— А чем занимается сейчас ваш приятель, Анатолий Васильевич? — неожиданно поинтересовался он. — Продолжает газетно-издательскую деятельность?

— Хочет организовать новое газетное дело. Но пока сидит на мели.

— Не могли бы вы, Анатолий Васильевич, оказать мне любезность познакомить с вашим другом? Пойдет на контакт со мной — хорошо. Не пойдет — его дело. Кстати, как он воспринял нашу революцию?

— Всей душой приветствовал ее, — ответил Луначарский.

— Вот и превосходно. Жду его послезавтра, в 12 часов пополудни, в моем кабинете.

Так состоялось знакомство Дзержинского с одним из видных представителей газетно-издательского дела России, 47-летним Алексеем Фроловичем Филипповым, известным в банковских и финансовых кругах тех дней под кличкой Банкир.

Вспоминая позднее об этом знакомстве, Алексей Фролович писал в своем дневнике:

«Он (Дзержинский) пригласил меня помогать ему. Дело было при самом основании ВЧК, на Гороховой, 2, когда там было всего четыре работника. Я согласился, и причем безвозмездно, не получая платы, давать ему те сведения, которые приходилось слышать в кругах промышленных, банковских и отчасти консервативных (ибо тогда боялись выступлений контрреволюции со стороны черносотенцев)».

Но работу по сбору информации Дзержинский порекомендовал пока отложить.

— Главное, что волнует правительство сейчас, — сказал Феликс Эдмундович, — это состояние финансового и банковского дела в стране. Я попрошу вас, Алексей Фролович, подготовить для меня обстоятельную записку о положении дел с нашими банковскими счетами и финансами с учетом пагубных последствий, вызванных забастовкой банковских служащих.

А.Ф. Филиппов успешно справился с этой работой. Ему — выпускнику юридического факультета Московского университета — не составило большого труда связаться со «светилами» финансового мира Москвы и Петрограда, знакомыми еще по журналистской деятельности в предреволюционный период. Один из них, петроградский банкир Захарий Жданов, ввел Алексея Фроловича в узкий круг бывших финансовых воротил Санкт-Петербурга.

Дзержинский и Филиппов стали встречаться постоянно, их служебный контакт постепенно перешел в большую личную дружбу. Однажды Дзержинский поинтересовался у Алексея Фроловича, как бы он отнесся к возможности съездить в Финляндию и помимо чисто финансовых и банковских новостей привезти оттуда политическую информацию.

— Ваше журналистское прошлое даст отличную возможность для сбора интересующих нас сведений, — продолжил председатель ВЧК. -Вы можете брать интервью и беседовать доверительно с любым человеком, посещать любые собрания и, конечно же, быть гостем любой редакции, пусть даже самой черносотенной. Подумайте, Алексей Фролович, и не торопитесь с ответом. Дело ответственное и… — тут Дзержинский сделал паузу и добавил: — Рискованное… А газету — газету, от имени которой вы будете выступать в качестве корреспондента, мы подберем…

Так появился, судя по сохранившимся архивным материалам, прецедент вывода негласного сотрудника ВЧК на работу за кордон с разведывательными целями. Это произошло в январе 1918 года, то есть почти за три года до образования Иностранного отдела ВЧК.

Алексей Фролович Филиппов увлекся предложенной работой. Его информация из Финляндии была необычайно ценной.

«Ф.Э. Дзержинскому (лично и конфиденциально). После беседы с Председателем народных уполномоченных Маннером у меня сложилось твердое убеждение, что правительство Финляндии желает сохранить строгий нейтралитет и не будет предпринимать каких-либо действий, могущих вызвать вмешательство в их дела любой иностранной державы», — сообщал Алексей Фролович своему адресату.

«Германские войска планируют приступить к захвату Балтийского флота, базирующегося в финских портах. Без этого даже взятие Петрограда не даст им желанной победы. Необходимо убедить каждого из команд кораблей, находящихся в этой стране, в важности общего выступления, так как немцы боятся только флота», — говорилось в другом сообщении А.Ф. Филиппова.

У читателя может сложиться впечатление, что зарубежный корреспондент Ф.Э. Дзержинского был человеком весьма близким к проблемам военной стратегии и хорошо разбиравшимся в планах немецкого командования. В известной мере это действительно было так. Однако справедливости ради следует заметить, что высокая военно-политическая эрудиция, приобретенная Филипповым во время его работы в Финляндии, была лишь одной из составляющих аналитического таланта этого незаурядного специалиста. На основе случайной информации в дипкорпусе финской столицы, краткого газетного сообщения в печати или беседы с немецким бизнесменом, проездом находившимся в Хельсинки (Гельсингфорсе), Алексей Фролович составлял себе четкое представление о положении дел вообще и степени опасности данной ситуации для Советской России в первую очередь. Примером такой аналитической информации может служить следующее сообщение Филиппова:

«Положение русских войск в Финляндии самое отчаянное. Германия намерена оказать военное давление на Петроград с севера и оттеснить Россию от моря с целью захвата больших запасов продовольствия в Гельсингфорсе и Выборге. Планируется захват немецкими войсками Аландских островов. Необходимы экстренные меры», — предупреждал Филиппов.

Не менее важной для Советской России была оперативная информация из Финляндии о состоянии российского флота.

«Балтийский флот, — писал Алексей Фролович, — почти не ремонтировался из-за нехватки необходимых для этого материалов (красителей, стали, свинца, железа, смазочных материалов). В то же время эта продукция практически открыто направляется из Петрограда в Финляндию с последующей переотправкой через финские порты в Германию. Центром таких преступных сделок является кафе петроградской «Европейской» гостиницы, а пунктом отправления — Гутуевский остров и соединительная ветка с финляндскими железными дорогами…»

Конечно, «любимым блюдом» в информационном меню Филиппова были сведения о валютно-финансовых операциях в Финляндии. И здесь Алексей Фролович находил нужный поворот, который бы помогал решению российских национальных проблем.

«Небывалое и ничем не оправданное произвольное понижение курса российского рубля в Финляндии, — сообщал в Москву Алексей Фролович, — влечет за собой большие бедствия для русского населения. Финляндия закупает по низкой цене наши рубли, а затем сбывает их Германии. Кроме того, платежи за идущие из России в Финляндию товары производятся финскими банками в искусственно обесцененных рублях, что ведет к отливу денежных знаков за границу, в то время как Россия не получает необходимой ей финской валюты. Предлагаю поступить так, чтобы все расчеты проходили в обязательном порядке через Российский Госбанк».

Информация А.Ф. Филиппова о положении дел в Финляндии и вокруг этой страны нередко становилась предметом обсуждения правительства РСФСР. В отдельных случаях, когда она носила особо важный и конфиденциальный характер, докладывалась В.И. Ленину.

15 февраля 1918 г. Алексей Фролович пишет записку Ф.Э. Дзержинскому:

«Завтра возвращаюсь назад с полным, весьма важным докладом. Сейчас сообщаю самую настоятельную просьбу поговорить с Ильичом о непринятии решительных мер до нашего с Вами и с ним свидания».

В этой записке Филиппов сообщал об усилении финской белой гвардии, об активизации немецкого военного флота в районе Аландских островов, о возможности отвода отряда российских кораблей в Кронштадт буксирами, об оказании финляндской республике помощи продовольствием, горючими и смазочными материалами, предупреждал о необходимости принятия мер, чтобы наши поставки не попадали в руки белогвардейцев или, еще хуже, в руки немецкой армии.

Алексей Фролович пользовался большим и заслуженным доверием Дзержинского и выполнял задания не только информационного характера. Известен факт, когда руководитель ВЧК попросил Филиппова изучить в Финляндии и Ревеле (Таллине) работу обосновавшихся там после революции контрразведывательных подразделений царской армии и высказать предложения по поводу возможности их использования в интересах ВЧК. Алексей Фролович успешно выполнил это поручение, и на письменный стол Дзержинского легла докладная записка о проделанной работе. В ее резюме говорилось, что все эти учреждения «имеют в себе недостатки прежнего режима и, за небольшим исключением, состоят из чиновников, интересующихся только жалованьем, но отнюдь не результатами работы». Филиппов рекомендовал вместо старых структур создать «органы военного контроля», которые бы ежедневно давали советскому правительству по радио сведения о передвижении немецких войск в Прибалтике. Свою записку А.Ф. Филиппов завершил словами, обращенными не только к Дзержинскому, но и к правительству Советской России: «Декрет насчет контрразведки проведите немедленно!».

В марте 1918 года Алексей Фролович вернулся из Финляндии в Петроград, а затем перебрался в Москву, где ему было сделано заманчивое предложение: должность главного эксперта по составлению устава военной контрразведки и оклад в 500 рублей, что по тем временам было довольно значительной суммой (примерно соответствовало жалованью зам. наркома). В тот самый момент, когда Алексей Фролович, как ему казалось, занялся подобающим его знаниям и опыту делом, в руках Председателя Петроградской ЧК М.С. Урицкого оказалось перехваченное чекистами письмо коммерсанта Горядина, в котором тот утверждал, что А.Ф. Филиппов имел якобы отношение к составлению и распространению в общественных местах листовок антисемитского содержания от имени штаба подпольной организации «Каморра народной расправы». М.С. Урицкий не очень симпатизировал Филиппову, очевидно завидуя доброму расположению к нему Дзержинского. Имея в руках «убедительный компромат», М.С. Урицкий распорядился арестовать Алексея Фроловича и под конвоем доставить его из Москвы в знаменитую петроградскую тюрьму Кресты.

Филиппов — в полной растерянности. Вчера — высокое кресло в солидном кабинете, сегодня — тюремные нары.

Человек оказался в беде. Как же отнеслись к нему его еще вчерашние друзья и знакомые, товарищи по работе? Протянули ли ему руку помощи или спрятали ее за спину? Алексей Фролович написал не один десяток писем, обращенных к влиятельным лицам в государстве. Большинство из них не ответили на мольбы разведчика о помощи. Остальные разделились во мнениях: помогать или нет.

«У меня нет никаких данных, изобличающих Филиппова, — писал в сопроводительной записке к письму Алексея Фроловича комиссар по делам юстиции Петроградской коммуны П.П. Крестин-ский. — Но во всех случаях, когда он ко мне обращался, он производил на меня впечатление человека с задними мыслями, стремившегося обслуживать интересы не наших, о чем он говорил, а других лиц». (Думал ли тогда П.П. Крестинский, что обвинение его самого в том, что он обслуживает интересы «не наших», приведет два десятилетия спустя бывшего комиссара по делам юстиции на скамью подсудимых, с которой он уйдет на расстрел?)

Откликнулся на просьбу А.Ф. Филиппова «разобраться» в его деле только Ф.Э. Дзержинский. 30 июля 1918 г. он направил в Петроградскую ЧК письмо следующего содержания:

«Тов. Урицкому.

Дорогой товарищ! Ко мне обратился А.Ф. Филиппов с просьбой вникнуть в его положение, что сидит совершенно зря. Не буду распространяться, пишу Вам потому, что считаю сделать это своей обязанностью по отношению к нему как к сотруднику Комиссии. Просил бы Вас только уведомить меня, в чем именно он обвиняется. С приветом Ф. Дзержинский».

К счастью для Алексея Фроловича, расследование его «преступлений» длилось недолго. Уже 3 сентября 1918 г. Филиппов был освобожден из-под стражи и покинул Кресты. В его личном деле появилась запись: «К предъявляемым А.Ф. Филиппову обвинениям он никакого отношения не имеет. На основании изложенного настоящее дело считаем законченным и подлежащим хранению в архиве Комиссии».

На другой день после освобождения Алексей Фролович снова, как ни в чем не бывало, вышел на работу.

— Что теперь будете делать? — спросил его начальник внутренней охраны Петроградской ЧК, выдавая А.Ф. Филиппову временный пропуск.

— Работать и только работать! — ответил Филиппов.

— У нас? — удивленно поднял брови начальник охраны.

— Да! Именно здесь. ВЧК, — твердо сказал Алексей Фролович.

2. Адъютант Его Превосходительства

Свидетелей и основных действующих лиц этой необычайной истории давно нет в живых. Не сохранилось и каких-либо документальных материалов. Поэтому расскажем ее так, как она представляется по изданным через десять лет после происшедших событий воспоминаниям ее главного героя[9]: книга эта еще в 30-х годах стала библиографической редкостью. Основная канва очерка известна читателю по одноименному фильму. Однако на самом деле многое, видимо, было и сложнее, и гораздо проще.

Летом 1919 года армия Деникина успешно наступала по всему фронту Белогвардейская пресса утверждала, что еще месяц-другой — и белые войска пройдут победоносным маршем по улицам Москвы.

Ростов в те дни выглядел праздничным и нарядным. По улицам прогуливались щеголеватые офицеры с дамами, время от времени проносились конные разъезды.

Один из таких разъездов, подъехав к гостинице «Московская», неожиданно спешился, и казачий офицер, бросив поводья ординарцу, с деловой папкой устремился по ковровой дорожке к кабинету командующего войсками Добровольческой армии генерала Май-Маевского.

— Чем могу служить? — встретил его вопросом высокий, щеголеватый капитан с адъютантскими аксельбантами.

— Срочный пакет с фронта Его Превосходительству.

— Вам не повезло. Генерал четверть часа назад уехал и будет только завтра. Не могу ли я быть вам полезен? — любезно предложил адъютант.

— У меня нет возможности ждать, — ответил казачий офицер. — Я попросил бы вас, капитан, передать этот пакет при первой же оказии генералу Май-Маевскому. В пакете план перегруппировки наших войск перед походом на Москву. Распишитесь в получении…

Капитан взял пакет, поставил свою подпись в регистрационном журнале и положил документы в сейф.

— Так будет надежнее, — улыбнувшись своим мыслям, сказал адъютант командующего.

Даже в дурном сне казачий офицер не мог предположить, что адъютантом Его Превосходительства генерала Май-Маевского был красный подпольщик Павел Макаров. Волею судьбы он оказался в самом пекле деникинской военной «кухни», имел прямой доступ ко всем секретным документам, которые поступали к командующему Добровольческой армией. Павел прекрасно понимал, какую неоценимую услугу он мог бы оказать своим, если бы у него была возможность регулярно передавать содержание этих документов командованию Красной Армии. Такой возможности не было: он находился в плотном вражеском окружении, но напряженно искал выход из создавшегося положения.

Павел Макаров проник в штаб белой армии с намерением создать боевую организацию в ее тылу. Оказавшись на захваченной противником территории, он использовал благоприятную ситуацию и занял в штабе белой армии должность, о которой не смели мечтать даже титулованные особы. Произошло это совершенно неожиданно.

В начале 1918 года по заданию Севастопольского областного революционного штаба он был командирован с небольшой группой агитаторов в несколько районов Крыма с задачей привлечения добровольцев в отряды Красной Армии. Группа отпечатала воззвание к населению, провела ряд митингов. Агитационная кампания проходила успешно.

В одном из районов за Перекопом, куда прибыла группа, им сообщили, что немцы наступают и местные власти эвакуируются, поскольку оставаться опасно.

Макаров решил ехать в Мелитополь. Однако и там ожидалось вступление немцев в город. Павел поспешил выбраться из города, но по дороге был схвачен разъездом дроздовцев[10].

Офицер грубо спросил, кто он такой и куда следует. Деваться было некуда, и Макаров по-военному доложил, что он штабс-капитан, представленный в капитаны по румынскому фронту.

— Какой полк, кто командир? — вопросы сыпались один за другим.

— 134-й Феодосийский полк. Командир полка Шевардин. Полк стоял на реке Серет.

— Правильно!

Офицер улыбался:

— Зачисляю тебя в третью роту.

Рядовой Макаров действительно в Первую мировую войну служил в этом полку, но дослужился только до прапорщика, был ранен и контужен. Что делать дальше?

Первая мысль, которая пришла на ум, — бежать. Воспользоваться удобным случаем, оторваться от роты и начать искать своих. Но тут же подумалось: а где они, свои? Весь юг охвачен огнем. Быстрыми

темпами идет формирование белой армии. Он понимал, что начинается Гражданская война… А что, если остаться у белых и попробовать принести пользу Красной Армии? Связаться с подпольным партийным комитетом, а там решить, как помочь своим…

Чем больше Павел думал, тем сильнее убеждался в необходимости организации подпольной работы в белых войсках. Он решил пробиваться на штабную работу, хотя и понимал, что не имеет для этого достаточного образования. Он решил использовать в этих целях такой предлог, как ранения и контузия, что, как известно, иногда освобождает от строевой службы. Кроме того, на румынском фронте он некоторое время занимался шифровальным делом. Это тоже большой плюс для работы в штабе.

Когда дроздовцы прибыли в Ставрополь, Макаров решил предпринять шаги для проникновения в штаб отряда. Многие офицеры уже знали о его ранении и контузии, но в отряде такого люда было немало. Тогда он ненавязчиво упомянул о прошлой работе в качестве шифровальщика. Эти сведения дошли до генерал-майора Дроздовского. Он вызвал Макарова на беседу, задал несколько вопросов о прошлой службе и распорядился прикомандировать капитана Макарова к своему штабу. Так красный агитатор оказался в штабе белогвардейского отряда, который вскоре был переформирован в дивизию.

После тяжелого ранения Дроздовского дивизию временно принял генерал-лейтенант В.З. Май-Маевский. Он храбро воевал в Первую мировую войну, командовал гвардейским корпусом, имел золотое оружие и Георгиевские кресты 3-й и 4-й степени, был награжден орденами Анны, Владимира, Станислава I степени. По политическим взглядам — убежденный монархист, по характеру — прямолинеен, не любил заниматься интригами.

Однако, несмотря на боевой послужной список, дроздовцы приняли генерала довольно холодно. Они не признавали равными себе тех, кто не сражался под началом Дроздовского. Нелестные высказывания в адрес Май-Маевского можно было нередко слышать в частных беседах, в том числе и в среде штабных офицеров.

Генерал чувствовал неприязненное отношение к себе со стороны офицеров-дроздовцев и старался опираться на более лояльных «новичков». В сложившейся ситуации он был заинтересован в том, чтобы знать о настроениях своих подчиненных, и Павел в осторожной форме передавал ему кое-какие офицерские «пересуды».

Постепенно генерал проникся доверием к Макарову, расспрашивал, где тот воевал, где был ранен, о семье, о происхождении. Павел представился сыном бывшего начальника Сызранско-Вяземской железной дорога и сообщил, что в Рязанской губернии находится их родовое имение. Этот район был далеко в тылу у красных, и возможность проверки была затруднена.

Генерал стал чаще вызывать его к себе, давать личные поручения. Макаров старался быстро и четко их выполнять. Докладывая об исполнении, часто слышал: «Молодец, капитан».

После кончины Дроздовского Май-Маевский был назначен начальником дивизии. Он вызвал в кабинет Макарова и спросил:

— Хотите быть моим личным адъютантом?

— Ваше Превосходительство, я благодарен вам за доверие, но ведь есть участники корниловского похода…

— Я вправе делать такие назначения по своему усмотрению. Отныне вы будете моим личным адъютантом. Сегодня я отдам распоряжение об этом в приказе.

Так Павел Макаров стал адъютантом генерала Май-Маевского. Вскоре генерал принял корпус, а затем армию. Павел стал адъютантом командующего армией.

В штабе армии служило немало отпрысков родовитого дворянства, штаб посещали князья, графы и другие знатные особы. Адъютант должен был уметь «вращаться в свете». Приходилось на ходу усваивать правила этикета, целовать дамам ручки, расшаркиваться, щелкать шпорами и раскланиваться соответственно чинам и званиям.

Павел Макаров быстро научился составлять стандартные штабные документы, выработал тактику поведения. Особое внимание он уделял последнему обстоятельству. Чтобы не попасть впросак, старался в разговорах быть сдержанным, больше молчал и слушал. Такое поведение человека, занимающего должность при большом начальстве, выглядело и естественно, и похвально.

Достигнутое подпольщиком[11] было большой победой. Но некоторые обстоятельства беспокоили Павла. Одним из них было настороженное отношение начальника конвоя генерала князя Мурата.

Хотя князь по своему служебному положению и не подчинялся адъютанту, но все указания командующего получал только через него и во многом находился в зависимости от Макарова. Это обстоятельство вызывало у начальника конвоя неприязнь, чувствовалось, что он никак не примирится с мыслью, что простой окопный офицер занимает более влиятельное положение, чем родовитый генерал. Отсюда стремление внимательно наблюдать за адъютантом, стараться выискивать факты, которые бы его компрометировали, а то и просто распространять о нем сплетни.

Мурат становился для Павла опасным, и его нужно было как можно скорее убрать с дороги. Причиной отстранения князя от должности стала жестокость в обращении с местным населением, грубое вмешательство в дела гражданских органов управления. Это и было использовано в целях его компрометации.

При каждом удобном случае, как бы невзначай, Павел старался обмолвиться при командующем, что от местных властей снова поступили жалобы на самоуправство князя. Макаров ссылался на действительные конфликтные ситуации, которые постоянно возникали между военными и гражданскими властями.

Через некоторое время Павел почувствовал, что генерал стал менять свое отношение к начальнику конвоя. И однажды сказал генералу:

— Ваше Превосходительство, снова жалоба на князя Мурата. Якобы он замешан в темных делах, да и о вас нелестно отзывается.

— А кем его заменить?

— Очень хорошей кандидатурой мог бы быть князь Адамов, офицер конвоя, — ответил Макаров. — Боевой офицер и предан вам.

— Подготовьте приказ.

Через два дня командование конвоем принял князь Адамов, а Мурат был отправлен на передовую. Адамов нравился Павлу, вел себя скромно, охотно выполнял поручения, информировал о происшествиях и новостях, которые становились ему известны.

Перед назначением Адамова Макаров поговорил с ним, осторожно пообещав поддержать его в продвижении по службе. Возглавив конвой, Адамов понял, что для него сделал адъютант Его Превосходительства, и стал преданным Макарову человеком.

Чистка в окружении командующего на Мурате не закончилась. Таким же путем удалось убрать еще двух офицеров и заменить их людьми, которым Павел доверял.

Самой сложной проблемой, которую никак не удавалось решить, оставалась связь со своими. Несколько попыток выйти на подпольные организации в Ростове и Харькове не удались. Многие из организаций были разгромлены деникинской контрразведкой, их члены, как правило, расстреливались без суда. Да и времени на поиск подпольщиков у Макарова не было. Он постоянно находился при командующем и мог отлучаться лишь в редких случаях.

Однажды Макаров отпросился у генерала на две недели в Севастополь под предлогом навестить больную мать. Через сутки он был дома. Увидев Павла в офицерской форме, брат Владимир был шокирован. Но вскоре все разъяснилось. Владимир был большевиком-подпольщиком, и через него Павел надеялся установить связь с командованием Красной Армии. Владимир одобрил действия брата. Сам он должен был уехать с отступающими товарищами, но из-за поломки машины оказался в тылу у немцев и белых. Владимир предложил Павлу план установления связи со своими: самому переехать в Харьков, поближе к штабу Добрармии, связаться с подпольщиками, получать от Павла секретные сведения и передавать их через линию фронта.

После завершения отпуска братья прибыли в Харьков. Павел приступил к своим обязанностям, а Владимир поселился в городе и стал изучать обстановку. Вскоре выяснилось, что основное подполье раскрыто контрразведкой, а в организациях, которые остались нетронутыми, действуют провокаторы.

Было решено устроить Владимира в штаб армии в качестве вольноопределяющегося. На офицера он «не тянул», так как в армии не служил. Замысел состоял в том, что, будучи под рукой у Павла, Владимир мог бы выполнять его задания по установлению связи.

Владимир получил обстоятельный инструктаж у брата и был готов предстать перед начальством.

— Смотри, — говорил ему Павел, — вытянись по-военному, отвечай: «Так точно», «никак нет». Не проговорись: «Да», «хорошо».

Улучив удобный момент, Павел рассказал командующему, что к нему приехал брат, который не успел окончить военного училища из-за революции, и попросил генерала зачислить его в конвой либо охранную роту.

— Чудак вы этакий! Скажите дежурному генералу, чтобы он зачислил его ко мне в ординарцы.

Генерал побеседовал с Владимиром, и тот приступил к своим обязанностям.

Шли дни, недели, но возможности для связи не представлялось. Лишь эпизодически Владимиру удавалось переправлять сведения за линию фронта. Тогда братья решили сосредоточить свое внимание на проникновении в штаб Добровольческой армии.

Центральным объектом они избрали самого Май-Маевского. Он с доверием относился к братьям, особенно к Павлу, тот был единственным человеком, кто мог без доклада войти к нему в любое время. Павел с самого утра встречался с генералом и сопровождал его везде, даже привозил нередко с личных встреч настолько пьяным, что тот не мог самостоятельно передвигаться, организовывал «опохмелку». По взаимному уговору объяснял штабным офицерам отсутствие командующего простудой или другими недомоганиями. Поведение командующего, естественно, сказывалось на руководстве армией. Нередко начальник штаба генерал Ефимов сутками не мог пробиться к Май-Маевскому. В результате в войска распоряжения отдавались несвоевременно, а это влияло на подготовку боевых операций.

Положение усугубилось после того, как генерал познакомился с семьей харьковских богачей Жмудских. Генерала привлекала их приемная дочь Анна Петровна, к которой он испытывал нежные чувства. Младшая дочь Катя была неравнодушна к Павлу. На свидания ездили вместе.

Генерала это устраивало, он даже советовал Павлу жениться на красивой и богатой девушке. Но Макарову нужно было другое. Через Катю Жмудскую он имел возможность влиять на Анну Петровну. Не раз, когда на фронте складывалась критическая ситуация, Павел звонил Кате и, попросив ее провести с ним вечер, организовывал через нее и Анну Петровну приглашение на ужин генералу.

Май-Маевский не мог отказать и вечером появлялся у Жмудских. Ужин сопровождался обильными возлияниями, и Владимир Зенонович затем оставался у своей дамы чуть ли не до утра. А на следующий день, как правило, забросив все дела, отсыпался.

Помимо посещения Жмудских, Макаров использовал и другие предлоги для развлечения командующего. Организовывал приглашения на выступления цыган, известных певиц, собрания харьковского купечества, обеды в домах крупных помещиков, промышленников… Май-Маевский возвращался оттуда вдребезги пьяным.

Одновременно, используя соперничество между командирами корпусов и дивизий, Павел старался внести разлад в планы оперативного взаимодействия подразделений. Командиры корпусов Кутепов и Юзефович с неприязнью относились друг к другу. Генерал Кутепов любил доносы и поощрял в этом своих подчиненных. Недостаток генерала был известен многим, и Макаров воспользовался им, чтобы поссорить его с Юзефовичем. Это напрямую отразилось на боевых действиях корпусов. Когда красные наседали на корпус Кутепова, Юзефович, вместо того чтобы поддержать соседа, отвел свой с занимаемых позиций. В результате красные части вышли во фланг корпусу Кутепова и нанесли ему большие потери.

Кутепов был разгневан, он рассматривал действия Юзефовича как своего рода подножку и долго не мог простить обиду. Будучи костяком Добровольческой армии, корпуса действовали рядом, но говорить о взаимодействии уже не приходилось.

Путаницу в руководство войсками при их отступлении под ударами Красной Армии вносил и адъютант Его Превосходительства. Из поступавших донесений на имя командующего он докладывал те, которые уже не соответствовали изменившейся обстановке на фронте. Остальные передавались Владимиру, и тот их беспрепятственно уничтожал, поскольку регистрации не велось. Отдаваемые командующим приказы шли вразрез с мерами, которые принимались командирами частей, и усиливали неразбериху в войсках.

Начальник контрразведки армии полковник Щукин чувствовал неладное, он сбивался с ног в поисках красных заговорщиков, го ощутимых результатов не достиг. Еще когда фронт был стабильным, он предлагал командующему ряд мер по борьбе с разложенческой деятельностью красных в тылу армии.

Однажды, появившись в приемной, он попросил Макарова доложить командующему его просьбу о приеме по неотложному делу. Май-Маевский сразу же принял Щукина. Полковник кивнул в сторону Павла.

— Ничего, можете говорить при адъютанте.

Щукин доложил, что, по его мнению, в штабе армии, несмотря на принятые меры, работают коммунисты. Исчезают оперативные сводки, распускаются разнообразные слухи, кто-то старается подорвать авторитет Его Превосходительства.

Генерал вежливо прервал контрразведчика и сказал ему:

— Полковник, о моем авторитете вы меньше всего беспокойтесь. Больше внимания уделяйте войсковым частям. Вам должно быть известно, что в настоящее время армия на восемьдесят процентов состоит из пленных. Это является постоянной угрозой: при малейшей неудаче армия может лопнуть как мыльный пузырь. Вот там-то ищите, искореняйте заразу разложения. Остальное — ерунда.

После этой встречи Щукин несколько поубавил прыть в слежке за работниками штаба армии. Однако когда началось отступление по всему фронту, контрразведка снова взялась за проверку штаба. Но разобраться в причинах сбоев в управлении войсками так и не удалось.

Тем временем Владимир стал все чаще говорить брату о необходимости своего переезда в Крым, он предлагал организовать там подпольный комитет и начать готовить восстание в тылу у белых. Павел подготовил ему документы на отпуск, и Владимир уехал в Севастополь. Сам он решил остаться при Май-Маевском и действовать в дальнейшем по обстановке.

Положение на фронте ухудшалось. Май-Маевский все чаще подбадривал себя спиртным. Однажды к нему зашел генерал Шкуро. Его интересовала оценка командующим положения на фронте.

— Положение неважное, красных трудно сейчас сдержать, — ответил ему Май-Маевский.

— Брось, отец, эту лавочку! Поедем в Италию. Все равно не спасешь положения. Скажи, денежки у тебя есть? — иронически посмеивался Шкуро. — А то я тебе дам, у меня двадцать миллиончиков есть. На жизнь хватит.

— Оставь, Андрюша, глупости, — серьезно произнес командующий, углубляясь в карту. — Я смотрю, как бы выровнять фронт, хотя бы временно задержать наступление красных.

— Теперь уже поздно, — перебил Шкуро, — надо было пораньше выравнивать.

Шкуро заявил, что едет в ставку к Деникину, а оттуда — в Италию. Когда он вышел, Май-Маевский недовольно посмотрел ему вслед.

— Воюй вот с такими, капитан, — и, выругавшись, вновь склонился над картой.

Макаров продолжал манипуляции со сводками. Генерал ругался, что не получил те или иные сведения раньше, но, учитывая хаос отступления, не задумывался о причинах несвоевременного доклада.

— Я понимаю, что им там не до сводок, но хотя бы устно информировали!

Однажды из ставки Деникина прибыл пакет лично для командующего. Офицер связи вручил его непосредственно Май-Маевскому. Макаров забеспокоился: не связано ли это с деятельностью Владимира в Севастополе?

Прочитав послание, генерал подал его Макарову. В нем говорилось:

«Дорогой Владимир Зенонович, мне грустно писать это письмо, переживая памятью Вашу героическую борьбу по удержанию Донецкого бассейна и взятие городов: Екатеринослава, Полтавы, Харькова, Киева, Курска, Орла.

Последние события показали: в этой войне играет главную роль конница. Поэтому я решил: части барона Врангеля перебросить на Ваш фронт, подчинив ему Добровольческую армию, Вас же отозвать в мое распоряжение. Я твердо уверен, от этого будет полный успех в дальнейшей нашей борьбе с красными. Родина требует этого, и я надеюсь, что Вы не пойдете против нее. С искренним уважением к Вам

Антон Деникин».

Май-Маевский вздохнул, сказал, что давно ждал этого, и приказал Павлу выделить из состава поезда его вагон, подготовить паровоз. Дела, до приезда Врангеля, он передал начальнику штаба.

Прибыв в Таганрог, Май-Маевский в сопровождении Макарова направился в штаб-квартиру Деникина.

После беседы и обеда главнокомандующий поинтересовался, где намерен остановиться Май-Маевский. Генерал попросил разрешить ему пребывание в Севастополе. Деникин согласился с этим и сказал, что даст указание коменданту Севастопольской крепости генералу Субботину позаботиться об устройстве Май-Маевского в городе.

До встречи с Деникиным генерал намеревался остановиться в Кисловодске или Новороссийске. Но это не устраивало Макарова, и он убедил шефа согласиться переехать в Севастополь.

Это было очень важно для Макарова, так как Май-Маевский по положению должен был получать фронтовые сводки и другие секретные документы. Местные власти предупредительно отнеслись к приезду Май-Маевского в Севастополь. Ему был выделен богатый особняк. Газеты писали, что он скоро займет пост главноначальствующего по гражданской части и по правам будет приравнен к главнокомандующему вооруженными силами юга России.

Еще до приезда Май-Маевского в Севастополь Владимир сумел организовать подпольный комитет по подготовке восстания. Комитет развернул активную агитационную работу среди населения и воинских частей, на некоторых фабриках и заводах стали создаваться боевые рабочие дружины.

Генерал Субботин приказал начальнику своего штаба направлять Май-Маевскому совершенно секретные оперативные сводки. Павел получал эти сводки под расписку, тайно снимал с них копии и передавал Владимиру.

Поскольку в сводках было много материалов о поражениях, которые терпела белая армия по всему фронту, подпольный комитет использовал их в своей агитационно-пропагандистской работе. Часто сведения из сводок использовались в листовках, которые расклеивались по городу. Эффект, который они производили, был огромным. В них, в частности, говорилось о переходе целых дивизий на сторону красных, об аресте Колчака, о катастрофе деникинского фронта. Подпольщики, конечно, понимали, что идут на риск и контрразведка белых может «вычислить» источник информации. Понимал это и Павел, но не видел иного выхода для себя.

Однажды на обеде у Май-Маевского он услышал такой разговор:

— Владимир Зенонович, интересная вещь: оперативные сводки принимает капитан, участник «Ледяного похода», от него сводки поступают к нам. Кроме меня, начальника штаба и Вас никто их не читает, а между тем они расклеиваются по городу. По-видимому, есть приемная станция, перехватывающая их.

Май-Маевский был поражен этим сообщением. Он подтвердил, что сразу же по прочтении сводки сжигает. После этого Макаров решил проявлять больше осторожности, но работу со сводками не прекратил.

Восстание в городе было назначено на 23 января. Обстановка, казалось, благоприятная. Местный гарнизон был готов принять активное участие в восстании. Поддерживалась связь и с военными кораблями. Рабочие порта подготовились к его захвату, подрывная группа готовила операцию по выводу некоторых судов из строя.

Братья всесторонне обсуждали детали будущего восстания и руководства им. Павла беспокоил вопрос о надежности комитета. Владимир заверил, что ребята стойкие, на них можно положиться.

Но за день до восстания члены комитета, включая Владимира, были арестованы морской контрразведкой. В городе начались повальные аресты. Павел почувствовал наблюдение и за собой. Он пытался прибегнуть к помощи Май-Маевского, чтобы освободить арестованного брата. Генерал выслушал своего адъютанта и сказал:

— Вы знаете, что ваш брат был председателем подпольной организации и что все было подготовлено к восстанию?

В этот момент дверь комнаты открылась, и вошла группа офицеров с револьверами в руках. Павел был арестован и доставлен в морскую контрразведку.

На следующий день ему дали газету с сообщением об аресте комитета и расстреле его членов. На первом месте среди фамилий расстрелянных стояла фамилия брата.

Вскоре Павел узнал, что через день-два его повезут на Северную сторону — место расстрелов. Быстро созрел план побега. Из смертников на побег согласились только шестеро.

Побег решили совершить вечером во время ужина. Целый день Павла мучила мысль: а что если эти шесть человек откажутся? Одному отсюда не выйти. Но решение было твердым — лучше смерть в схватке, чем от рук палача.

Во время ужина Павел предупредил товарищей: «Через несколько минут начинаем». Он крикнул часовому, чтобы тот срочно, по очень важному делу, позвал караульного начальника. Когда тот пришел, Макаров шепотом сказал ему:

— Поручик, у меня очень важное дело, зайдемте на минуту в мою камеру, я не могу говорить при всех.

Когда вошли в камеру, Павел сказал:

— Подождите здесь минутку, я принесу документ.

И, не дожидаясь согласия, вышел за дверь и сразу же закрыл ее на засов.

Он подал сигнал сообщникам, которые набросились на часовых и отобрали у них винтовки. Затем группа ворвалась в караульное помещение и моментально обезоружила остальных охранников.

Караул до того растерялся, что никакого сопротивления не оказал. А всего охранников было 40 человек.

С оружием в руках заключенные покинули крепость и бежали из города. Вдогонку им стреляли, но расстояние было большим и пули не причинили вреда.

Переночевали в глухой деревушке. Позднее перешли в еще более укромное место, где удалось сформировать небольшое партизанское подразделение. Вскоре оно разрослось в крупный повстанческий отряд и в конечном счете — в повстанческую армию в Крыму. Макаров стал командиром полка этой армии…

А что же генерал Май-Маевский? После ареста Макарова он оказался в еще большей опале. Наотрез отказавшись ехать за границу, он остался жить в Севастополе, продолжал пить. 30 октября 1920 г. умер в возрасте 53 лет.

После разгрома Врангеля Павел Макаров работал в ЧК, вел борьбу с бандами, которые тогда орудовали в Крыму. О деятельности Макарова было доложено в Москву.

В 1921 году в Турцию, где в это время находились войска Врангеля, со специальным заданием нелегально направлялся член реввоенсовета 2-й Конной армии Константин Макошин. Задание было чрезвычайно опасным. Инструктируя Макошина, Дзержинский настоятельно рекомендовал встретиться и посоветоваться с Павлом Макаровым, о котором он очень хорошо отзывался.

После Гражданской войны Павел Васильевич написал воспоминания. А когда началась Великая Отечественная война, чекист снова взялся за оружие. Он стал одним из руководителей крымских партизан.

После Великой Отечественной войны вышли мемуары Макарова «Партизаны Таврии», в которые вошли яркие эпизоды борьбы с фашистами за Крым.

3. Барометр на «бурю»

…Природа как бы специально постаралась разбросать по нескончаемой гряде поросших мелким кустарником сопок частые перелески. За ними легко было спрятаться, пробраться в глубь контролируемой пограничниками территории Забайкалья и обмануть бдительных стражей границы. Двое лазутчиков, удачно экипированных под местных бурят, на крестьянской повозке с сеном, каких проходили десятки, спокойно и не торопясь двигались… прямо в руки пограничников. Шел 1918 год.

Японские разведчики не подозревали, что русским было заранее известно точное место перехода границы, приблизительное время и даже численный состав оперативной группы. Не знали пограничники только подлинных имен шпионов и некоторые детали их дальнейших конспиративных действий. Но этот пробел был очень быстро устранен. При захвате и обыске в одежде шпионов нашли искусно зашитые письма на русском и японском языках, адресованные соответственно начальнику штаба «Дальневосточного комитета защиты Родины и Учредительного собрания» генералу Хрещатицкому и консулу Японии в Иркутске господину Сугино. В них излагались тайные планы Токио в отношении Дальнего Востока и давались инструкции по дальнейшему использованию скрывавшихся под бурятской одеждой разведчиков Дзигино и Абэ.

Захваченные лазутчики признались, что действовали по заданию харбинского отделения японских спецслужб и должны были добыть «в возможно большем количестве» секретные крупномасштабные топографические карты Забайкалья и Приморья, а также сведения о состоянии и пропускной способности единственной ветки железной дороги, проходящей по советской территории.

Самой интересной информацией для чекистов были сведения о японской агентуре в Приморье, с которой Дзигино и Абэ предстояло встретиться в ходе их шпионского вояжа в Советскую Россию. Японцы назвали имена, конспиративные квартиры и места службы четырех «ответственных» российских граждан, с которыми японская разведка установила когда-то секретные связи. Одним из них был находившийся на нелегальном положении бывший начальник военнотопографического отдела Иркутского военного округа полковник Корзин.

Среди чекистов, встретивших на российской территории японских «гостей», был бывший штабс-капитан царской армии Алексей Николаевич Луцкий. Через надежную агентуру в японской разведывательной группе в Харбине он знал о планах проникновения японских шпионов на территорию Забайкалья. Более того, Луцкий был лично знаком с некоторыми сотрудниками японских спецслужб, в том числе и харбинским консулом Сато.

Тридцатисемилетний уроженец Козельска после окончания духовной семинарии попал сначала на службу в армию, а потом стал профессиональным разведчиком. Пожалуй, никто, кроме самого Алексея Николаевича, не мог бы столь образно объяснить стремительные перемены в его судьбе.

— У каждого человека, — шутил Алексей Николаевич, — есть свой жизненный барометр. У некоторых он чаще показывает «ясно», у некоторых — «пасмурно», а у меня — по большей части «бурю».

И действительно, жизнь Алексея Николаевича полна превратностей и глубоких душевных переживаний. Русско-японская война: в сражении под Мукденом он едва остался в живых, спасаясь от японского плена, бежал с остатками (буквально несколько человек) разгромленного Восточно-Сибирского полка, присоединился к штабу отступавшей русской армии.

Новое место службы после войны — 13-й Сибирский полк в Харбине. Но и там нет покоя. А.Н. Луцкий, по натуре совестливый, справедливый, прямой, участвует в революционных выступлениях офицеров и солдат. Чудом избегает расправы в военно-полевом суде. Но проходит несколько месяцев, и Алексей Николаевич сам снимает погоны и в знак протеста покидает армию. Ищет работу и с трудом находит ее в правлении Рязанско-Уральской железной дороги, но жизнь в «тихой заводи» не в его характере. Он снова подает прошение о возвращении в армию, в свой родной Восточно-Сибирский полк, где начинает изучать японский язык в свободное от работы время.

Подобное «хобби» армейского офицера не осталось незамеченным в полку. На жизненном пути Луцкого снова возникает крутой поворот. Российская военная разведка обратила внимание на способного «лингвиста-самоучку» и, выделив его из десятка других претендентов, направила в Токио «для дальнейшего изучения японских нравов, японского языка и знакомства с организацией и методами разведывательной деятельности Японии».

Луцкий с энтузиазмом берется за дело и устанавливает неофициальные контакты с некоторыми офицерами из русского отдела генштаба Японии. И, как потом оказалось, — не напрасно. Много лет спустя один из этих офицеров, работая уже в Харбине, стал ценным источником информации, предупреждал заранее «бывшего штабс-капитана Люськова» (так произносили фамилию Алексея Николаевича японцы) о всех известных ему действиях японской разведки против российского Забайкалья и Приморья.

Но это происходило уже в советское время, в 1918 году, когда Алексей Николаевич возглавлял в Иркутске «специальную службу» «Дальневосточного пограничного отряда». Но долго работать в Иркутске Алексею Николаевичу не пришлось.

Стрелка барометра снова поползла на «бурю» в связи с мятежом Чехословацкого корпуса. В июне 1918 года Луцкий срочно эвакуируется из Иркутска на Дальний Восток. Едет в вагоне, в котором находится весь пограничный отдел Забайкалья с семьями, а также штаб военного округа и служебный секретный архив. Этот железнодорожный «ковчег», сцепленный с бронепоездом, спешит на восток, не подозревая, что там его уже ждут японцы, которые заняли Хабаровск и начали движение дальше вдоль железнодорожной магистрали. На одном из переездов Луцкий узнает о японском вторжении и в городе Свободном, не доезжая до Благовещенска, взяв с собой жену, двух малолетних сыновей и секретный архив, покидает бронепоезд.

Устроившись на частной квартире в пригороде Свободного, Алексей Николаевич меняет паспорт, внешность и уходит в подполье. Но на беду в город входят не японцы, а колчаковские части, которые обыскивают буквально каждый дом, чтобы обнаружить «большевистских комиссаров» и их сообщников. Очередь дошла и до дома, где скрывалась семья Луцкого. К этому времени Луцкий зарыл в тайнике большую часть архива, оставив для работы лишь несколько секретных карт, взятых с погранзастав. Эти-то карты чуть было и не стали смертоносной уликой для Алексея Николаевича. Положение спасли сыновья. Они на глазах белогвардейцев вынесли из дома несколько школьных географических карт, спрятав внутри рулона те, что грозили большой бедой.

Вроде бы все обошлось. Но ненадолго. Повторный обыск принес совершенно неожиданный результат: колчаковцы обнаружили на дне школьного ранца сына Луцких документы на имя штабс-капитана Восточно-Сибирского полка царской армии Алексея Луцкого.

— Вот те на! Коллега! — воскликнул офицер колчаковской контрразведки. — Ты что, не хочешь больше служить России? — язвительно спросил он Луцкого.

Выхода не было. И Алексей Николаевич продолжил свою службу, но уже в колчаковской армии. Находясь при штабе одной из дивизий, Луцкий в беседах со словоохотливыми офицерами стал собирать информацию, представлявшую интерес для дальневосточных краснопартизанских отрядов. Он умело передавал информацию «адресатам» через надежных связников из числа подпольщиков. Казалось бы, опять дело наладилось… Но надо же было случиться так — у служебного входа в штаб дивизии Луцкий лоб в лоб столкнулся с мелким торговцем, которого он когда-то допрашивал в советской контрразведке, подозревая в связях с японцами.

— Господин Луцкий! Какими судьбами? Я вижу, вы перекрасились в другой цвет. Ну совсем как редиска: сверху красненький, внутри беленький! Что случилось?

— Да ничего, — уклончиво ответил Луцкий. — Цвета я не менял, как был военным, так и остался.

— А тут об этом знают? — и торгаш глазами повел на здание штаба.

— Думаю, что нет, если вы не восполните этот пробел…

— Что вы, что вы, господин Луцкий! Как вы можете обо мне такое подумать?..

…Алексея Николаевича арестовали буквально через час. И смерть снова нависла над его головой. Никакие уловки уже не могли спасти чекиста-разведчика. Единственная надежда — побег! Но он не состоялся. Учитывая особое положение опасного узника, Луцкого решено было незамедлительно перевести в харбинскую тюрьму для последующего суда и расправы.

Однако в Харбине дули уже совсем другие политические ветры. Город бурлил, назревало народное восстание. 31 января 1920 г. рабочие Харбина устроили демонстрацию и потребовали освобождения всех политических заключенных. Требование было удовлетворено, но Луцкий и еще шесть его сокамерников остались за решеткой. Администрация тюрьмы намеревалась тогда переправить «семерку» в Читу на расправу к атаману Семенову.

Не вышло. Китайский конвой, стороживший тюрьму, взбунтовался и освободил семерку смертников. А буквально через пару дней А.Н. Луцкий уже был во Владивостоке. Временное правительство Приморья, сочувствовавшее большевикам, предложило ему пост в так называемом военном совете, и он стал заниматься вопросами разведки и контрразведки. Дело пошло.

«Уже на десятый день своей работы в Совете, — писал в воспоминаниях о А.Н. Луцком его коллега М.М. Никифоров, — я встретил Алексея Николаевича, который шел с оперативной встречи с японским планшетом в руках. В нем было несколько секретных распоряжений и приказов главнокомандующего японскими оккупационными войсками на Дальнем Востоке. И поскольку все документы были на японском языке, Алексей Николаевич с явным удовольствием сам перевел их содержание на русский, вызвав при этом неподдельное изумление всего оперативного состава Совета».

Но «буря» все-таки настигла его. В ночь на 5 апреля 1920 г. японские солдаты внезапно окружили все правительственные учреждения Владивостока и, ворвавшись в Военный Совет, арестовали находившихся в здании А.Н. Луцкого, С.Г. Лазо и В.М. Сибирцева. Арестованных утром бросили в камеру пыток японской военной контрразведки. Оккупанты прекрасно знали, с кем имеют дело и чего хотят добиться от них. Допрос следовал за допросом, и так продолжалось больше месяца. Протоколы допросов нам не известны. Возможно, они хранятся в японских военных архивах тех лет. Но вряд ли стоит искать там другой документ — свидетельство о последних минутах жизни трех мужественных людей. Убийцы не любят документировать свои преступления. Сергей Лазо, Всеволод Сибирцев и Алексей Луцкий после избиений и пыток в японском застенке были наспех вывезены из Владивостока и в мае 1920 года погибли мученической смертью в городе Уссурийске.

Полвека спустя на месте их казни был сооружен памятник. На бронзовой доске, укрепленной на паровозе-монументе, слова: «В топке этого паровоза в мае 1920 года белогвардейцами и японскими интервентами были сожжены пламенные революционеры — борцы за советскую власть на Дальнем Востоке: Сергей Лазо, Всеволод Сибирцев и Алексей Луцкий».

4. Первый руководитель ИНО

Приказ о создании внешней разведки был подписан. Найдено помещение, определен персональный состав и выделен скудный бюджет. Труднее обстояло дело с руководителями. В идеи Октябрьской революции беззаветно верили многие; они же готовы были защищать ее до последней капли крови. Но этого было недостаточно. На должность руководителя отдела требовался человек не от станка, не от сохи, и даже не с университетской кафедры. Он должен был иметь достаточно широкий политический кругозор, знать иностранные языки, обладать искусством привлекать к себе людей и уметь их организовать, владеть секретами нелегальной работы. В те декабрьские дни 1920 года найти таких людей было не просто, и Дзержинский уделял вопросу их подбора первостепенное внимание.

Первые начальники ИНО ВЧК, одобренные Ф.Э. Дзержинским, не были профессионалами. Это были партийные интеллигенты, имевшие опыт подпольной работы и пришедшие в ВЧК но решению ЦК партии большевиков. Они с успехом могли бы возглавить армейское подразделение, промышленный концерн или дипломатическое ведомство. Но разгромить или значительно ослабить внутреннюю и внешнюю контрреволюцию, прорвать кольцо экономической и политической блокады молодой Советской республики, вести бескомпромиссную борьбу со спецслужбами Антанты им было очень сложно. И тем не менее, обстоятельства требовали этого, и первые руководители советской внешней разведки справились с порученным им делом. О том, кто были эти люди, — наш рассказ.

Шел 1919 год. В один из погожих майских дней с борта французского парохода на российский берег сошли мужчина и женщина, внешне похожие на иностранцев. Элегантная пара, усевшись в пролетку, совсем было тронулась в путь, как вдруг с трапа парохода сбежал бородатый человек в накинутой на плечи солдатской шинели и, бросившись к отъезжавшим, схватил под уздцы вороного рысака.

— Товарищи! — громко воскликнул он, — не уезжайте! Одну минуточку!

С палубы корабля, как раскат грома, донеслось оглушительное троекратное «ура». Так тысячи солдат, члены бывшего российского экспедиционного корпуса во Франции, вернувшиеся на родину, благодарили своих освободителей — членов российской делегации «Красного Креста», которые положили немало сил, чтобы измученные войной люди снова оказались дома.

— Счастливого пути! — сверкнув белозубой улыбкой, сказал бородатый и, обернувшись к солдатам, строго скомандовал: — Выходи! Стройся…

Известная революционерка Инесса Арманд познакомилась со своим коллегой по миссии Красного Креста Яковом Давтяном (известным также под фамилией Давыдов) в эмиграции. Студентом, в Петербурге, он вступил в 1905 году в РСДРП. Через три года был арестован за политическую деятельность, а затем эмигрировал в Бельгию и, продолжив учебу, получил там образование инженера. В 1915 году Давтяну пришлось добираться до России окольными путями, не избежав при этом заключения в немецкую тюрьму для интернированных российских граждан.

Дня Якова Христофоровича Давтяна — сына армянского коммерсанта — миссия российского Красного Креста в Париже была важным этапом в биографии. Эта работа способствовала расширению его политического кругозора, обогащению знаниями мировой культуры. Он приобрел прекрасные манеры и блестящее знание трех европейских языков. В Париже Давтяна часто можно было встретить на художественных выставках, концертах известных мастеров искусств, в театре. Многие годы спустя, уже в Москве, Яков Христофорович познакомился и поддерживал дружбу с известными российскими артистами и художниками. В хлебосольном доме Давтяна и его жены Елены Александровны любила бывать великая русская певица Нежданова… В память о пребывании во Франции Я. Давтян бережно хранил официальный документ:

«Удостоверение.

Дано сие Центральным Комитетом Российского общества Красного Креста Якову Давтиану[12] в том, что он является членом миссии Российского общества Красного Креста в Международной комиссии попечения о русских воинах во Франции. Просьба оказывать Я. Давтиану возможное содействие в исполнении возложенных на него обязанностей».

Вернувшись на родину, Яков Христофорович обратился в ЦК с просьбой помочь устроить его на работу с учетом приобретенного зарубежного опыта. Давтяну помогли. Но как? Об этом свидетельствует сохранившийся документ, относящийся к августу 1919 года.

«Тов. Давтяну поручается восстановление порядка в районе Киевского железнодорожного узла, прекращение бесчинств войсковых эшелонов, задержание дезертиров, выселение из вагонов всех лиц, коим по штатам пользование ими не положено. Тов. Давтян имеет право ареста с последующим преданием суду состоящего при нем Реввоентрибунала всех, не подчиняющихся его распоряжению, право пользования прямыми проводами, телефонным, телеграфным, право проезда в любом поезде и пользования отдельным паровозом…»

В начале 1920 года Я.Х. Давтян был срочно вызван в столицу для работы в Народном комиссариате иностранных дел. Буквально через несколько дней последовало назначение на должность заведующего отделом Прибалтийских стран и Польши — сразу, минуя целые «пролеты» иерархической лестницы.

В те времена испытывался большой «голод» в кадрах, и каждый хороший, добросовестный работник становился объектом пристального внимания самых различных начальников и ведомств. Давтяном вскоре заинтересовалась и одна из самых могущественных организаций — ВЧК и лично Дзержинский. Именно он порекомендовал на работу в Иностранный отдел ВЧК Якова Христофоровича, услышав немало лестных отзывов о Давтяне от Инессы Арманд. Надо сказать, что в те годы порой достаточно было одной, даже устной рекомендации кого-либо из известных революционеров-подполыциков, чтобы решить вопрос о назначении того или иного кандидата на руководящую должность. Правда, для этого случая потребовалось специальное решение ЦК.

Обращение Дзержинского в высшую партийную инстанцию с просьбой откомандировать Я.Х. Давтяна из НКИД в органы ВЧК для назначения на создаваемую должность и.о. начальника Иностранного отдела (ИНО) было быстро рассмотрено. На свет появился документ, сыгравший большую роль в дальнейшей судьбе начинающего дипломата:

«Из протокола Оргбюро ЦК от 12 ноября 1920 года. Просьбу т. Дзержинского удовлетворить. Откомандировать в его распоряжение т. Давтяна».

Наступил момент, о драматизме которого мы можем только догадываться. Видимо, столь головокружительный взлет насторожил, встревожил Давтяна, вызвал какие-то сомнения: одно дело — дипломатическая стезя. Здесь многое, чем предстояло заниматься, было ему знакомо. По крайней мере, с некоторыми вопросами внешней политики уже приходилось сталкиваться. Разведка же — дело новое, к тому же в должности руководителя, и более того — организатора ИНО… Я.Х. Давтяну было тогда тридцать два года.

Слово «откомандировать» давало Якову Христофоровичу некоторые шансы на маневр, и он решил убедить руководство НКИД и ВЧК, что лучшим вариантом его использования была бы одновременная работа в обоих политических ведомствах. Так завотделом Прибалтийских стран и Польши стал исполняющим обязанности начальника Иностранного отдела ВЧК, благо что оба ведомства располагались тогда почти рядом.

Давтян с головой окунулся в дела по созданию ИНО. Отдельные успехи и удачи придавали силы и уверенность. Но одно обстоятельство постоянно тревожило первого начальника закордонной разведки. Если в НКИД он был полноправным и официально утвержденным руководителем отдела, то в ВЧК его статус был менее определенным. Яков Христофорович намекал начальству ВЧК о необходимости «привести в соответствие» свое должностное положение, но по каким-то неведомым причинам это не делалось. Видимо, Дзержинский присматривался к нему и считал, что испытательный срок еще не истек.

Через одиннадцать месяцев после начала работы в ИНО Я.Х. Давтян пишет служебную записку в Управление делами ВЧК, которая позволяет судить о его душевном состоянии:

«В Управление делами. Ввиду того, что, исполняя обязанности Начальника Иностранного отдела с 30 ноября 1920 г., я числюсь в резерве назначения Административного отдела, прошу провести меня приказом по занимаемой должности».

Но и на этот раз просьба Давтяна повисает в воздухе. Возможно, это обстоятельство или какие-то заманчивые перспективы работы за границей побудили его поставить перед руководством вопрос о переходе полностью на дипломатическую работу.

Руководство приняло соломоново решение: оставаясь в ведомстве Чичерина и работая за границей, Давтян должен был выполнять поручения Дзержинского.

С первым дипломатическим выездом за рубеж Якову Христофоровичу не повезло. Он был назначен советником полномочного представителя РСФСР при Венгерской Советской Республике. И пока замнаркома по иностранным делам Л. Карахан готовил Давтяну соответствующие документы, венгерская революция потерпела поражение. Вопрос о дипломатической миссии отпал сам собой. Давтян остался дома, но ненадолго…

За пятнадцать лет зарубежной службы Яков Христофорович занимал высокие должности в восьми дипломатических представительствах РСФСР, а затем СССР. Эстонию сменила Литва, Литву — Китай, Китай — Тува. Из Тувы Давтян уехал во Францию, затем был полномочным представителем СССР в Иране, Греции, Польше. Если принять во внимание, что в этот же период Яков Христофорович назначался ректором Ленинградского политехнического института, то можно представить себе тот объем физических и психологических нагрузок, которые выпали на долю этого поистине незаурядного человека.

Но из всего этого калейдоскопа мест и событий Давтян чаще всего вспоминал Пекин 1922 года.

Китайская столица встретила его неприветливо. Осенний холодный ветер гнал тучи серой, скрипящей на зубах пыли. Поражала безысходная бедность пекинских окраин. Все это навевало унылое настроение. Но Яков Христофорович был не из тех людей, которые надолго погружаются в душевную хворь. Напротив, он был энергичен, работал с полной отдачей. Требуя того же и от своих подчиненных, Давтян проявлял порой излишнюю эмоциональность и категоричность. Но таковы были черты его характера.

Через пару недель после приезда в Пекин Я.Х. Давтян писал своему преемнику на посту начальника Иностранного отдела ВЧК Михаилу Трилиссеру:

«Нашу работу здесь я считаю чрезвычайно важной и полагаю, что тут можно много сделать».

И действительно, Давтян энергично взялся за дело. Он трудился на двух направлениях: по линии советника НКИД и резидента внешней разведки Иностранного отдела ВЧК. Причем во втором случае Яков Христофорович практически выполнял роль главного руководителя всех региональных резидентур советской разведки в Китае. А их было не менее десяти…

«Работа здесь весьма интересная, захватывающая, огромная, но очень трудная, чрезвычайно ответственная. Отдаленность Москвы, плохая связь, взаимное непонимание еще больше осложняют нашу работу… Я никогда (даже в ИНО) так много не работал, как здесь, и никогда мне не стоило это таких нервов», — писал он уже через полгода М.А. Трилиссеру.

К сожалению, не обошлось и без внутренних конфликтов в большом коллективе. Особенно непростые отношения складывались у Якова Христофоровича с главой резидентуры ИНО в Пекине Аристархом Рыльским. Письма Давтяна в Центр достаточно красноречиво говорят, что его оценка этого сотрудника часто зависела от настроения. Приведем несколько выдержек из переписки Давтяна с Москвой.

Из письма от 9 декабря 1922 г.: «О Рыльском ничего плохого сказать не могу, но и особенно хвалить также. Он сильно подтянулся с моим приездом, и есть надежда, что он будет полезен. Посмотрим…»

Однако вслед за ним в Центр ушло новое послание: «Я буду просить Вас заменить Рыльского. Он абсолютно не справляется со своими заданиями, так как ленив и вял…»

Буквально через месяц, 9 января 1923 г., после встречи Нового года и нескольких праздничных дней, которые выпали на долю главного резидента, Трилиссеру ушло новое письмо:

«Вопреки моему прежнему мнению, Рыльский оказался более симпатичный, чем я ожидал. У него есть некоторая вялость в работе, но в общем и целом он работает недурно и ведет себя очень хорошо. Я им почти доволен и прошу его не заменять, сработался он со мной хорошо».

Последнее упоминание о Рыльском, казалось, поставило точку на взаимоотношениях этих двух людей. Но нет: в одном из следующих посланий начальнику ИНО Давтян вновь высказывается негативно в адрес Рыльского.

Наверное, Яков Христофорович был не совсем справедлив к сотруднику: дипломатическая карьера Рыльского (Аристарха Аристарховича Ригина) отнюдь не закончилась в Пекине. В Центре по-иному оценили его заслуги перед разведкой и личные качества. Уже через несколько месяцев Рыльский едет в Данию, затем во Францию и ряд других стран, где успешно трудится по линии «легальных» и нелегальных резидентур. Несколько раз пути Давтяна и Рыльского и позднее пересекались во время разведывательной работы за рубежом.

А тем временем жизнь в Китае не позволяла слишком много внимания уделять личным симпатиям и антипатиям. Шла большая и напряженная работа, поскольку, как отмечал Давтян в своих посланиях в Москву, именно «здесь узел мировой политики и ахиллесова пята не только мирового империализма, но и наша. И исключительно от нас зависит здесь завоевание прочных позиций на Дальнем Востоке».

Конечно, Китай был не единственным и не самым важным «узлом мировой политики», но разведывательная работа в этом регионе имела огромное значение для обеспечения российских интересов на Дальнем Востоке. Спустя год после приезда в Пекин Давтян докладывал в Центр:

«Несколько слов о нашей специальной работе. Она идет хорошо. Если Вы следите за присылаемыми материалами, то, очевидно, видите, что я успел охватить почти весь Китай, ничего существенного не ускользает от меня. Наши связи расширяются. В общем, смело могу сказать, что ни один шаг белых на всем Дальнем Востоке не остается для меня неизвестным. Все узнаю быстро и заблаговременно».

Надо сказать, что столь самоуверенные по сегодняшним меркам оценки собственной деятельности Яковом Христофоровичем имели некоторые основания. Мукденская резидентура через своих агентов в японских спецслужбах получила уникальный архив документов белой контрразведки всего Дальнего Востока. Это был поразительный и весомый успех (в прямом и переносном смысле). Давтян специальным курьером направил в Центр полученные документы и сопроводительное письмо в адрес руководства ИНО ВЧК. «Дорогой Михаил Абрамович, — писал он на собственном служебном бланке. — С сегодняшним курьером посылаю Вам весь архив белогвардейской контрразведки, полученный в Мукдене. Прошу принять меры, чтобы архив этот не замариновался и был использован…»

Успех окрылил Якова Христофоровича, и он значительно чаще стал писать о достижениях:

«Работу я сильно развернул… Уже теперь приличная агентура в Шанхае, Тяньцзине, Пекине, Мукдене. Ставлю серьезный аппарат в Харбине. Есть надежда проникнуть в японскую разведку…» — вдохновенно сообщал он в Центр 11 февраля 1923 г.

«Мы установили очень крупную агентуру в Чанчуне. Два лица, которые будут работать у нас, связаны с японцами и русской бело-гвардейщиной. Ожидаю много интересного», — продолжал Яков Христофорович.

Не все, однако, шло безоблачно и гладко. Архивное дело беспристрастно сохранило для историков разведки эмоциональные высказывания Якова Христофоровича: «Я думаю, что было бы целесообразно мне отказаться от работы в ИНО, т. к. я совершенно не могу согласиться с Вашими методами действий…» — писал он начальнику ИНО по поводу полученного однажды указания.

Или еще: «Я полагаю, что в Пекине лучше видно положение дел, чем из Москвы. Если Вы с этим не согласны, то тогда прошу освободить меня от работы совершенно», — писал он Трилиссеру в личном письме от 6 сентября 1923 г.

Увлечение чекистской оперативной работой, по всей видимости, несколько отдалило Давтяна от исполнения дипломатических обязанностей. Выступать одинаково успешно в двух ипостасях удается не каждому, и Яков Христофорович стал получать от руководства НКИД мягкие по форме и справедливые по существу пожелания «предпринять», «усилить», «организовать», «добиться» и т. д. Это обстоятельство явно озадачило Давтяна, и в его личных письмах все чаще и чаще стали появляться жалобы на коллег из НКИД. В одном из таких писем он жаловался, что ему постоянно задерживают денежное содержание по линии НКИД, в другом сетовал на несправедливый, по его мнению, выговор Коллегии Наркомата, в третьем искренне возмущался отношением некоторых сотрудников НКИД к работникам службы внешней разведки в пекинской миссии. Раздосадованный очередной «несправедливостью», Давтян в сердцах пишет в Москву: «Думаю, что Пекин будет моей последней работой в этом милом учреждении. Хочу работать в Москве или в крайнем случае на Западе. Предпочел бы с НКИД вообще порвать, ибо все-таки не могу ужиться с ними».

Эмоции, эмоции! И жажда деятельности. Таков уж был по своей природе Яков Христофорович Давтян — человек большого темперамента, работоспособности и… неуживчивости.

Жизнь Я.Х. Давтяна безвременно оборвалась в 1938 году. В 1957 году он был реабилитирован.

Конечно, сегодня в нашем представлении о работе первого руководителя ИНО можно отметить немало недостатков и огрехов; поспешных, не всегда обоснованных выводов и решений. Но, вспомнив о тех днях, когда Давтян возглавил советскую внешнюю разведку, самыми подходящими, пожалуй, будут не слова укора, а выражение искренней благодарности и признание заслуг этого незаурядного человека. Именно он заложил основы создания профессионального аппарата внешней разведки, проявил инициативу по вербовке советской агентуры в рядах российской контрреволюционной эмиграции, что послужило хорошей основой для дальнейшей работы советской внешней разведки в этом направлении. Остались в памяти чекистов-разведчиков и добрые дела Давтяна по улучшению материального положения первых работников ИНО. И хотя этих «пионеров» советской внешней разведки было чуть больше, чем пальцев на одной руке, Давтян организовал своеобразный фонд помощи наиболее нуждающимся сотрудникам. Не было случая, чтобы Давтян промедлил, а тем более отказал в оказании такой помощи кому-либо из своих сотрудников.

Яков Давтян был, безусловно, честным, преданным Отечеству, широко эрудированным и деятельным работником. Таким и остался в памяти современников, в документах тех лет первый организатор Иностранного отдела ВЧК, приложивший немало усилий для успешного претворения в жизнь новой внешнеполитической линии молодого Российского государства.  

5. Человек в косоворотке

В одно декабрьское утро 1906 года жители Выборга увидели на фонарных столбах броские приглашения господам офицерам местного гарнизона и жандармского корпуса посетить благотворительный бал, который именитые жители города устраивают в их честь накануне рождественских праздников.

Появились приглашения и в районе выборгской гауптвахты, где содержалось около сотни арестованных матросов и солдат. Их должны были судить за участие в вооруженном восстании.

— Неужто и нам удастся повеселиться? — потирали руки в предвкушении удовольствия охранники.

И они не ошиблись. Как только в зале дворянского собрания грянул оркестр, к гауптвахте подъехала бричка. Разбитной приказчик начал раздавать «господам охранникам» рождественские сувениры и щедро наливать стопку за стопкой.

Бричка укатила, охранники, ощущая приятную негу в теле, добродушно перешучиваясь, направились в теплую караулку. Полчаса спустя они спали, не ведая, что ключи у них похищены и у входа на гауптвахту собралось несколько крытых подвод. Забрав всех обитателей гауптвахты, конный караван двинулся в путь.

Беглецов хватились только утром, но их, как говорится, и след простыл. Они укрылись за городом в утепленных сеном сараях, затем группами по 2–3 человека были доставлены к шведской границе.

Дерзким побегом руководил Военно-революционный комитет РСДРП. Душой операции был молодой человек по кличке Анатолий. О нем начальник Финляндского жандармского управления в г. Гельсингфорсе сообщал в Петербург: «Анатолий» — депутат от Финляндской военной организации Российской социал-демократической партии — среднего роста, еврейского типа, черные волосы, носит пенсне. Одет в черное пальто, под ним — синяя косоворотка со стоячим воротничком.

Через несколько недель в департамент российской полиции было доложено, что «Анатолий», он же «мещанин Стольчевский», он же «Капустянский», он же «Мурский», он же «Павел-очки» — одно и то же лицо, уроженец Астрахани Михаил (Мейер) Трилиссер. В донесении, помеченном «Весьма нужное. Совершенно секретное», жандармский полковник Яковлев докладывал, что главный организатор и руководитель Финляндской военной организации РСДРП арестован и препровожден в Шлиссельбургскую крепость для обстоятельного следствия и дальнейшего суда.

Вряд ли кто из тюремщиков, отправлявших после суда Михаила Трилиссера на бессрочную каторгу в Сибирь, мог предположить, что имеет дело с будущим шефом советской закордонной разведки.

Но это произойдет значительно позже, в 1921 году, а до этого Михаил Трилиссер войдет в состав советского Военного комиссариата по Восточной Сибири и Забайкалью, станет правительственным эмиссаром Амурской области Дальневосточной Республики. Он создаст первую на советском Дальнем Востоке специальную шифровальную службу для связи с Центром и начнет формировать разведывательный агентурный аппарат.

Умелая организация разведывательного дела Михаилом Трилис-сером не осталась незамеченной в Москве. В ВЧК постоянно поступали шифрованные телеграммы с Дальнего Востока о служебных переговорах Трилиссера с командирами Красной Армии, действовавшими против белогвардейских подпольных центров, а также взбунтовавшихся офицеров Чехословацкого корпуса и японских воинских подразделений, оккупировавших значительные районы Приморья. Одна из таких телеграмм, направленная в Центр Трилиссером, сообщала:

«Получил информацию, что японское командование выдвигает вопрос о мирных переговорах. Местом встречи предполагается Харбин. Противник поспешно отступает, взорвав водокачку и разобрав железнодорожные пути. Нельзя ли получить аэроплан для ведения разведки?»[13].

Сведения, передававшиеся Трилиссером, представляли интерес не только для руководства ВЧК. Им уделяли внимание и в Народном комиссариате по иностранным делам. Не случайно в адрес Трилиссера и его товарищей ушла телеграмма наркоминдела Г.В. Чичерина: «Ваша энергичная деятельность и принятые меры всецело находят одобрение и решительную поддержку центрального правительства»[14].

В феврале 1921 года М.А. Трилиссер, как делегат от коммунистов Забайкалья, участвует в работе X съезда РКП(б). Однажды в мандатной комиссии съезда Михаилу Абрамовичу передали записку из административного отдела ЦК. В записке говорилось о необходимости повременить с отъездом на Дальний Восток и задержаться в Москве после окончания съезда. Потянулись дни ожидания вызова в административный отдел, и вскоре он состоялся. М.А. Трилиссера пригласили работать в аппарате ЦК: заниматься вопросами руководства парторганизациями Дальнего Востока. Михаил Абрамович согласился.

Прошло полгода, и в один из августовских вечеров на квартиру к супругам Михаилу Абрамовичу Трилиссеру и Ольге Наумовне Ио-гансон пришел Дзержинский. Пришел один, без охраны.

«Извините за неожиданное посещение», — вспоминала позже Ольга Наумовна слова Дзержинского. Феликс Эдмундович сразу же перешел к делу: «Хочу сообщить тебе, Михаил, что вчера состоялось решение о твоем переходе на работу в ВЧК, в Иностранный отдел. Не возражаешь?» Трилиссер замер от удивления. Если бы это сказал кто другой, Михаил Абрамович принял бы за шутку. Но перед ним стоял Дзержинский, с которым он был близко знаком еще с той поры, когда в годы первой русской революции работал в военных организациях партии.

— Я согласен, — ответил Михаил Абрамович. — С какого дня приступать к работе?

— Считай, что сегодня у тебя уже закончился первый рабочий день, — рассмеялся Дзержинский…

Когда Трилиссер пришел в отдел, весь его состав размещался в одной большой комнате, поделенной на секции громоздкими дубовыми письменными столами. Задачей Трилиссера была организация разведывательной работы в странах Западной и Восточной Европы. Он попросил руководство ВЧК сменить западный регион на восточный (Китай, Корея, Япония, Монголия), которые, как ему казалось, он неплохо знал. Но просьбу его оставили без внимания.

Встал извечный вопрос — «С чего начать?». Во-первых, он постарался четко очертить для себя круг служебных обязанностей, во-вторых — создать достаточно стабильный коллектив, способный выполнять самые сложные задания.

В декабре 1921 года, когда второй руководитель отдела — Могилевский, не проработав в ИНО и нескольких месяцев, погиб в авиакатастрофе, М.А. Трилиссер назначается третьим по счету начальником Иностранного отдела.

Дзержинский не оставил времени на «раскачку». Буквально через несколько дней после назначения на пост начальника ИНО к Михаилу Абрамовичу стали приходить запросы о подрывных акциях белогвардейской эмиграции в странах Западной Европы. Потребовались рекомендации по борьбе с происками иностранных спецслужб против РСФСР. Запросы следовали один за другим. И так год за годом. Вот один из них, написанный рукой самого Дзержинского, правда, уже спустя четыре года после того, как Михаил Абрамович возглавил ИНО.