особенно крупный, но холодильник разнесло на куски. Совпадение или тот же почерк?

Зашевелились ветви двух елей, и послышался характерный хриплый голос:

Кабаков набрал номер израильского консульства и продиктовал телеграмму.

— Это я, Конрад, не стреляйте!

— В Тель-Авиве сейчас только четыре часа утра, — заупрямился дежурный связист. Видимо, ему хотелось проявить самостоятельность.

И военный полицейский вышел на опушку, с автоматом на плече.

— А во всем мире осталось всего двести зулусов, мой друг, — елейным тоном ответствовал Кабаков. — Интересный у нас разговор, правда? Но боюсь, что так мы долго его не закончим. Отправьте-ка лучше телеграмму.

— Я сделал их, этих уродов! — заорал он, не сознавая, что его оглушили разрывы гранат. — Всех, даже того, кто еще ворочался! Я всадил ему пулю между глаз!

* * *

И если его голос звучал радостно, то выражение глаз испугало Фревена.

Не обращая внимания на холодную декабрьскую морось, Мошевский долго и придирчиво выбирал такси. Он пропустил мимо три «доджа» и наконец увидел то, что требовалось — большой пикап, медленно двигавшийся в плотном утреннем потоке машин. Его салон достаточно просторен, и Кабакову не придется сгибать забинтованную ногу. Памятуя об осторожности, Мошевский велел шоферу остановиться за полквартала от многоквартирного дома, где жила Рэйчел, и подождать. Через минуту появился Кабаков. Морщась от боли, он быстро проковылял к машине, плюхнулся на заднее сиденье рядом с Мошевским и назвал адрес израильского консульства.

Подчиняясь предписаниям доктора Боумен, он немного отдохнул за последние дни и теперь с удвоенной энергией стремился к действию. Конечно, связаться с консулом можно было и по телефону, но разговор требовал повышенной секретности. У Кабакова возник новый план, осуществимый лишь при дипломатической поддержке. Идея заключалась в том, чтобы по просьбе Тель-Авива госдепартамент США обратился за помощью к русским. Естественно, подобное предложение Кабаков мог сделать лишь при деятельном посредничестве консула Телля. Идти на поклон к Советам было крайне неприятно и унизительно, но исключительная важность дела заставляла забыть о профессиональной гордости.

60

Еще весной 1971 года КГБ организовал специальный отдел, занимавшийся техническим оснащением «Черного Сентября». Связующим звеном стала «Аль-фаттах», полевая разведка палестинских боевиков. По мнению Кабакова, КГБ вполне мог располагать информацией о готовящемся взрыве.

Страх — самый мощный стимул. Страх изменяет людей. Он может либо разрушить их, либо сделать неуязвимыми. Страх либо взбадривает разум, либо его подавляет, когда он чрезмерен. Он — инструмент закабаления, у страха нет границ. Кто управляет страхом, тот управляет людьми и даже народами.

До сих пор русские помогали только врагам Израиля. Однако теперь, после заключения новых соглашений по разрядке между Востоком и Западом, их позиция в ближневосточном конфликте уже не столь непримирима, как прежде. А в вопросе о террористах, окопавшихся в США, КГБ способен пойти и на сотрудничество с американскими властями. Но обращение к Москве должно исходить от самих американцев. Роль Кабакова была сейчас чисто консультативной — он мог только рекомендовать израильскому правительству предпринять соответствующие шаги. Он всегда ненавидел кого-либо о чем-либо просить, но эту челобитную обязательно напишет сам, не перекладывая ответственность на консула. Кабаков решил поклясться, что пластик, доставленный террористами в США — советского происхождения. Плевать, так это на самом деле или нет. Скорее всего, американцы не станут разбираться и подтвердят его слова. Тогда русские волей-неволей будут вынуждены включиться в расследование.

Маттерс получил жестокий урок, преподанный ему страхом. Страх охватил весь его организм, вплоть до сознания, из-за чего он оказался в обморочном состоянии. Он подумал, что пуля попала ему в мозг, хотя она всего лишь рикошетом ударила в каску, сорвав слой краски. Он выжил. Не получив ни единой царапины. Так же, как Монро, который в самом начале боя был оглушен и контужен. Он полностью пришел в себя, когда все уже кончилось. Конрад же узнал о присутствии вражеского патруля всего за несколько мгновений до того, как тот открыл огонь по его товарищам. Он тут же спрятался, чтобы его не обнаружили. Патруль мог бы пройти, даже не заметив их, если бы Монро не окликнул лейтенанта, разглядев символ, начертанный на снегу кровью Ларссона. Конрад увидел, как вражеские солдаты вздрогнули и, бросившись в кусты, открыли огонь по его товарищам.

Зачем такое огромное количество взрывчатки? По-видимому, арабам удалось обнаружить какую-то очень выгодную и легкодоступную цель на территории Соединенных Штатов. Но что же это за цель? Вот здесь-то и могла пригодиться помощь КГБ.

Две гранаты охладили их воинственный пыл, послышались стоны, после чего он стал поливать их из своего автомата. Противник сделал несколько ответных выстрелов, но Конрад бросил третью гранату, и враг был окончательно уничтожен. Проходя между трупов, он обнаружил одного выжившего. И прикончил его выстрелом в лоб из пистолета.

Надо полагать, сейчас ячейка «Черного Сентября» изолирована даже от партизанского руководства в Бейруте. Шумиха с фотографией наверняка заставила террористов затаиться и прервать все контакты с арабским миром. Следовательно, обнаружить их логово будет дьявольски трудно. А оно должно быть где-то поблизости, раз эти ребята так быстро среагировали после взрыва. И если бы Корли сделал ставку на госпиталь, они уже были бы схвачены. Проклятый сукин сын, чтоб он подавился своей чертовой трубкой!

И если в первые минуты он был взбудоражен своим успехом, то вскоре погрузился в мрачное состояние, не предвещавшее ничего хорошего.

Фревен отвел всех своих людей в полевой госпиталь, представлявший собой ряд длинных палаток, в которых было лишь немногим теплее, чем в землянках. Монро и Маттерса там осмотрели, несмотря на их протесты, а Фревен отправился на поляну вместе с людьми из роты Дрейка. Они вернулись к вечеру, неся с собой носилки, обернутые простынями цвета хаки. Часом позже вся команда Фревена собралась в месте, которое стало их полевым штабом, — в глубокой землянке между соснами.

Итак, какую акцию запланировал штаб «Черного Сентября»? Кто исполнители? Наджир? Наджир мертв. Женщина скрывается. Абу Али? Он тоже мертв. Собственно говоря, нет никаких данных о его причастности к этому теракту, но само допущение вполне правдоподобно. Али был одним из немногих, кому Наджир доверял. И еще Али был психологом. Зачем им понадобился психолог? Спросить об этом его самого уже не удастся.

Приближалась зима, наступала ночь, и в лесу уже стали видны оранжевые точки, дрожащие на поверхности белоснежного покрова земли. Группки солдат, вынужденных выживать в этом холоде, собирались вокруг крохотных источников тепла. Они прижимались друг к другу, жадно глядя на огоньки пламени, молясь, чтобы они не погасли, как и их надежда.

Откуда взялся американец, кто он такой? Что за ливанцы доставили взрывчатку? Кто подложил бомбу в холодильник Музи? А женщина, приходившая в госпиталь по его душу — та же, которую он видел в Бейруте или другая?

Фревен пробирался между землянками; поприветствовав по пути двух часовых, он добрался до убежища ВП, в глубине которого два штормовых фонаря излучали слабое сияние. Спустившись вниз, Фревен увидел бледные лица Маттерса, Донована, Монро и Конрада. Четверо мужчин — это все, кто у него остались. Четверо других погибли, начиная с самого первого дня этих долгих боевых действий. Клаувиц, Форрел, Бейкер и Ларссон. Уже два месяца им обещали подкрепление, но пока это были лишь слова. К счастью, команда капитана Стэнли, другое подразделение ВП, прикрепленное к этому полку, выполняла большую часть работы.

Шофер вел такси дочти вплотную к тротуару, и тяжелый пикап ощутимо потряхивало на выбоинах и канализационных решетках. Комфортность езды оставляла желать лучшего, а когда впереди загорелся красный свет, машина затормозила так резко, что оба пассажира едва удержались на сиденье. Воспользовавшись остановкой, Мошевский вылез из такси и пересел на место рядом с водителем. Лицо израильтянина не выражало ничего, кроме тысячелетнего еврейского смирения.

Фревен опустился на пустой ящик из-под боеприпасов, служащий и столом, и табуретом. Его люди сидели, закутавшись в одеяла.

— Трогай потише, — попросил он, когда красный свет сменился желтым. — Не дергай и не громыхай.

— Я не собираюсь распыляться, — начал он, — у нас очень серьезное дело.

— Это почему же? Время — деньги, приятель, — возразил шофер.

Фревен увидел, как его подчиненные переглянулись, они уже говорили о чем-то между собой.

Мошевский придвинулся к нему вплотную.

— Ларссона убили вовсе не враги, — прибавил он. — Символ, нарисованный кровью, не случайно оказался там. И Ларссона выбрали тоже не случайно.

— Потому что только этим ты удержишь меня от желания сломать твою поганую шею — вот почему, — задушевно объяснил он, наклонившись к самому уху собеседника.

— Символ такой же, как на «Чайке», при убийстве Росдейла, — мрачно произнес Маттерс.

— Да, и почти никто из вас не знал об этом рисунке.

Кабаков молчал, глядя отсутствующим взором на нескончаемую нью-йоркскую толчею. Подумать только, полдень, а свет уже начинает убывать. Какой поразительный город! Город, в котором евреев больше, чем в Тель-Авиве, а то и во всем Израиле. Интересно, как себя чувствуют здесь еврейские эмигранты — те, что выгружаются с переполненных теплоходов, сплошной вереницей идущих от Эллис-Айленда? Многие из переселенцев теряют даже свои имена, когда полуграмотные чиновники иммиграционной службы царапают на въездных документах «Смит» или «Джонс». Теплоходы выбрасывают их в унылый день, на холодные камни города, где даром не дается ничего, кроме того, что они сами захотят дать друг другу. Разбитые семьи, одинокие люди.

— Там были мы с вами и мисс Доусон, — заметил Маттерс.

— Точно, — озабоченно сказал Фревен.

А что бывает, если иммигрант умирает прежде, чем успеет устроиться, получить работу и вызвать из-за океана свою семью? Кто провожает его в последний путь, кто помянет его — соседи? А если он вообще остался один?

— Еще присутствовал Кулидж, — напомнил сержант.

Фревен покачал головой, вспоминая тридцатилетнего, почти лысого офицера. Маттерс уже все хорошо обдумал.

Тут внимание Кабакова привлекла пластмассовая Мадонна на приборной доске, и мысли разом вернулись к старым проблемам. Пластик. Закрыв глаза, он перенесся к истокам нынешней эпопеи — к той миссии в Бейруте, которая привела его в конце концов сюда, в недра «Большого Яблока»[12].

— И все же следует исключить Кулиджа из числа подозреваемых, — возразил лейтенант.

...На инструктаже перед рейдом им перечислили главарей «Черного Сентября», присутствие которых ожидалось во время встречи — Наджир, Абу Али и еще несколько человек. За именем каждого партизанского вождя стояло толстое досье, и все их Кабаков знал чуть ли не наизусть. Даже теперь, годы спустя, он отчетливо помнил эти стандартные папки, в алфавитном порядке расположенные на его рабочем столе.

— Почему? — поинтересовался Монро, держа сигарету между губ.

Первым шел Абу Али. Абу Али, убитый в Бейруте. У него не имелось ни родственников, ни близких друзей, ни семьи — только жена, но и она умерла. Али остался один...

— Потому что вероятней всего он не покидал свое судно, и еще потому, что сейчас, пока мы мерзнем здесь, он находится в нескольких сотнях километрах отсюда.

Оборвав собственную мысль. Кабаков забарабанил по прозрачной перегородке, отделявшей пассажирский салон от переднего сиденья. Мошевский обернулся и отодвинул плексигласовый щиток.

— А мисс Доусон? — проговорил Маттерс.

— Скажи ему, чтобы поторапливался.

Его обвинительный тон не понравился Фревену, который слишком поспешно стал защищать ее:

— Значит, все-таки хотите побыстрее, — пробормотал водитель.

— Вы действительно полагаете, что она могла совершить подобное? Да еще настолько уступая в физической силе Ларссону? По-моему, мы столкнулись с гораздо более серьезной проблемой.

Мошевский дружески ухмыльнулся ему в ответ.

Он поднял глаза и посмотрел на каждого из своих людей. Все выдержали его взгляд. Все знали, что он хотел сказать. Ларссона не просто убили. Его изувечили.

— Так я прибавлю ходу, — неуверенно произнес таксист.

— Его схватили и заставили очень дорого заплатить за все! — воскликнул Монро. — Теперь никаких церемоний, только убийца и мы!

* * *

— Монро! Отставить! Оставьте даже мысли о мести, — осадил его лейтенант.

Израильское консульство и миссия при ООН размещались в белом кирпичном здании на Второй авеню в Манхэттене. Система безопасности здесь была хорошо продуманной и соблюдалась весьма пунктуально. Кабакова продержали положенный срок в комнате ожидания, проверили, просветили и только после этого впустили внутрь. Он сразу же отправился в коммуникационный центр.