Иезавель проскользнула между двумя группами демонстрантов и смешалась с толпой.
45
Марион разбудил детский смех. Во рту у нее пересохло, голова ныла от неровной, колющей боли. Она не знала, где находится; комната кружилась перед ее глазами. «В вагоне… я с Джереми, в ваг…» Нет, она в Каире, на нее напали во время уличных беспорядков. Марион вспомнила, как за ней гналась фигура, своим обликом напоминавшая смерть. Да нет же, наоборот, это она бежала за похитителем…
Дневник… Мон-Сен-Мишель… Наконец Марион поняла: она у себя, в своем домике. Затем она несколько секунд вспоминала, кто же она такая. Как у Ким Новак в хичкоковском «Головокружении»,[83] ее внешняя жизнь поменялась местами с внутренней — с жизнью Иезавели. Но все-таки она Марион. И она сумела вернуть себе черную книгу — дневник Джереми Мэтсона. После этого вернулась в Рыцарский зал, кипя от бешенства больше, чем от беспокойства. Кому вздумалось посмеяться над ней? Разве она не слышала царапанье ключа в замочной скважине? Неужели похититель в действительности открывал другую, потайную дверцу? Или нарочно стал шуметь у основного входа, а затем бегом обогнул зал и проник туда с другой стороны, за спиной Марион, собираясь украсть книгу? Она не могла найти ответа, однако в конечном счете это не так уж важно.
Марион покинула территорию аббатства и направилась к Беатрис. Но лавка оказалась заперта; в квартире над магазином также ни души. Тут Марион заметила Людвига, который двигался в ее сторону от соседней улочки. Она спряталась в тени, чтобы он ее не увидел, а затем спаслась бегством и укрылась дома. Этот день казался ей особенно неподходящим для ухаживаний ночного сторожа. Марион постояла в гостиной пять минут и заплакала: она совсем запуталась и просто не способна принять правильное решение. В руке у нее очутилась телефонная трубка; отыскав в бумажнике визитку, она набрала записанный там номер человека из ДСТ, но отсоединилась после первого же гудка. Затем принялась кружить по комнате; после сотни шагов ноги начали ныть. Тогда она села и налила себе джина с апельсиновым соком. Выпила стакан, потом еще один… Вскоре успокоилась, взяла книгу, перелистала страницы и продолжила чтение. Разомлев от джина, заснула на окончании сцены уличных беспорядков — сразу же после бегства Иезавели.
Проспала она два часа. Теперь под ее окном шумели дети. Но ведь уже поздний вечер, и в Мон-Сен-Мишель нет ни одного ребенка! Марион с трудом встала с дивана и прижалась лицом к холодному оконному стеклу: внизу по улице двигались десятки людей, они направлялись в сторону аббатства; впереди бежали дети.
Концерт филармонического оркестра! Ведь в субботу во второй половине дня Марион сама помогала сестре Габриэле расклеивать афиши на деревенской площади. Она недоуменно взглянула на пустое запястье и только затем осознала, что с тех пор, как приехала в Мон-Сен-Мишель, перестала носить часы. Нашла их на кухне: двадцать минут восьмого; до начала концерта меньше часа. Однако у нее не было никакого желания на нем присутствовать; ей страстно захотелось оказаться дома — у себя дома, в Париже. Ложиться спать вечером и ставить будильник на следующее утро; чтобы он звонил без пятнадцати семь и каждый будний день заставлял ее ворчать спросонья. Она мечтала забыть обо всем, что с ней случилось. Почему ее так старательно преследуют, кто?
Дневник Мэтсона лежал на софе страницами вниз, открытый на том месте, до которого она успела дочитать, прежде чем заснула. Казалось невозможным, чтобы существовала какая-нибудь, даже малейшая связь между этой книгой и тем, что произошло в Париже, — с подозрительной смертью политического деятеля. Значит, тот, кто преследует ее в аббатстве, просто-напросто хочет отобрать дневник. Да что же, в конце концов, скрывает этот текст, чтобы бороться за него с таким упорством? Марион взяла книгу: ей оставалось прочесть считанные страницы, и тогда, быть может, она все поймет. Глубоко вздохнув, она устроилась напротив бутылки джина; дневник лег ей на колени и открылся; листы сами стали переворачиваться один за другим, пока наконец не застыли в шатком равновесии. Марион отодвинула бутылку и нашла строчки, на которых остановилась, — той египетской ночи, когда должно было случиться худшее.
46
Джереми вернулся в восточные кварталы, в дом нанятого им драгомана. Тот должен был отыскать людей, которые вместе с Азимом участвовали в ночной облаве. Египетский детектив обнаружил древнее подземелье, где пряталась гул, — оно находилось где-то под Эль-Гамалией. О нем же говорилось в старинном папирусном свитке, согласно которому та самая подземная галерея располагалась в строго определенной части города — между мечетью Хусейна и университетом Аль-Азхар. Оставалось лишь отыскать вход.
Драгоман был дома, вместе с женой и детьми. Никто не спал, несмотря на поздний час. Слухи об уличных беспорядках в центре города уже достигли их ушей, и все ожидали новостей. Араб встретил Джереми невообразимо широкой улыбкой и стал пересчитывать пиастры, которые детектив протянул ему вместо приветствия. Драгоман установил личности многих мужчин и всех их расспросил. Теперь он пересказывал детективу полученные сведения, не упуская ни малейшей детали. За разговором они вместе пили чай. Мэтсону принесли горсть фиников. Драгоман обладал отличной памятью и запомнил имена всех участников событий. Доклад его, исключительно точный, оказался совершенно бесполезным для Джереми. В конце повествования араб обратился к фактам, которые казались ему наименее важными:
— Это еще не все, эфенди.[84] Сегодня во второй половине дня меня направили к двум старикам. Они всюду без умолку болтают об этом звере — о гул. Буквально одержимы этой идеей — настолько, что стали раздражать посетителей кахвы. Первый из стариков утверждает, что ему известно, кто стоит за всем этим. Вот я и пошел немедленно на встречу с ним. Думаю, он просто не в себе. По его словам, гул — это его переодетый сосед. Он говорит, что сосед сошел с ума, что именно он и есть убийца детей и…
— Где живет этот старик? — спросил Джереми, который торопился скорее со всем этим покончить.
— В северо-западной части Эль-Гамалии, в районе Баб аль-Наср, совсем близко от…
— Слишком далеко, — перебил детектив. — А другой?
— Это наркоман. Он слишком давно посещает гораз. Заявляет, что ему известно, где находится логово демона: речь идет о тупике на юго-востоке квартала.
Джереми выплюнул финик.
— Недалеко от мечети Хусейна?
— Да, это там.
Англичанин вскочил на ноги. Он вспомнил об Азиме и двух его свидетелях, которые утверждали, что видели гул собственными глазами. Один из них — старик, заядлый курильщик гашиша. И названное место находилось рядом с предполагаемым входом в подземелье.
— Проведи меня к нему! — воскликнул детектив. — Пойдем, у нас мало времени!
Старика они отыскали в курильне опиума, известной по всему району; его покрасневшие глаза лихорадочно блестели. Когда Джереми пообещал ему немного денег за помощь, араб безропотно согласился отвести двоих мужчин к тому самому тупику. Улицы были пустынными и темными; детектив и его спутники освещали себе путь фонарем, внутри которого горела маленькая свечка. Троица бесшумно двигалась под покровом полотняных навесов, делавших узкие улочки еще более темными, огибала пустые прилавки и вскоре очутилась в запутанном лабиринте проходов. Со стороны это шествие напоминало метания маленького светлячка, пытавшегося найти выход из циклопического по размерам каменного лабиринта. Ночная прогулка завершилась перед входом в тупик, образованный стенами полуразрушенных зданий.
— Пришли, — пробормотал старик по-арабски. — Надолго здесь не останусь, это опасно.
Драгоман перевел детективу его слова, после чего старик взял Джереми за рукав и замер в ожидании. Англичанин вздохнул, вынул из кармана банкноту и протянул ее проводнику. Тот уже двинулся прочь, когда Мэтсон задержал его, тронув за плечо:
— В каком доме?
Драгоман опять выступил в роли посредника в разговоре:
— Он сказал, что ничего об этом не знает.
— Тогда спроси, знает ли он, где находятся мечеть Хусейна и университет Аль-Азхар.
Поколебавшись, старик показал обеими руками примерно в одном и том же направлении — куда-то вправо. Это позволило с определенной долей вероятности ограничить круг поисков правой стороной тупика.
— Что ж, это лучше, чем ничего, — проворчал англичанин, возвращая фонарь владельцу.
Драгоман немедленно перевел ответ старика:
— Он сказал, что вы можете оставить его себе, потому что вам он понадобится больше, чем ему, если вы хотите войти внутрь.
Старик покинул их.
— Эфенди, вы действительно собираетесь войти в эти руины и искать там гул? — забеспокоился драгоман.
Джереми протянул ему купюры, обещанные в качестве дополнительного вознаграждения.
— Не трудись идти за мной. Твой путь заканчивается здесь, друг мой.
Не дожидаясь ответа, повернулся к арабу спиной и быстро двинулся вперед между ободранных прилавков — к зияющим чернотой дверным проемам, напоминающим жадные пасти. Сзади раздались торопливые шаги проводника: араб спешил убраться подальше от этого мрачного места.
Первый дом справа бесперспективен: фундамент осел, пол провалился, и внутрь было просто невозможно войти. Джереми быстро осмотрел второй дом — внутри ничего, кроме строительного мусора. На третье строение ушло гораздо больше времени; там оказался подвал, который Мэтсон тщательно осмотрел. В следующем доме он не обнаружил лаза в подпол и был этому весьма удивлен. С тусклым фонарем в руке он обыскал все закоулки и наконец остановился перед большой лоханью с протухшей водой; поставил лампу на землю и что было сил налег на деревянный бортик, чтобы сдвинуть емкость с места; под ней показалась дыра. Мэтсон опять взял светильник в руку и двинулся по ступенькам, но затем быстро поднялся обратно и вернул заполненную водой емкость в изначальное положение: хотел замаскировать потайной ход, чтобы не выдать своего присутствия.
Снова спустившись вниз, Джереми сразу заметил лаз, грубо вырытый прямо в земле, причем, без сомнения, недавно. Его мог выкопать Фредрикс Уинслоу, чтобы пробиться к древнему подземелью, которое он так страстно искал; это казалось вполне возможным. Уинслоу вел раскопки в одиночку. О сделанных им открытиях до поры до времени знали только его родные и вероятный наниматель. А может, незадачливый археолог не успел закончить земляные работы и этим занялся Кеораз, который мог быть уверен, что после уничтожения исследователя об этой берлоге не узнает никто.
Джереми наклонился и сунул руку с фонарем внутрь лаза, но конца прохода так и не увидел. Земля была влажной, местами с нее капала вода; из неровных стенок свешивалось множество изогнутых корней, напоминавших иссохшие человеческие руки. Теперь Джереми понял слова Азима: «Я думал, что погибну там! Думал, она меня схватила, но это был корень, просто корень!» Голос египтянина как будто донесся из глубины туннеля — далекий и призрачный. «Просто корень!» Джереми опустился на колени и двинулся по проходу на четвереньках. Он полз так быстро, как только мог, внимательно следя за всеми звуками. Вскоре дыхание его участилось; он шлепал коленями по липкой грязи и остаткам разлагающейся древесины. Ползти, держа фонарь перед собой, было неудобно; приходилось передвигать лампу толчками. Пламя свечки в любой момент могло погаснуть из-за слишком резкого сотрясения. В очередной раз погрузив руки в рыхлую землю, он неожиданно наткнулся на зажигалку. Она принадлежала Азиму, Мэтсон сразу узнал ее. Убитый коллега курил очень редко, но при этом никогда не расставался с зажигалкой; очень гордился, что может дать прикурить другим.
Лаз все сужался; только приступа клаустрофобии ему не хватало, подумал Джереми. Он полз, переваливаясь с боку на бок, как червь во чреве земли, извиваясь в этой полной перегноя кишке. В конце концов выбрался в подземную галерею; тучи пыли распространяли здесь тяжелый смрад. Встав на ноги, Мэтсон взял оружие правой рукой, а левой поднял светильник повыше над головой. Тьма скрадывала очертания стен, срезала многие углы и плотным, непроницаемым покровом укутывала все, что находилось далее двух метров от тусклого фонаря. Он вошел в большой зал — чувство опасности внезапно резко обострилось. «Только не шуметь, — повторял он сам себе. — Тщательно смотреть под ноги… Постоянно быть начеку. Идти не торопясь… вот так… Не спеши, убедись сначала, что позади тебя ничего нет». Джереми обернулся: тени следовали за ним по пятам и не давали ему увидеть какой-нибудь ориентир. Получится ли у него вообще отыскать дорогу назад? Но ведь Азим с этим справился; достаточно идти вдоль стены…
Джереми сделал еще один шаг вперед, поспешно открыл фонарь дрожащими от волнения руками и задул свечу. Острый запах тлеющего фитиля достиг его ноздрей — только что он уловил отблеск чужого фонаря; пусть слабый и дрожащий, но это был свет, он лился из левого коридора. Мэтсон приблизился, стараясь вообще не дышать, чтобы нечаянно не выдать свое присутствие. Короткий коридор вел в относительно небольшую комнату; с того места, где он стоял, невозможно разглядеть ее как следует. Поставив на землю лампу, Мэтсон схватил оружие обеими руками и осторожно приблизился к порогу. Комната была мрачной и зловонной; на потрепанном столе танцевали огоньки двух свечей; позади стола возвышалась груда мертвых животных; в некоторых трупах копошилось множество пухлых белесых опарышей.
Кто-то с шумом втянул носом воздух — это был долгий и шелестящий вдох… Джереми направил пистолет в том направлении, откуда донесся звук, и оцепенел от шока.
47
Гул действительно была здесь, высокая и безобразная. Ее лысый череп блестел под неровным светом, один глаз, уродливо обнаженный, почти вываливался из глазницы. Болезнь до основания сожрала нос существа, щеки и губы отсутствовали полностью, выставляя всю нижнюю челюсть напоказ. Гул куталась в длинное одеяние из ткани, такой же темной, как и ее кожа. У шеи складками лежал огромный спущенный капюшон.
Существо играло: оно держало в своих лапах девятилетнего Джорджа Кеораза. Ребенок спал, не шевелясь; он был полураздет. Рукой подростка гул толкала маленький деревянный поезд.
Монстр вновь принюхался, откинув голову назад. Потом с шипением втянул в себя воздух вместе со слюной, которая из-за отсутствия губ и щек не могла оставаться во рту. Когда гул так делала, она напоминала первобытного дикаря. Джереми никак не мог заставить себя пошевелиться. В этот момент гул его заметила. Ее здоровый глаз повернулся к нему, затем к нацеленному на нее пистолету, а потом чудовище перевело взгляд на какой-то предмет, лежащий на табуретке. Джереми посмотрел в ту же сторону: он увидел набор колец с вытянутыми заостренными концами; кольца могли закрыть последние фаланги пальцев, а острия по длине превосходили любой ноготь. Это странное оружие было сделано из металла и завершалось костяными наконечниками, покрытыми инкрустацией. Так вот каков секрет рук с невероятно длинными пальцами и нечеловеческими когтями! Их мог изготовить любой ремесленник, работавший на рынке; достаточно за это заплатить, а уж недостатка металла и кости в Каире не было.
Джереми понял, что чернокожий гигант собирается броситься к своему оружию. Чувство страха помогло детективу справиться с охватившим его оцепенением; он шагнул вперед, крепче схватился за рукоятку пистолета и прошипел «Тсс…», надеясь тем самым показать гул, что готов к атаке.
Да осознает ли она вообще, какую опасность представляет собой огнестрельное оружие? Гул выпустила ребенка из рук, и тот осел вниз.
— Не делай этого! — крикнул Джереми, стараясь подойти ближе.
Но тут гул прыгнула к табурету. Мэтсон в последний момент удержал палец на спусковом крючке: слишком велик риск попасть в мальчика. Он отступил назад; попытался прислониться спиной к стене, чтобы сохранить дистанцию между собой и гул и одновременно обеспечить себе удобную позицию для стрельбы. Плечи его ударились о стену; он повел мушкой пистолета в поисках гул, но успел лишь увидеть, как жуткое лицо монстра стремительно приближается к столу со свечами. И тут гул задула их.
48
Детский страх, чувство беспомощности и незащищенности, характерное для первых шагов в этой жизни… Эти ощущения зафиксированы в генах; этот тревожный сигнал, подаваемый спинным мозгом, восходит к той эпохе, когда человек боялся ночных хищников, к тем временам, когда человечество знало, какой ужас может скрываться во тьме. Вот какие чувства завладели Мэтсоном. Его сознание сочилось страхом, подобно животному, которое истекает кровью и понимает, что ранено смертельно; дыхание участилось.
Гул знала, где он стоял в тот момент, когда погас свет. Нужно уходить с этого места — немедленно! Он шагнул в сторону — пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы заставить тело повиноваться. Когти рассекли воздух прямо перед ним — раз, а затем еще раз. Третий удар задел предплечье — он взвыл от боли, упал на одно колено и выронил кольт, скользнувший по полу. Гул оцарапала стену прямо над его головой. Джереми перекатился вперед, слегка зацепив ногу монстра плечом; еще раз перевернулся на полу, чтобы уйти от возможного удара.
Монстр втягивал носом воздух позади него. Джереми затаил дыхание: оно позволяло врагу понять, где он находится, и, следовательно, делало его слишком уязвимым. Он шарил по полу ладонями в поисках оружия и очень медленно, в полной тишине продвигался вперед. Гул столкнулась с каким-то массивным предметом справа от него — в следующую секунду раздался оглушительный треск: деревянная бочка ударилась об пол и развалилась на части; вода быстро растекалась во все стороны; он тут же почувствовал, что его ноги и рукава стали мокрыми от влаги.
Мэтсон судорожно ощупывал каменный пол вокруг себя: оружие, нужно найти оружие! Дотронулся до теплой кожи — это лодыжка ребенка… Отступил и продолжил отчаянные поиски. В глазах заплясали искорки от нехватки кислорода — ему нужно больше воздуха… Еще немного, и он не сможет двигаться дальше, если не начнет дышать глубже. Гул шевелилась где-то у него за спиной, готовая вонзить смертоносные когти в его податливое горло.
Пальцы детектива скользнули по металлическому предмету… Кольт! Джереми схватил его и поднял вверх; голова кружилась. Но он не имел права дышать так глубоко, как требовалось организму, — звук дыхания выдаст его. Однако теперь охотников стало двое, и первая ошибка для любого из них окажется гибельной. Очень медленно детектив развернулся в том направлении, где, как ему показалось, за секунду до этого шевелилась гул: ничего… Между икрами у него струилась вода. Гул втянула в себя слюну, воздух с присвистом прошел меж зубов. Она здесь, прямо перед Джереми, между ними меньше метра…
Изо всех сил Мэтсон нажал на курок, затем еще дважды… в ушах зазвенело. Огромное тело с плеском рухнуло в лужу. Джереми открыл рот и сделал глубокий вдох. Из влажной тьмы донеслось хриплое дыхание, перемешанное с глухими булькающими звуками. Здесь, в этой холодной могиле, билось в агонии существо, изуродованное болезнью и обществом. Предсмертные конвульсии последний раз сотрясли его сгнившее тело, и наступила абсолютная тишина.
На несколько минут Джереми застыл без движения — никак не мог встать. Ждал, не подаст ли монстр признаков жизни. Все тело Джереми затекло, потому что руки и ноги остались почти без притока крови. Он встал и поднес зажигалку к фитилям свечей на столе — в комнату вернулся свет. Чернокожий гигант лежал, опрокинувшись навзничь: три пули угодили ему в грудь. Он унес в могилу собственные страдания и мучения своих жертв.
49
Джереми положил кольт на стол и бросился к ребенку. Джордж Кеораз распластался на соломенном тюфяке, покрытом множеством паразитов; ноги ребенка сползли на промокший пол. Обхватив голову мальчика двумя руками, он наклонился, пытаясь услышать дыхание: нет, не удалось уловить ни малейшего вздоха. Джереми собрался расстегнуть на нем рубашку и тут заметил, что это уже сделано. Резко развел полы рубашки в стороны, одновременно выкидывая из головы непристойные воспоминания, пришедшие на ум в связи с этим действием, и приник ухом к груди мальчика.
Кожа у него была теплая, но сердце не билось. На шее цепочка с крестиком. Джереми развел тонкие губы и прощупал изнутри рот указательным и большим пальцами: на первый взгляд внутри горла нет никакого предмета. И только теперь он заметил отметины на шее; сначала счел их просто игрой теней, но это оказались глубокие ссадины. Джордж Кеораз был задушен: гул развлекалась с ним, сажала себе на колени и, наконец, сжала хрупкое горло своими огромными руками. Постепенно давила все сильнее и не отпускала шею до тех пор, пока мальчик не перестал сучить ногами, не превратился в покорную куклу, которой чудовище могло играть без помех.
Джереми выпустил мертвое тело и закрыл лицо еще влажными руками. Яростный крик ударился о каменные плиты подземелья, эхо рикошетом отражалось от стен и, казалось, с каждым разом становилось все громче. Мэтсон вскочил и принялся громить комнату. Шлепая по залившим весь пол лужам, переворачивал мебель, но затем выбился из сил и сел возле стола на последний оставшийся стоять табурет. Вокруг него валялись разбитые сосуды, темная жидкость вытекала из них и смешивалась с водой. Внутренности разорванных на части кошек и собак слиплись в комки среди осколков стекла.
Охотник внутри него понял, что со всех трупов содрана шкура, причем монстр делал это, начиная с задних конечностей: гул вырезала у несчастных животных анальные железы. Джереми видел для этого только одну причину: существу нужно было напугать других зверей. Вероятно, таким образом чернокожий гигант, еще будучи ребенком, выброшенным на улицу, защищался от голодных бродячих псов. Это было детское воспоминание об охотничьих ритуалах в его деревне, о местном суеверии, предписывавшем обмазывать детей этим веществом, чтобы отогнать от них хищников. Подобный обряд Джереми уже видел на юге Судана: местные жители растирали железы в кашу и наносили жуткую мазь на человеческую кожу. Некоторые животные действительно не терпели этого запаха; значит, гул защищала себя таким варварским способом и бродила по улицам, распугивая собак.
Чуть дальше в воде плавала какая-то белесая шкура — в полутьме комнаты она напоминала медузу. Предмет медленно двигался в его сторону. В глазах у Джереми помутилось, но он сумел взять себя в руки. Это были штаны; он прыгнул вперед и подобрал их. Без всякого сомнения, именно они были на Азиме в ночь его смерти. Кеораз принес их сюда, в свое логово, в качестве жуткого трофея. Внимание Джереми привлек металлический отблеск: неровное пламя свечей отражалось на металлической поверхности какой-то вещи, лежавшей на полу. Задрожав всем телом, он опустился на колени и поднял железную коробочку: сигары «Нестор». Открыл крышку — внутри оставалось примерно два десятка сигар. На память пришел слащаво-любезный голос Кеораза: «Я закупаю их в „Гроппи“ ящиками — это целое состояние! Зато табак стоит каждого потраченного на него пиастра…» Мэтсон закрыл глаза… Фрэнсис Кеораз пожертвовал сыном ради собственного выживания. Джереми взглянул на свой кольт: теперь он знал, что ему следует делать. Но прежде необходимо оставить подробные свидетельские показания, все объяснить, обеспечить будущее — свое и Иезавели. Вытащил дневник из кармана пиджака, сел за стол и писал целый час. Рассказал обо всем, что с ним только что произошло, тщательно проследил за тем, чтобы ничего не упустить.
Потом перелистал дневник назад и пририсовал стрелку к рассказу о ночи, проведенной им у Кеоразов. Стрелка указывала на историю Азима. Джереми изложил ее, основываясь на том, что ему той же ночью вкратце успел поведать по телефону напарник. Весомым дополнением послужили слова имама и Халиля, а также выводы, сделанные им самим в свете только что открытых фактов. Кроме того, он позволил себе несколько приукрасить повествование полностью выдуманными деталями.
Теперь в дневнике все: и личные ощущения, и объективные итоги следствия. Этого вполне достаточно, чтобы понять истинную сущность Фрэнсиса Кеораза. Богач действительно выглядел монстром, даже на фоне несчастного, больного создания, которым он манипулировал и чьими руками совершал преступления. Поставив финальную точку в дописанном при свечах рассказе, Джереми оставил блокнот открытым на столе и взял оружие. Он собирался уведомить своих коллег из полиции по телефону о существовании этого гнусного подземелья, чтобы они забрали тело ребенка и получили в свое распоряжение все неопровержимые факты. Но ничего больше говорить не собирался.
Пусть они исследуют место преступления, а он использует имевшееся у него время наилучшим для всех образом. Пока несовершенное человеческое общество не взяло дело в свои руки. Пока миллионер еще не воспользовался своими связями, чтобы уйти от наказания. Не успел воздействовать соответствующим образом на податливые сочленения системы. Трещина в восприятии зла, о которой он так красиво разглагольствовал, не расколола всю цивилизацию. Злокачественная опухоль коррупции бессильна заразить его, Джереми Мэтсона. Фрэнсису Кеоразу придется во всем сознаться — или исчезнуть.
Пламя одной свечи заколебалось, в вязком бортике вокруг фитиля образовалась выемка, по которой устремился вниз прозрачный воск. Фигура детектива растворилась во тьме за границами тусклого света. Расплавленный воск потек по столу, но с каждой секундой ему было все труднее двигаться дальше. Кровь свечки постепенно отвердевала по мере того, как удалялась от ее сердца. Дневник Джереми Мэтсона лежал чуть в стороне, и теплый ручеек направлялся к нему. В конце концов восковая прожилка застыла в неподвижности, стала совершенно твердой, белой и холодной. Вскоре обе свечи погасли.
50
«Фрэнсис Кеораз заговорит — или исчезнет. Я оставляю дневник здесь и готовлюсь отправиться в путь. За моей спиной остается безжизненное тело ребенка. Смерти присуща сдержанность, невиданная среди живых. Быть может, после того как я покину это место, смерть сама явится сюда и закроет могилу полой своего плаща, укутает комнату холодным саваном. А обе свечи разом погаснут, как по волшебству».
Этими словами заканчивался дневник. Марион пролистала следующие страницы: ничего нового, только добавленная в самый конец глава о приключениях Азима. Эту часть Марион уже прочитала раньше; изучила, как сшиты листы в тетради, и убедилась, что ничего вроде бы не утрачено, все на месте. Дневник выглядел старым, но совершенно целым.
Странный фильм, который разворачивался перед внутренним взором Марион во время чтения, прервался на полуслове. Череда воображаемых картин из минувшей эпохи завершилась вопросительным знаком: а что дальше? Закрыла книжку в кожаном переплете и некоторое время пристально ее разглядывала. Что дальше — ведь все это не может кончиться вот так. Нет ни выводов, ни эпилога — ничего! Тихий голос внутри нее выступил в роли адвоката дьявола:[85]«Ведь ты читала не просто историю, похожую на все прочие. Ты читала о том, что было на самом деле! А чего ждать от реальности? Здесь не может быть ни идеального порядка, ни четкой структуры. Реальность — это повествование, полное недостатков, пробелов и знаков вопроса. Причем далеко не всегда в конце даются ответы. Истина именно такова — несовершенна и неполна. И никак иначе».
Джереми Мэтсон не смог спасти ребенка. Детектив вступил в схватку с гул, а затем отправился в усадьбу Кеораза. Англичанин не сомневался в виновности богача, на это указывало слишком много отягчающих обстоятельств; их просто невозможно счесть случайным совпадением. И что произошло потом — сознался ли Кеораз? Может быть, и сознался, находясь под прицелом кольта Джереми… Или заговорил, ощущая на себе ошеломленный взгляд жены. Но было ли официально предъявлено обвинение миллионеру Фрэнсису Кеоразу? Или он покончил с собой, отчетливо осознавая, что его ждет? По итогам чтения дневника складывалось впечатление, что имелся и иной вариант развития событий, причем более чем вероятный, несмотря на весь свой драматизм. Джереми навел пистолет на убийцу детей, чтобы заставить его сознаться. Однако ярость и отвращение побудили детектива нажать курок.
Марион громко выругалась: если иметь доступ в интернет, очень быстро отыскала бы в архивах прессы информацию о том, чем кончилось это дело.
Впрочем, есть еще одна проблема. Теперь, прочитав текст до конца, она по-прежнему не понимала, почему некое лицо стремилось любой ценой вернуть себе дневник. Что же делало книгу настолько ценной? Да вроде бы ничего… ничего, кроме правды о давным-давно совершенных убийствах детей. Правды… и признаний человека с израненным сердцем. Джереми открыл свою душу полностью, без остатка. Джереми…
Марион произвела в уме быстрый подсчет. Если он до сих пор жив, ему сейчас должно быть чуть более ста лет. Маловероятно, но все же возможно. Джо и брат Жиль — единственные пожилые мужчины в Мон-Сен-Мишель. Ни один, ни другой не выглядят так, будто им больше ста лет. И все же способна ли она точно определить их возраст? Нет… Кроме того, не следует забывать и сестру Люсию… Иезавель? Нет, ничто в монахине не указывало на ту элегантность и грацию, о которых говорил Джереми. Даже спустя много лет Иезавель не могла утратить их полностью. Лицо сестры Люсии внушало страх, оно было столь же отталкивающее, как и ее характер.
Джереми… Марион все время возвращалась к мыслям о нем. Он обладал удивительным обаянием. Подобно магниту, притягивал ее, так что она готова была видеть его повсюду… А если попробовать взглянуть на это по-другому? Нужно установить личность таинственного преследователя. Какими фактами она располагает? Он прекрасно знает Мон-Сен-Мишель и собственно аббатство. Но это можно сказать обо всех, кто здесь живет. У него есть ключи от всех дверей в монастыре, а также от двери ее дома — точно такая же связка, как у всех членов братии. Следовательно, это кто-то из монахов или монахинь. Но ведь можно сделать дубликат. Что еще ей известно? Он в хорошей физической форме, этот таинственный силуэт, — доказал это, когда Марион за ним гналась. Брат Дамьен — он часто бегает по утрам. Людвиг… этот — бывший регбист. Нельзя забывать о Грегуаре — качает мускулы. Итак, три кандидатуры.
Что еще? Головоломка… Этот человек любит поиграть. В первые же часы ее пребывания здесь прислал ей интеллектуальный вызов. За вторым письмом наверняка последовали бы другие, это понятно. Но тут она обнаружила дневник и вызвала неудовольствие их отправителя. Брат Дамьен — любитель кроссвордов и других интеллектуальных игр. Однако его личность кажется слишком прозрачной, у него как будто нет качеств, нужных для преследователя. Скрывается за маской? Это кажется маловероятным…
Марион никак не удавалось отделаться от подозрений насчет брата Жиля. Слишком хрупок, для того чтобы со всех ног мчаться по аббатству, — нет… А что если они действуют дуэтом? Брат Жиль командует, а брат Дамьен подчиняется его власти и предоставляет свое сильное тело в распоряжение старшего. Эта картина выглядела не слишком правдоподобной. Пожилой монах выглядел слишком большим брюзгой и мракобесом, чтобы ценить интеллектуальные игры и тем более головоломки. Невозможно представить, что он, сидя в своей келье, с удовольствием составлял загадку к прибытию гостьи, чтобы просто приветствовать ее и заодно проверить умственные способности, — это совсем не в его стиле.
Без сомнения, существует прямая связь между одним из действующих лиц дневника Мэтсона и ее преследователем. Иначе последний не пытался бы любой ценой отобрать у нее книгу. Идея дуэта засела у нее в голове. Но это же очевидно, ответ у нее прямо перед носом! Больше она не может отвергать то, что с учетом возможной погрешности могло бы стать единственным ответом на все вопросы. Такая мысль приходила ей в голову уже много дней назад, но она отказывалась верить, что подобное вообще возможно, — ей слишком симпатичен старик. Надо посмотреть правде в лицо! Даже его имя говорит об очевидном… все слишком просто: Джо — это Джереми. А значит, события приобретали совсем другой смысл.
51
Марион включила люстру в гостиной: свет подчеркнул теплые оттенки материалов, составлявших интерьер комнаты, — тканей, обивки мебели, деревянной обшивки стен. Впервые она обратила внимание на то, как все это похоже на вагон Джереми Мэтсона. Джо — уменьшительное имя от Джереми. Он играет в шахматы, тренируя собственный ум — ум человека, с удовольствием разгадывающего и составляющего головоломки. Конечно, он не мог действовать в одиночку. Грегуар… молодой человек наверняка гораздо теснее связан с Джо, чем она предполагала.
«Славный парень… Боюсь только, в Мон-Сен-Мишель он чахнет. Ему нужна активная жизнь и еще — присутствие мужчины в семье», — сказал Джо во время их совместного ужина. Грегуар — его правая рука, как гул — для Фрэнсиса Кеораза. Именно за этим юношей она гналась сегодня во второй половине дня; именно он запаниковал при мысли, что Марион его узнает, — испугался настолько, что предпочел бросить книгу и сбежать. Грегуар, без сомнения, очарован этим человеком, вполне подходящим на роль отца. Джо наверняка рассказал ему массу завораживающих историй, не хуже тех триллеров, которыми парень так увлекался. В конечном итоге Грег благодаря Джо нашел способ спастись от монотонности существования в Мон-Сен-Мишель.
По какой причине Джереми укрылся во Франции накануне войны, сбежал из своей родной страны? Разыскивали ли его по обвинению в убийстве Фрэнсиса Кеораза? Или он просто хотел, чтобы соотечественники забыли о нем? Ведь это громкое дело, вероятно, сделало его печально знаменитым, а он охотно отказался бы от известности такого рода. И вот Джереми очутился вдалеке от всего — здесь, в тени старинного монастыря. С ним остался лишь дневник — последний свидетель и спутник его прошлой жизни.
Марион натянула плащ, взяла дневник Мэтсона и вышла в ночную прохладу — направилась прямиком к дому Джо.
Марион долго и решительно стучала в дверь, пока та наконец не открылась. Внутри нее все сжалось — перед ней стоял вовсе не старик, — но тут же узнала Грегуара и расслабилась. Парень виновато смотрел на нее и молчал, как и она. Дневник у нее в руках; юноша посмотрел на него, а затем перевел взгляд на ее лицо. Наконец она спросила:
— Он здесь?
Грегуар оставался невозмутимым; потом отступил назад, освобождая проход. Когда Марион оказалась внутри, юноша ответил:
— Джо здесь нет, он наверху, в аббатстве. — Он произнес это очень спокойно, в голосе ни беспокойства, ни страха.
— Я прочла его до конца, — тихо сказала Марион, кивая на дневник.
— Мы так и думали.
Марион внимательно рассматривала гостиную, как будто пришла сюда в первый раз: искала какую-нибудь деталь, знак, который позволил бы ей лучше понять личность старика — того, кем стал Джереми Мэтсон за все эти годы.
— Теперь у него почти нет акцента, — заметила она вслух.
— Он живет во Франции очень давно…
— И совсем не выглядит на свои годы.
Грегуар поднял брови, явно смущенный.
— Послушайте… — начал он, — я хотел бы извиниться за то, что случилось сегодня днем… Я не собирался причинять вам вред. И подумать не мог, что все так обернется. Просто хотел взять книгу. Вовсе не планировал сталкиваться с вами и…
— Проехали, Грег. С годами ты поймешь, что приходится отвечать за свои поступки независимо от их последствий. Бывают случаи, когда неплохо бы, нет… необходимо вспомнить об этом заранее.
Начиная просить извинения, юноша явно не ожидал, что ему будут читать нотации; он насупился и скрестил руки на груди. Видя это, Марион воздержалась от заключительного замечания — от их столкновения физически больше пострадал сам Грегуар.
— Если я не помешаю, я останусь и подожду, пока он вернется с концерта, — сказала она.
— На самом деле он предполагал, что вы придете с ним поговорить — этим вечером или завтра с утра. Его нет в концертном зале, он на крыше. Я объясню вам, как туда пройти.
Грегуар подробно описал ей дорогу и проводил до входной двери.
— И последний вопрос, — решилась Марион, — почему Джереми оставил свой дневник среди книг в библиотеке Авранша?
Грегуар нахмурился.
— Джереми? — повторил он. — Джереми Мэтсон? Он вовсе не оставлял свой дневник в Авранше…
— Как… ведь именно он…
— Мэтсон исчез в тысяча девятьсот двадцать восьмом году.
Марион покачала головой.
— Нет, Мэтсон… Подожди секунду. Джо и есть Джереми, он что, тебе об этом никогда не говорил?
Грегуар взглянул на нее так, как если бы она нанесла ему худшее из возможных оскорблений.
— Что вы такое говорите?! Разве вы не знаете? Джереми Мэтсон исчез в марте двадцать восьмого года. Его тело так и не нашли. Джо — это не Джереми. — Внезапно он хлопнул себя по лбу. — Так вы еще не знаете, да?
— Не знаю чего?
— Кто он на самом деле.
52
Грегуар оперся плечом о входную дверь.
— Так вы не знаете, что случилось той ночью? — настаивал он.
Сердце Марион забилось сильнее, готовое выскочить из груди. Ее жизнь оказалась связанной с этой историей теснее, чем она рассчитывала. Теперь это уже не просто чтение чужого дневника, как раньше, — это реальность, и частью ее является она сама.
Грегуар начал рассказ:
— Прежде чем исчезнуть в ту ночь, Джереми Мэтсон действительно позвонил в полицию и объяснил, где находятся тела сына Кеораза и гул. Полицейские пробрались туда и обнаружили все в таком состоянии, как описано в прочитанном вами дневнике. За исключением одного: ребенок не погиб. Он сидел в углу — еще живой. В этой суматохе Мэтсон совершил ошибку: убежденный, что гул убила ребенка, не стал как следует проверять его состояние. На самом деле к моменту появления детектива мальчик был без сознания, но живой. Он очнулся незадолго до того, как на место прибыла полиция.
Марион прижала дневник к себе.
— Джорджа Кеораза вылечили, — продолжал юноша. — Он вырос, отправился учиться в Англию, затем приехал во Францию. Наша страна ему настолько понравилась, что он решил остаться здесь навсегда. Именно в это время принял монашеский постриг. Обосновался в Мон-Сен-Мишель вместе с другими членами монашеского ордена, к которому принадлежал. Спустя несколько десятилетий внутренние склоки привели к тому, что аббат распорядился перевести Джорджа в другое место. Тот отказался: он был привязан к Мон-Сен-Мишель больше, чем ко всему остальному. Спустя год он покинул братию и поселился в этом доме. Прекратил посещать монастырские службы и вместо этого стал ходить в маленькую приходскую церковь. Так и состарился.
— Джо — это Джордж… — пробормотала Марион. — Джордж Кеораз…
— Да. Бывший член братии.
— Вот откуда у него ключи… Он сохранил связку еще с тех времен.
— Копии, — подтвердил Грегуар. — Они позволяют свободно передвигаться по аббатству и даже зайти к вам в дом.
— Это также объясняет неприязнь между ним и братом Жилем…
Грегуар ответил не сразу.
— Думаю, дело здесь в сестре Люсии… Оба были слишком близки с ней, и в итоге возникли проблемы, — предположил он без всякого смущения.
Внезапно все части головоломки сложились в единое целое перед мысленным взором Марион. Она открыла рот, но не произнесла ни слова. Джереми Мэтсон исчез той ночью… наверняка был убит. Женщина поняла, что побуждало Джо так энергично бороться за возвращение дневника: в нем вся правда о его отце; истина, которая так и не прозвучала. И которая стоила жизни Джереми Мэтсону. Джо изо всех сил старался вернуть книгу назад, чтобы не позволить никому глумиться над памятью отца. А это неминуемо произошло бы, если бы давняя история выплыла наружу. Фрэнсис Кеораз убил Джереми той же ночью, когда детектив пришел к нему в дом за признанием. Миллионер одолел его и избавился от тела. Расследование по делу об убийстве детей было закрыто: гул оказалась идеальным обвиняемым. Жуткий безумец в роли убийцы прекрасно отвечал запросам общественного мнения той эпохи. А Фрэнсису Кеоразу удалось добиться, чтобы скандал не посадил ни пятнышка на его безукоризненную репутацию, — богача никто даже не потревожил. Тем или иным способом Кеораз сумел заполучить дневник Джереми Мэтсона.
— Мне нужно с ним повидаться! — заявила Марион.
Грегуар вышел вместе с ней на улицу.
53
С западной террасы Марион могла любоваться великолепным видом на окрестности, укрытые звездным одеялом ночи. Сквозь высокую дверь монастырской церкви, расположенной у нее за спиной, доносились лирические речитативы «Времен года» Вивальди: звучали первые такты «Зимы» — allegro поп molto.[86] Марион задержала дыхание и попыталась как можно незаметнее открыть створку, чтобы войти внутрь храма. На концерте присутствовало около сотни слушателей; они с сосредоточенным видом сидели на скамьях. Стараясь не привлекать к себе внимания, вновь вошедшая пересекла придел и дошла до южного трансепта.[87] Здесь она отыскала дверь, о которой ей говорил Грегуар, — не заперта. Женщина переступила через порог и стала подниматься по узкой винтовой лестнице. Ноги тут же выказали свое неудовольствие таким поворотом дела, налившись тяжестью. Эхо упоительной музыки гуляло по темному колодцу… Марион добралась до первой лестничной площадки и около минуты простояла здесь, отдыхая. Грегуар предупредил, что ей предстоит забраться на самый верх.
Одолев последнюю ступеньку, она приоткрыла еще одну дверь и протиснулась на крышу. Ветер тут же схватил новую игрушку — ринулся к женщине быстрее дикого зверя и обнюхал ее со всех сторон; вцепился в одежду, взъерошил волосы, грубо оттолкнул и вновь принялся кружить между щипцами крыши, под колокольней, подобно невидимому стражу, поставленному самим Господом. Постепенно Марион свыклась с этим беспокойным соседством; внимательно оглядевшись, пришла к выводу, что потерялась среди декоративных башенок, арок и колоколенок, которые торчали из крыши повсюду, то сливаясь, то вырастая одна из другой в виде живого букета каменных цветов. Мощные прожекторы, направленные на тонкие архитектурные элементы, создавали золотой занавес между высокими черными витражами и уродливыми мордами горгулий.
Покрытый резьбой гранитный мост протягивался над пустотой и соединял башню — Марион находилась на ее вершине — с крышей над хорами. Крутые ступеньки на мосту издали напоминали мехи аккордеона. Женщина рискнула пойти по этой лестнице, изо всех сил вцепившись в перила — настолько ажурные, с таким количеством отверстий, что возникало сомнение в прочности всего сооружения. Марион почувствовала, как мощное дыхание стихии раскачивает ее из стороны в сторону, и стала смотреть только под ноги, чтобы избежать головокружения. Взобралась еще выше и остановилась, не дойдя двух ступенек до вершины; там ее ждала величественная фигура.
— Лестница-кружево — так мы ее называем, — произнес Джордж Кеораз вместо приветствия, протягивая Марион руку. — Вы позволите?
Она не знала, что делать, и в итоге приняла его предложение. Старик взял ее за руку и помог подняться на самый верх.
— Люблю забираться сюда — здесь появляются восхитительные ощущения и рождаются новые идеи. Я не знал, когда вы дочитаете дневник — сегодня вечером или завтра, — и пришел размышлять сюда.
Джорджу приходилось кричать, чтобы она могла расслышать его слова среди шумного дыхания ветра. Не выпуская ее руки, он повел Марион за собой вдоль низенького парапета. Они очутились на северной стороне крыши, где ветер нападал на них не так яростно. С этой точки казалось, что залив не имеет конца; звезды отражались в недвижной морской глади; уловить, где находится линия горизонта, совершенно невозможно. Мон-Сен-Мишель плыл в самом сердце мироздания…
— Должен сообщить вам, что вы никудышная лгунья, — молвил Джордж. — Во время нашей встречи в четверг вы спросили меня, есть ли в Мон-Сен-Мишель англичанин, ссылаясь на городские сплетни как источник подобной информации. Это выглядело довольно смешно. Хотя затем я вдруг понял, что вы спутали меня с другим человеком.
— Идея втянуть Грегуара в ваши дела не кажется мне блестящей, — атаковала Марион с другой стороны.
Джордж покачал головой:
— Наоборот… Это позволило ему почувствовать себя нужным. Ему пришлось многому научиться — хранить тайну, вести беседу со взрослым человеком. Парень сообразительный. Сожалею только о вашем сегодняшнем столкновении — этого не должно было произойти. Грегуар имел право взять дневник только в том случае, если бы ему показалось возможным проделать это, не привлекая вашего внимания. Вместо этого он запаниковал. — Джо скрестил руки за спиной. — Впрочем, никто не пострадал, а это главное, — подвел он итог.
— Грегуар сказал мне, кто вы такой на самом деле. Признаюсь, сначала я приняла вас за самого Джереми.
— За Мэтсона?! — возмутился он. — Я что, выгляжу таким старым?
— Вы некогда состояли в братии. Почему вы скрыли это от меня?
Джо весело взглянул на нее:
— А вы и не спрашивали. В любом случае рано или поздно вы узнали бы. Это не имеет такого уж большого значения.
Прожекторы привлекали целую тучу насекомых, которые становились лакомой добычей для множества летучих мышей.
— А зачем понадобилась головоломка в первый вечер моего пребывания здесь? — спросила Марион.
— Ах это… Просто из любви к игре, чтобы бороться со скукой. Как и все остальные, я знал, что братия собирается принять послушницу на зиму. Мне захотелось по-своему отреагировать на это событие, приветствовать вас… несколько более оригинальным способом. Такой уж у меня характер… Скажем откровенно: это все, что мне остается. И поверьте мне, в этой игре я могу показаться даже страшным. Признаюсь, иногда получаю от подобных вещей какое-то садистское удовольствие. Например, в игре с вами я мог дойти до того, что потерял бы всякое чувство меры и измотал бы вас до предела. Это мой грех — вкус к интриге, которая всегда заходит дальше, чем нужно. В определенный момент у меня даже возникла идея переписываться с вами этим шифром.
— Это до того, как я нашла журнал…
— Да уж, вы мне достойно ответили… Признаюсь, я слегка занервничал. Это Грегуар шепнул мне о вашей находке. Вечером того дня, когда вы заполучили дневник, вы отправились в гости к Беатрис, показали ей книгу и сообщили о том, что это такое. А ведь ее сын сидел рядом. Вот так все и началось. Такого не предусматривалось. Если бы это было в моих силах, я сразу отбил бы у вас охоту ввязываться во всю эту историю.
— Не следовало оставлять книгу в библиотеке, у всех на виду.
— Запасники старинных фондов в Авранше закрыты для публики. Шансы, что кто-то явится туда за книгой на английском языке, ничтожно малы. Дневник содержит личную историю, она касается только моей семьи — только моей! Вы не должны были его читать. Взамен я присвоил себе право входить в ваш дом в ваше отсутствие и рыться в ваших вещах с одной лишь целью — забрать книгу. К сожалению, вы всегда носили ее с собой.
Воспользовавшись приступом красноречия у старика, Марион дала волю любопытству:
— Почему же дневник находился в Авранше?
Джордж скорчил недовольную гримасу:
— В общем-то, из-за моего малодушия. Когда я приехал сюда, около шестидесяти лет назад, я побоялся хранить дневник у себя в келье. Кто-то мог случайно на него наткнуться. Вот я и спрятал его среди других монастырских книг на английском языке. Наша библиотека тогда находилась здесь, в аббатстве. Вскоре все фонды перевезли в Авранш. Убедившись, что моя книга похоронена в запаснике вместе с прочими, я ее там оставил. Не способен был ее уничтожить, но имел еще меньше храбрости для того, чтобы хранить у себя.
Марион облизнула пересохшие губы.
— Не понимаю, почему вы решили сохранить дневник. Ведь эта книга представляет собой серьезную угрозу для памяти вашего отца.
Джордж восхищенно разглядывал безмятежную морскую гладь, расстилавшуюся у подножия горы Мон-Сен-Мишель.
— Вы вычислили меня благодаря своим умелым умозаключениям, — ответил он. — Однако в ваши логические построения вкралась одна ошибка, и очень серьезная. Я даже удивлен, что вы ее совершили, — обернулся и взглянул Марион в лицо. — Мой отец не совершал никакого преступления. Это сделал вовсе не он.
54
Летучая мышь едва не задела волосы Марион.
— Как это?! — воскликнула она, не обращая внимания на маленькое млекопитающее.
— Марион… Вы поразили меня в первую ночь нашей игры, когда быстро разгадали полибиев квадрат.[88] После этого я полагал, что в процессе чтения дневника правда не ускользнет от вас. Подумайте… В том, что вы прочитали, есть ряд важных подсказок. Кто же истинный виновник преступлений?
У Марион не возникло никаких идей на этот счет. В дневнике все казалось настолько прозрачным — зачем в чем-то сомневаться… Не пытается ли Джордж просто отвлечь ее внимание, чтобы спасти доброе имя отца? Не могла она в это поверить, такая попытка выглядела бы просто ребячеством со стороны ее собеседника; она слишком уважала его для этого.
— Не понимаю, — призналась она наконец. — Фрэнсис Кеораз, пусть это и звучит для вас неприятно, выглядит очевидным преступником.
— Ну да, именно так сказано в дневнике. А я вас спрашиваю о том, чего нет на поверхности, но что при том выглядит наиболее логичным. Мой отец — нет, это полная бессмыслица; это может звучать убедительно разве что для Джереми Мэтсона с его болезненной ревностью. Ну же, сделайте еще одно усилие!
У Марион не получалось заставить себя мыслить по-другому, вопреки собственной воле. Здесь просто не могло быть другого виновника, расследование велось четко и профессионально, все объяснено вполне логично. Она не видела иной кандидатуры, кроме Фрэнсиса Кеораза.
— Отвлекитесь от всего, что написано в дневнике о моем отце… Получилось? А теперь скажите: если бы вам требовалось обвинить одно из действующих лиц этой истории, на кого в первую очередь пало бы ваше подозрение?
Марион вздохнула; ветер, хотя и более слабый на северном скате крыши, яростно стонал в открытых арках колокольни и вдруг замолчал. Стихия на короткий промежуток времени оставила Мон-Сен-Мишель в покое, и в эти мгновения Марион услышала грустные аккорды, доносившиеся из церкви.
— Иезавель. — Она сказала это не подумав, просто потому, что Джордж требовал назвать какое-нибудь имя.
У старика был очень раздраженный вид.
— Нет. Конечно же, нет. Она никогда не сделала бы ничего подобного… Ищите лучше.
Устав от этой игры, Марион наугад выбрала другое имя, упоминавшееся на страницах дневника.
— Врач… доктор Корк?
Джордж разочарованно хмыкнул и скрестил руки перед собой.
— Нет. Этот человек был у вас на виду на протяжении всей истории, — подсказал он.
— Азим? Нет, он же погиб в ходе расследования…
Она поискала ответ среди звезд; вдруг руки ее замерли, она еще колебалась. Джордж наклонился к ней.
— Есть идея? — прошептал он почти ей в лицо.
— Но… я не верю, что это возможно…
Насекомые сгорали возле перегревшихся прожекторов. Их было так много, что Марион почувствовала запах, напоминающий аромат жженого сахара.
— И это… — Джордж побуждал ее закончить фразу.
— …Джереми?
— Почему вы его назвали?
— Не знаю.
Старик выпрямился.
— Я скажу вам это: потому что иногда он вас немного пугал. Он заинтриговал вас, этот «великий белый охотник». — Джордж отчетливо выделил два последних слова. — И еще скажу, — продолжал он, — что вы совершенно правы.
Марион подняла перед собой ладонь в знак непонимания.
— Вы говорите ерунду! Джереми — автор дневника. Именно он вел расследование, он не имеет ничего общего с этими убийствами, это…
— Джереми Мэтсон, — произнес старик, тщательно выговаривая каждый слог и рассеянно глядя куда-то в пространство, — всех нас одурачил.
Марион вытащила дневник из кармана плаща — обложка книги скрипнула под ее пальцами.
— Он нас всех обвел вокруг пальца, — печально сказал Джордж. — Этот дневник — его самый большой успех.
— Нет, — возразила Марион, — он же расследовал эти убийства, он…
— Он добился того, чтобы расследование поручили ему. Хотел быть уверенным, что никто не выйдет на след истинного убийцы. Рискуя удивить вас, замечу, что почти все в этом дневнике правда — и факты, и чувства. Джереми лишь приукрасил некоторые события и умолчал о ряде других. В процессе чтения не перестаешь удивляться, как близко к сердцу принимал он это дело. А причина…
— Да что вы такое говорите?!
— Прочитав записки Мэтсона, поймешь, что теперь его хотя бы чуть-чуть знаешь. Так вот, произвел ли он на вас впечатление отзывчивого человека, всегда готового сострадать, например, египтянам? Свойственно ли ему великодушие? Что вы об этом думаете?
Марион молча уставилась на Джорджа, пытаясь понять, что именно он пытается этим сказать.
— Что касается меня, я бы счел, что нет, он вовсе не выглядит таким. И первая часть дневника с этой точки зрения порождает много вопросов. Вместе с Азимом Мэтсон посещает родителей убитых детей и дает деньги всем этим семьям. Интересный поступок, как будто свидетельствующий о его доброте и чувстве сострадания. Но не является ли этот жест попыткой хотя бы отчасти вернуть долги и таким своеобразным способом оправдаться за убийство детей?
— Джо… вы…
Старик поднял вверх указательный палец, призывая Марион к молчанию:
— Пожалуйста, подождите, пока я закончу излагать свои выводы. Вспомните тот день, когда Джереми и Азим изучали место преступления и тело очередного убитого ребенка. Англичанину едва удавалось держать себя в руках, он выглядел полностью выбитым из колеи. И его вывела из себя вовсе не запредельная жестокость убийства; на самом деле он находился во власти болезненного возбуждения — оно было связано с воспоминаниями о бесчеловечном злодеянии, которое он совершил. Кроме того, несколькими минутами позже, по его же словам, ему пришлось выбросить из головы некие «безумные картины», не имевшие ничего общего с чувством жалости — оно возникло бы у каждого нормального человека. А у него это был всего лишь наплыв ярких образов — отражение зверств, порожденных его собственной прихотью.
Джордж сделал короткую паузу.
— Вспомните также об эпизоде, когда Азим говорит Мэтсону, что все убитые дети посещали одно и то же учебное заведение. Джереми признается, что в этот момент почувствовал себя плохо, а лицо его приобрело мертвенно-бледный оттенок. Мы должны бы видеть причину такой реакции в том, что он чувствует самого себя целью злодеяний убийцы, — ведь англичанин сам работал в этом учебном заведении. На самом же деле Мэтсон осознал, что Азим сделал гигантский шаг в раскрытии дела.
— В этом нет никакого смысла! Зачем тогда ему было признаваться на страницах дневника, что он почувствовал себя не в своей тарелке?
— Именно в этом и заключается сила Мэтсона. Он скрывает только необходимый минимум правды и притом совершенно ничем не рискует. Если бы Азим в свою очередь сам написал дневник или пересказал кому-нибудь суть своих разговоров с Мэтсоном, ненормальность Джереми стала бы очевидной, и у него возникли бы серьезные проблемы.
Марион перешла в наступление:
— Нет, это предположение никуда не годится! С самого начала Джереми показал себя очень компетентным следователем. Он находит важные улики на месте преступления, делает верные умозаключения. Будь он виновен, наверняка хранил бы молчание!
— Только не Мэтсон! Наоборот, таким образом он укреплял свой авторитет в глазах Азима. Там, где египетский детектив в течение нескольких недель не продвинулся ни на шаг, Джереми быстро добился значительного прогресса. Это позволило ему без труда подчинить напарника своей власти. А ведь все, что сказал англичанин, ни в коей степени его не компрометировало. В тот момент он уже знал, что будет валить всю вину на своего главного врага — моего отца. Требовалось собирать факты, свидетельствующие о причастности Фрэнсиса Кеораза к убийствам, искать улики против него, даже если приходилось создавать их самому.
Старик не отводя глаз смотрел на колокольню.
— Есть еще более показательный эпизод, — объявил он, — это момент, когда Мэтсон обсуждает с Азимом самое первое преступление — убийство нищего в квартале Шубра. Оправдывается, говорит, что опросил всех и каждого, искал возможных свидетелей повсюду. Утверждает, что в тот день имел в своем распоряжении минимальное число подчиненных и фактически ему пришлось все делать одному. Однако на страницах дневника он неоднократно признается в незнании арабского языка. Как же тогда он опрашивал местных жителей? Надо ли напоминать: в другом месте он замечает, что Шубра — очень бедный квартал; значит, там никто не говорил по-английски.
— Ну, вероятно, он просто не стал утруждать себя мелкими деталями и не написал, что вместе с ним ходил драгоман… — пробормотала Марион; боевой задор внезапно оставил ее.
Джордж пожал плечами.
— Джереми Мэтсон не жертва ненависти того, кто убивал детей. Предполагать, что этот негодяй совершал свои злодеяния исключительно из-за Мэтсона, просто смешно. Англичанин связан с каждой деталью расследуемых дел потому, что сам и был убийцей. Послушайте: он поступил на работу в это учебное заведение, чтобы сделать приятное Иезавели. Там увидел детей, ставших его потенциальными мишенями. Именно он вел расследование первого убийства в Шубре. Быстро отыскал преступника — чернокожего великана, пораженного номой: вероятно, так звучит название болезни, превратившей этого негра в гул. Мэтсон не стал его арестовывать, а вместо этого подчинил своей воле.
Детектив был знаком с несчастным археологом и сам признавался, что часто с ним болтал. Наверняка тот рассказал ему о своем последнем открытии; возможно, археолог даже привел Мэтсона в подземелье, а потом тот его убил. Теперь англичанин располагал надежным тайным укрытием для своего «ручного монстра». В обмен на крышу над головой и протертую пищу он потребовал у негра пытать несчастных детей так же, как он мучил нищего. Ему осталось только найти подходящих малышей и привести каждого в условленное место. Мэтсон и отправился за учениками из школы Кеораза.
Еще раньше, взломав двери в канцелярию этого учреждения, он ознакомился с личными делами детей и потому имел всю необходимую информацию. Располагая этими ценными сведениями, он манипулировал детьми. Вдали от потенциальных свидетелей обещал им, например, деньги, неслыханные тайны, связанные с легендами, — все, что угодно, лишь бы это выглядело привлекательным для ребенка из бедного квартала. Вспомним, что дети знали его, — ведь он один из их преподавателей. Мэтсон назначал им тайное свидание, по возможности ночью, чтобы никто не заметил, как они выходят из дома. Что происходило затем — нам, увы, известно.
Ветер, который до последнего момента вел себя робко здесь, на северном скате крыши, вдруг взревел, прижался к Джорджу Кеоразу и принялся хлестать его по щекам.
— В действительности Мэтсон говорил по-арабски, я в этом уверен! — закричал старик изо всех сил, чтобы Марион расслышала его слова. — Он прожил в Каире девять лет. Трудно представить, что человек работал в таком городе детективом почти целое десятилетие и не овладел местным языком хотя бы на самом элементарном уровне. Не стоит также забывать, что Мэтсон был завсегдатаем кахвы, а посетители ее говорили по-арабски: рассказывали старинные легенды, сменяя один другого. Джереми был очарован восточной культурой, пропитанной мифами. Когда он увидел изуродованного болезнью чернокожего гиганта, ему на ум сразу пришли легенды о гул. Может быть, именно тогда в голове у него и возник весь сценарий. Он вспомнил, как Фрэнсис Кеораз соблазнил Иезавель, рассказывая ей истории из «Тысячи и одной ночи», и решил дать волю своим безумным наклонностям, а затем исказил истину таким образом, чтобы иметь возможность обвинить в преступлениях своего счастливого соперника. Быть может, он принял эту версию на вооружение позже, когда ему стали известны сплетни перепуганных жителей, и только тогда решил свалить вину за эти безумства на моего отца под предлогом, что тот страстно увлекается историей.
Марион схватила Джорджа за запястье.
— Скажите, Джо, вы сумели так тщательно проанализировать текст дневника, потому что в вашем распоряжении было семьдесят лет?
Он печально взглянул на нее.
— Мне потребовалось перечитать его дважды, и я нашел все, что искал.
— Но почему вы настолько уверены в собственной трактовке событий?
Старик ответил с недоумением:
— Вы что, забыли? Я ведь Джордж Кеораз. Меня же похитили… Я-то знаю, кто явился за мной в трамвай и забрал меня оттуда.
55
Джордж потер подбородок, его рука чуть дрожала.
— Это был он, Марион; вот почему я так категоричен. Не предлагаю вам определенную трактовку, а утверждаю, что так все и было. Джереми Мэтсон сел в мой трамвай. Отец познакомил меня с англичанином накануне, к тому же тот был полицейским. Этого оказалось достаточно — я согласился выйти с ним из вагона. Отец якобы послал его за мной — пусть привезет меня к отцу в другое место, не ко мне домой.
Горло у Марион сжалось, когда она заметила слезы на глазах у старика.
— Он привел меня прямо в лапы своего создания, чтобы гул не страдала от одиночества, чтобы ей было с кем… поиграть. Сам Мэтсон вернулся только вечером, на короткое время, и, в свою очередь, принялся мучить меня. Между прочим, говоря в дневнике о том, где и как провел этот день, он делает довольно большой пропуск. Если вы внимательно перечитаете дневник, увидите, что утром англичанин занимался расследованием обстоятельств исчезновения Азима, а вскоре после полудня вернулся к себе домой принять душ. Далее повествует о том, что конец дня встретил в своем кабинете, а затем ездил туда, где обнаружили труп его напарника. И никаких намеков — что он делал между душем и прибытием в штаб-квартиру полиции несколькими часами позже. И это вполне понятно: ведь в эти часы он занимался тем, что следом за мной сел в трамвай, а затем привел меня в свой мрачный тайник. Накануне он слышал, как отец говорил о моих занятиях фортепиано и что я буду возвращаться на трамвае…
Джордж замолк и в течение минуты не произносил ни слова; фигура его застыла на фоне звездного неба. Марион не поняла, пытался он сдержать переполнявшие его эмоции или просто раздумывал, что еще добавить.
— Он написал, что в начале вечера примерно четверть часа беседовал с Хэмфрисом, затем, уже около полуночи, общался с доктором Корком. О его действиях между этими двумя встречами мы опять-таки ничего не знаем.
Чтобы увидеть реакцию Марион на свои слова, старик крутил головой, как сова, сидящая на ветке дерева.
— В этот промежуток времени он был со мной.
Марион с такой силой сжала руками дневник, что острые углы кожаного переплета больно впились в кожу.
— Шли часы, и я все сильнее утрачивал связь с реальностью. На следующий день потерял сознание и очнулся от соприкосновения с водой из перевернутой бочки. Вокруг кромешная тьма, меня покрыл холодный пот, колотила дрожь, во всем теле ужасная боль из-за того, что я очень долго был без движения. Горло как будто чем-то сдавлено, я едва мог дышать. На ощупь мне удалось найти спички и свечу: в комнате лежал труп монстра. Не знаю, что на самом деле произошло между ними. Думаю, Джереми явился удостовериться, что я мертв, — ведь именно этого он ожидал от гул. И он убил своего раба, чтобы тот не выдал его тем или иным способом. На столе лежала записная книжка, я открыл ее: там была написанная им история. Не знаю, что на меня нашло, но я стащил книжку и спрятал под надетыми на меня лохмотьями. А потом приехала полиция.
У них под ногами раздался гром аплодисментов: концерт подошел к концу.
— Я не мог произнести ни слова в течение пяти недель. О записной книжке тоже никому ничего не сказал, хранил ее втайне, как свой трофей. И прочел — постепенно, страница за страницей, в те минуты, когда оказывался в одиночестве. Способность говорить вернулась ко мне только после того, как я дочитал дневник до конца. После этого пришел к отцу и спросил его, правда ли, что он был убийцей. У нас с ним состоялся длинный разговор.
Однако финал истории я узнал лишь десять лет спустя, когда отец умер. Иезавель рассказала мне, что произошло той ночью между ними и Джереми. Тот действительно явился на нашу виллу. Перелез через решетку, вошел в дом и навел пистолет на отца: хотел заставить его признаться в убийстве детей. Тряс коробку сигар свободной рукой и вопил, что эта улика найдена в логове монстра. Это «вещественное доказательство» Джереми сам приобрел в магазине «Гроппи» — ведь отец сообщил ему название магазина в ту ночь, когда они ужинали вместе. Мэтсон совсем лишился разума — он ударил моего отца, затем еще и еще раз — хотел любой ценой заставить его признаться на глазах у Иезавели. Кончилось тем, что Иезавель схватила револьвер, который хранился на вилле на случай самообороны, и выстрелила в детектива.
Марион не сводила глаз со старика: Джордж Кеораз рассказывал эту историю с огромным трудом, голос его был не таким уверенным, как обычно, руки дрожали.
— Иезавель выстрелила практически в упор, и Джереми Мэтсон был убит наповал. Они с отцом не знали, что делать, и запаниковали. Еще бы — ведь они только что убили полицейского, причем тот обвинял отца в совершении тяжких преступлений. Даже самый тупой судья без труда усмотрел бы в этом мотив для убийства. Тогда они привязали к трупу груз и бросили тело в один из бассейнов с ртутью в саду. Тайника получше им придумать не удалось. Почти сразу после этого на виллу примчалась целая армия офицеров полиции, но не для того, чтобы арестовать подозреваемых в убийстве, а чтобы привезти меня.
Несколькими днями позже отец похоронил Мэтсона в пустыне. Начатое по поводу исчезновения детектива расследование ни к чему не привело. По словам людей, хорошо знавших Мэтсона, в последние месяцы он становился все более вспыльчивым и раздражительным. Характер у него менялся на глазах, зверь, сидящий внутри, лез наружу. Инстинкт постепенно брал верх над охотником. Со своей стороны, я утверждал, что ничего не помнил. Лгал, так как не знал, что сказать. Следствие пришло к выводу, что убийцей детей был чернокожий гигант, и все этим удовлетворились. Потом Иезавель долго искала дневник Мэтсона — детектив некогда сам показал ей свою записную книжку. Она очень беспокоилась о том, что там написано. Я так и не решился признаться ей, что дневник у меня.
Джордж несколько раз подряд сглотнул слюну.
— Ну, вы еще сомневаетесь в том, кто был настоящим убийцей? — спросил он.
Марион хотела возразить, однако не могла произнести ни слова.
— Вы спрашиваете себя — почему? — догадался Джордж. — Почему он совершил такое? Это была истерзанная душа, человек, из-за безумной страсти потерявший всякое представление о действительности. Иезавель прямо сказала ему об этом той самой ночью, во время их встречи в вагоне. Ей не удалось понять его, как других мужчин, потому что он был не похож на других людей. На самом деле в нем больше не оставалось ничего человеческого. Можно сказать, что он был безумен, но сознавал свою ненормальность и страдал от этого. Думаю, Иезавель ценила его потому, что личность Мэтсона, столь сильная и оригинальная, позволила ей испытать чувства, каких в обычной жизни не встретишь. В свою очередь, страшные преступления подарили Джереми новые ощущения. К тому моменту от Мэтсона осталась лишь пустая скорлупка. Он стонал, ощущая внутреннюю пустоту, и мог заполнить ее только с помощью чудовищных, нечеловеческих поступков.
Беспорядочная стая летучих мышей пронеслась мимо двух фигур на крыше монастырской церкви.
— Чтобы лучше определить сущность этого человека, следует сказать, что бред относительно извращенной личности моего отца — всего лишь отражение собственной личности Мэтсона. На страницах, посвященных составлению психологического портрета вероятного убийцы, Джереми лишь переносит темные стороны своей натуры на человека, выбранного им в козлы отпущения, уничтожает счастливого соперника и одновременно обеляет самого себя. Другими словами, описание Мэтсоном преступных наклонностей, которые якобы постепенно проявляются в личности моего отца, кажется при чтении дневника смехотворным. Зато оно становится гораздо правдоподобнее, если применить его к внутренней сущности самого Джереми. Достаточно лишь заменить упоение властью как основную причину и отправную точку нравственной деградации в случае с моим отцом жуткими последствиями пребывания на войне — для Джереми Мэтсона, и мы будем в состоянии понять, почему зло завладело его душой. Война почти полностью разорвала связь англичанина с реальной жизнью.
Джо хлопнул в ладоши.
— В конечном счете он оказался проклят. Войне удалось сделать зверя из ребенка, каким, по сути, был Мэтсон в ее начале.
Марион вздрогнула: война, пытки, которые тот несчастный солдат перенес на глазах у Джереми… Джордж кивнул в сторону дневника.
— Возьмитесь за первую страницу и оторвите ее вместе с обложкой. Ну же, не бойтесь! Я сам некогда сделал этот переплет, чтобы замаскировать дневник.