— А каким образом все это может помочь нам?

— Ну, ты же репортер. Я ведь только всю жизнь то и делал, что анализировал информацию. Вот ты и скажешь мне, каким образом это может помочь нам.

— Медицинские справки… — произнесла Шарлотта.

— Да! — почти закричал Чарли. — Помнишь, когда умирал Андропов, всему миру объявили, что у него небольшой приступ.

— А на самом деле у него были серьезные проблемы с почками, — сказала Шарлотта. — Но об этом не было сказано ни слова.

— Этот город — город сплетен. Здесь вся информация распространяется посредством слухов.

— Да, Чарли. И у меня есть нужные связи.

— Кто?

— У одного из моих предшественников был знакомый в Кремлевской больнице. Врач, который лечил Юрия Андропова. Он верил, что гласность — главное. Поэтому он и передал истинные данные о состоянии здоровья Андропова.

— И этот человек имеет доступ к больничным карточкам членов правительства… — прошептал Стоун. — Но сможешь ли ты связаться с ним?

— Слушай, Чарли, предоставь это дело мне. Я ведь не просто так считаюсь лучшим московским репортером. Неужели я не смогу найти способа встретиться с этим человеком?

— Ты — чудо!

— Ты же знаешь, я хочу быть тебе полезной и сделаю все, что в моих силах. Ради памяти о твоем отце. И ради тебя, черт тебя побери.

Чарли наклонился к ней и поцеловал. К его удивлению, она ответила на его поцелуй.

Стоун заговорил первым:

— Когда-нибудь ты сможешь забыть обо всем и простить меня.

Она проницательно посмотрела на него и ничего не сказала.

Его голос теперь звучал глухо и хрипло. Он медленно наклонился к ней, неотрывно глядя в ее глаза, в которых стояли слезы, мягко и нежно тронул ее губы своими. Она ответила на поцелуй не сразу. После секундного замешательства он почувствовал, что сердце его сжалось от нахлынувшего чувства.

— Эй, — прошептал он, — сахарку не подбавить?



О, это чудо — опять быть с ней после долгого перерыва! Это было так, будто они были совершенно чужими друг для друга людьми и одновременно — старыми друзьями. Ее тело реагировало на его ласки совершенно иначе. Но иногда, когда ему казалось, что он уже совсем забыл ее, она вдруг делала знакомое движение, что-то мурлыкала… и все возвращалось! Ее сопротивление несколько часов назад теперь казалось таким сексуальным. Как она отталкивала его… Однажды, много лет назад, она прикрыла грудь руками, как бы стесняясь ее, хотя она и была прекрасна. А сейчас она лежала навзничь на кровати, выгибая от удовольствия спину, ее груди были твердыми и возбужденными. Они были так хороши, почти совершенны! Казалось, она полностью избавилась от своих комплексов. Он гладил ее тело, целовал грудь, нежно покусывал соски, исследуя ее заново, такую знакомую и такую чужую. Он вдруг вспомнил все: тайные местечки, которые она любила, когда он ласкал; ритм, с которым они много лет назад занимались любовью.



Шарлотта раньше считала, что он любит, как мальчишка: быстрое проникновение, быстрая копуляция, быстрая эякуляция — и все кончено… Но сейчас между ними была такая удивительная близость, такое взаимопонимание. О, как он ласкал, и гладил, и целовал! Сквозь шум крови в ушах она слышала тихий стон Чарли. Она двигалась, как в каком-то опьянении, стараясь не сдаться сразу, сопротивляться… Затем она ощутила оргазм. Горячая волна перевернула все ее внутренности и ширилась, ширилась, ширилась… Впервые за последние годы она чувствовала такое.



Истощенные страстью, они лежали рядом в постели. Чуть позже поднялись и выпили бутылку вина. Сначала разговор как-то не клеился. Чарли поцеловал ее. Она провела рукой по его груди.

— Я забыла, как чувствует твоя грудь, — прошептала она, другой рукой массажируя его затылок. — Мне больше нравится, когда у тебя волосы длиннее. — Она посмотрела на него долгим взглядом и добавила: — Я очень рада, что ты здесь.

Стоун поцеловал ее.

— И я тоже.

— Но я в несколько растрепанных чувствах.

Он засмеялся.

— Я знаю. Это хорошо.

Чарли чувствовал ее мягкое и теплое тело. Она ощущала его силу и мужественность. Они занялись любовью опять, движения их были мучительно медленными, дразнящими. И в какое-то мгновенье она вся покраснела от охватившего ее чувства блаженного удовольствия.



Ранним утром Чарли очнулся ото сна, ужасного, страшного, обвиняющего сна. Ему снилась Паула Сингер. Проснувшись, он увидел, что кровать пуста. Шарлотта ушла.

Он почувствовал толчок ужаса, но тут же вспомнил, что она должна была выйти из квартиры для того, чтобы позвонить этому своему знакомому. Успокоившись, он перевернулся на другой бок и мгновенно заснул опять беспокойным сном.

Немного погодя он проснулся и увидел Шарлотту, влезающую под одеяло рядом с ним. Он обнял ее за талию, почувствовал ее тепло.

— Чарли, — прошептала она в самое его ухо, почти не шевеля губами, — я знаю, с кем нам надо поговорить. Это, вернее всего, ротный. Если Сол был прав, что в этом замешаны люди из ЦРУ, то, может, стоит рискнуть и поговорить с ним?

Стоун уже не хотел спать. Он внимательно слушал ее, кивая.

— Возможно, его можно будет использовать как канал связи, — продолжила она очень тихо. — Выложишь ему все. И если он имеет к этому делу какое-то отношение, мы это сразу поймем.

— Да, — прошептал в ответ Чарли. — Но, чтобы подстраховаться, мы расскажем ему как раз столько, сколько потребуется для того, чтобы убедиться, что он не замешан во все это сам. — Чарли подумал: неужели в комнате действительно установлены «жучки»? И улавливают ли они шепот? Чарли взял с тумбочки часы и, взглянув на них, сказал: — Я высчитал, что у нас в запасе часов тридцать-тридцать два. Но я думаю… — он заколебался, не желая пугать ее. — По данным тех людей, которые преследовали меня в аэропорту, им не понадобится много времени для того, чтобы вычислить, что я в Москве.

— Если они этого еще не сделали…

— Да, — прошептал он, — если они этого еще не сделали…

66

5 ноября

Кремлевская больница, пятиэтажное здание из красного гранита с псевдогреческими колоннами и куполами, построенное в классическом стиле, расположена в самом центре Москвы, недалеко от Кремля и через дорогу от библиотеки им. Ленина. Она окружена высоким железным забором. Это больница, в которой лечат представителей советской элиты, номенклатуры. Все здесь окутано строжайшей тайной, все доктора прошли тщательнейшую проверку. В результате этого многие действительно талантливые и квалифицированные специалисты были забракованы по подозрению в неблагонадежности или по национальным мотивам. Это привело к тому, что качество лечения в этой клинике зачастую оставляет желать лучшего, хотя оборудование и снабжение лекарствами в больнице, курируемой 4-м управлением Министерства здравоохранения СССР, конечно, самого лучшего качества. Многие штатные врачи были весьма посредственными специалистами.

Но были и исключения. Главному специалисту Кремлевской больницы по внутренним болезням Александру Борисовичу Кузнецову было около пятидесяти. Он был отличным врачом и диагностиком, очень быстро оценивающим ситуацию, чем выгодно отличался от большинства своих коллег. Но он предпочитал держаться в тени, не выпячивать своих преимуществ, поэтому неприязни и ненависти к себе не вызывал.

Проработав около десяти лет после окончания интернатуры в одной из ленинградских больниц, он был отобран для работы в Кремлевской клинике. Ему поручили лечить самых влиятельных людей на Земле. Он знал, что это большая честь. Впрочем, это было понятно уже по тому, какую огромную зарплату он получал здесь. В России привилегии всегда измеряются деньгами. Он также отлично понимал, что его выбрали не столько за опыт и знания, сколько за то, что его сочли абсолютно политически благонадежным гражданином. Дело в том, что его отец занимал незначительный пост в сталинском правительстве. А тот факт, что он выжил в те времена, сам по себе говорил о его преданности и верности советской системе.

Но Александр Кузнецов был совсем не тем, чем считали его товарищи по партии.

Он действительно любил свою работу. Но, несмотря на то, что его друзья и коллеги считали его хорошим коммунистом, он не испытывал к жалким останкам советского коммунизма ничего, кроме презрения. Он был настоящим ученым и одним из лучших докторов клиники; в своей области он не имел себе равных потому, что считал, что врач должен сделать все возможное, чтобы вылечить даже отпетого мерзавца. Но бывали дни, когда Кузнецов чувствовал, что не слишком расстроился бы, если бы все эти придурки из Политбюро и ЦК вдруг исчезли с лица земли.

Но иногда, когда он шутил с кем-нибудь из них, с худым стариком, сидящим перед ним полуголым на больничной кушетке, врач не мог удержаться от жалости и сочувствия.

Здесь, в больнице через дорогу от библиотеки им. Ленина, Кузнецов работал около восьми лет. До этого он занимал еще более почетную должность: входил в группу врачей, которые лечили тогда уже умирающего Юрия Андропова. Это происходило в Кунцеве. Через самых верных и хороших друзей — тех немногих, которым он мог доверить свои истинные взгляды и недовольство ходом вещей в СССР, — он познакомился с несколькими западными корреспондентами. И когда у Андропова начали серьезно отказывать почки, Кузнецов рассказал об этом репортерам, разгласив тем самым страшную тайну.

После того случая он мало-помалу стал источником информации о происходящем в Кремлевской больнице для западных корреспондентов, хотя, конечно, и не единственным. Он делал это только потому, что ненавидел весь этот туман секретности, окутывающий жизнь и состояние здоровья людей из высших эшелонов власти. Он считал, что русский народ должен всегда быть в курсе того, что происходит с его лидерами. А в большинстве случаев их держали в полном неведении, что порождало самые дикие слухи и сплетни. Кузнецов помнил, что, когда умер Черненко, Политбюро никак не могло решить, кто станет его преемником, и опубликовать сообщение об этом. Поэтому новость скрывалась на протяжении трех дней. Секретность — курам на смех.

И все же просьба Шарлотты Харпер показалась Кузнецову очень странной. Вчера поздно вечером, уже после двенадцати, она позвонила ему, представившись его двоюродной сестрой Лизой из Риги. Репортерша называла его уменьшительным именем — Сашей. Все это должно было, на случай подслушивания, объяснить ее акцент. Вообще-то она говорила по-русски отлично, но акцент все же был. Ну, да ничего, в Советском Союзе существует множество разных особенностей произношения. Она назначила ему встречу на следующий день в пять часов в Третьяковской галерее. Он сразу вспомнил, что же это означает на самом деле: в семь часов утра на удаленной от центра и потому безопасной станции метро «Ленинский проспект».

На этот раз ей не нужны были сведения о состоянии здоровья какого-нибудь умирающего лидера. Шарлотта попросила его просмотреть медицинские карточки всех членов и кандидатов в члены Политбюро (то есть девятнадцати мужчин и одной женщины) и проверить, не страдает ли кто из них каким-нибудь действительно серьезным заболеванием, которое скрывает от общественности. Это была странная просьба. Но времени такая проверка займет немного, поэтому он согласился.

Да, найдя разумный предлог, он сможет сделать это, не вызывая особого подозрения.



На каждом этаже Кремлевской больницы оборудовано по три компьютерных зала. С помощью компьютеров при необходимости можно было восстановить любые данные лабораторных анализов. Кроме того, стояло еще два компьютера в маленьких залах для проведения врачебных совещаний. Но, так как врачи предпочитали обходиться без них, эти компьютеры практически бездействовали.

Кузнецов часто думал о том, как же работают остальные больницы Советского Союза, в которых вообще нет никаких компьютеров. Как справедливо подметил Оруэлл, описавший Большого Брата, приспособления, подобные компьютерам, обычно отвергаются тоталитарным режимом. Ведь они делают информацию общедоступной, нарушая концентрацию ее в руках горстки чиновников. А информация означает власть. Кузнецов очень радовался, что в его клинике каждый врач имеет доступ к компьютерам. И все же он часто думал о том, сколько же времени понадобится администрации больницы для того, чтобы найти возможность ограничить этот доступ. Ведь в банки компьютеров заложены данные о состоянии здоровья самых влиятельных людей страны.

Кузнецов нашел пустой компьютерный зал и набрал код входа в банк информации.

В течение нескольких секунд экран оставался пустым, затем появилось изображение. Врач напечатал свой личный номер, а затем — восьмизначную цифру, соответствующую числу и году его рождения.

Опять пауза… потом возникла таблица. Кузнецов нажал на кнопку «Обзор данных» и дал компьютеру команду предоставить медицинские характеристики о состоянии здоровья всех членов Политбюро. Удивительно просто.

Его пока никто ни о чем не спрашивал. Но, если бы это произошло, у него была безупречная отговорка. Он просто делает ревизию качества лечения самых влиятельных и важных государственных деятелей. Возможно, кого-то из них необходимо положить на обследование. Необходимо время от времени проверять, кому из них надо уделить больше внимания, узнать, кто из них слишком часто обращается к личному врачу. Обычная процедура. В случае расспросов его бы только похвалили за добросовестность.

Теперь Кузнецов просматривал самую секретную информацию о состоянии здоровья людей, управляющих огромным Советским Союзом.



На Большой Пироговской улице в районе Лефортово, недалеко от Новодевичьего кладбища, в грязно-белом здании, построенном в классическом стиле, располагается главный военно-исторический архив Советского Союза. Подойдя к боковому входу, Шарлотта взяла пропуск, заказанный накануне ее другом из Министерства иностранных дел, и, обойдя дом, вошла в архив. После тщательной проверки документа ее пропустили. Поднявшись по широкой, чисто выметенной лестнице, она оказалась в просторном читальном зале. Около получаса Шарлотта рылась в каталогах и дружески болтала с библиотекаршами. Она искала один документ.

Но, как она и ожидала, нужная ей бумага была в спецхране, в закрытом хранилище. Получить ее было невозможно.

Мило улыбнувшись библиотекарям и поболтав несколько минут с милиционером у главного входа, Шарлотта ушла.



Александр Кузнецов работал быстро. Он уже выписал в блокнот все случаи серьезных заболеваний членов Политбюро. Болезни Вадима Медведева, Николая Рыжкова и Льва Зайкова врач счел не заслуживающими внимания: так, от небольших проблем с сердцем до гастритов и язв.

Сюрпризы начались на Андрее Дмитриевиче Павличенко. На экране появилась надпись: «В доступе отказано».

Это очень странно. Почему это в доступе отказано, если остальная информация предоставляется, даже о состоянии здоровья Горбачева? Возможно, потому, что Павличенко — председатель КГБ? Тайны и секреты очень в характере этой организации. Да, видимо, дело именно в этом.

Кузнецов опять попробовал. Безрезультатно.

Но должен же быть другой способ войти в банк данных. Должен быть. Кузнецов задумчиво барабанил пальцами по столу. Вдруг его осенило: кровь! Ведь существовал отдельный банк данных о группах крови. Он был создан для того, чтобы можно было держать под контролем запасы крови в больнице; чтобы быть уверенными в том, что в наличии имеется достаточное количество крови разных групп.

Врач набрал нужный код и опять начал барабанить пальцами по столу.

Один за другим он просмотрел данные на всех членов и кандидатов в члены Политбюро. В одном месте имя и фамилия объекта были стерты. Сверив всю информацию — возраст, физические характеристики — он понял, что это сведения о Павличенко.

Удача!

Внимательно глядя на экран, Кузнецов узнал, что личным врачом Павличенко был сам главврач больницы Евгений Новиков. Ну, это естественно. Но во время последнего посещения клиники Павличенко был не у Новикова, а у лучшего невропатолога Кремлевской больницы доктора Константина Белова. Он был лет на двадцать старше Кузнецова. Александр очень уважал этого человека. Но и тоже ничего странного: почему же главе КГБ не проконсультироваться у лучшего специалиста клиники?

«Надо вписать председателя КГБ в список тех, чье здоровье оставляет желать лучшего, — подумал Кузнецов. — Но почему ему понадобился невропатолог?»

Теперь первым делом он проверил результаты рентгена Павличенко. Все было нормально: никаких отклонений.

Потом вдруг ни с того ни с сего появились данные анализа сонной артерии. Очевидно, у Белова возникли какие-то подозрения относительно ее состояния. Наверное, у Павличенко были серьезные проблемы с ней. Возможно ли такое? Ангиограмма показывала, что правая сторона системы открыта, пятнадцать процентов — бляшка. Ладно… Но левая-то сторона совсем плоха. Поступление крови в левую часть мозга Павличенко значительно затруднено. Это означает, что удар неминуем.

Мимо комнаты кто-то прошел. Кузнецов нервно оторвался от экрана. Объяснить, зачем он рассматривает диаграммы Павличенко, не являясь его врачом, было бы очень трудно. Но человек прошел, не заглянув, и Александр вернулся к работе.

Следующим шагом он проверил результаты электрокардиограммы. Ничего особенного. Ни инфарктов, ни массовых поражений… Лишь незначительная корковая атрофия. Значит, никакого удара у Павличенко не было. Ясно как день.

Но с чем вообще обратился в больницу Павличенко? С какими жалобами?

Кузнецов вывел на монитор обзор больничных листов, включая записи Белова. Врач констатировал потерю зрения левого глаза пациента.

Но как же это может быть? Как же может ухудшаться зрение левого глаза, если поражена также левая часть? Это же бессмыслица! Это какая-то ошибка.

Возможно, неправильно введены результаты электрокардиограммы. А может, это вообще результаты анализов не Павличенко, а кого-нибудь другого? Подобные ошибки случались время от времени.

Кузнецов отдохнул несколько минут и решил довести это дело до конца. Сейчас он спустится в архив и найдет саму кардиограмму. Это опять-таки будет нетрудно объяснить в случае чего: обычное дело. Да и вообще технический персонал больницы редко задавал вопросы врачам ранга Кузнецова.

Спустившись вниз, он обнаружил нужный конверт пустым. Ему объяснили, что пленка у доктора Белова. Ну, к Белову идти, конечно, не следует. Это могло бы означать конец его карьеры в Кремлевской больнице. Отправиться обследовать предстательные железы где-нибудь в Томске. Навсегда.

Но есть еще одно место.

Рентгенкабинет размещался в подвальном помещении клиники. Это была холодная белая комната, в которой хозяйствовал техник Вася Рязанский. Кузнецов был поверхностно знаком с этим молодым парнем: однажды он снабдил Рязанского дозой антибиотиков для лечения трипера. Он тогда не предал это дело огласке. Сейчас он хотел получить по счету за свою доброту. Игра стоила свеч: это дело казалось Кузнецову все более и более подозрительным.

— А что такое? — хитро спросил Вася, когда Александр поинтересовался, как себя чувствует его трипер. — Тебе чего вообще нужно? — Тут он шутя выругался. И весело рассмеялся.

Кузнецов тоже расхохотался.

— Слушай, Вася, сделай мне одолжение. Я думаю, результаты кардиограмм сохраняются на твоем компьютере?

— Дальше что?

— Хочу взглянуть на одну.

— Слушай, не усложняй себе жизнь, — ответил Вася. — Шуруй наверх, в архив.

— Да был я там. Ее там нет. Сделай одолжение, посмотри у себя.

— А что конкретно интересует, товарищ доктор?

Когда Кузнецов сказал, Рязанский расширил глаза. Затем он медленно склонил голову в шутливом поклоне.

— Ну и ну… Привалило тебе счастье, а?

Пусть он думает, что меня приставили лечить Павличенко…

Вася набрал имя на клавиатуре компьютера.

— Данные остаются в банке около месяца. Затем они стираются, — сообщил Вася. Он был уже серьезен. — Пленки, знаешь ли, не хватает. Ее потом опять пускают в дело. Ты хоть знаешь, когда примерно была сделана кардиограмма? Я вообще не помню, чтобы я ее делал. Возможно, была не моя смена.

— Я думаю, в течение последнего месяца.

— Ага, вот оно, — провозгласил Рязанский. — Иди смотри.

Кузнецов подошел.

— Слушай, я бы хотел посмотреть каждый участок мозга крупным планом. Это возможно?

— Запросто.

Обследовав все участки мозга Павличенко, Александр выяснил все, что нужно. Налицо обширный инфаркт левой стороны головного мозга.

Но как же это может быть? Ведь по данным компьютера наверху у Павличенко нет никаких отклонений… Кардиограмма не показывала никаких значительных отклонений… А здесь все свидетельствует об обширном ударе. А как могло случиться, что об этом никому не известно?

Что-то тут явно не так. Что-то подтасовано.

И тут он заметил на мониторе дату съемки.

7 ноября.

Итак, согласно дате, обследование проводилось 7 ноября. То есть через два дня.



В одном из кабинетов Первого главного управления КГБ, расположенного на окраине Москвы, раздались частые гудки компьютера. Система тревоги была подсоединена к детектору вторжения. Она должна была немедленно сообщать о проникновении в секретную компьютерную сеть.

На мониторе одна за другой вспыхнули надписи.


Проникновение в секретную сеть.
Кремлевская больница.
Отделение внутренних болезней.
Терминал 3028.


Последовала короткая пауза, во время которой в памяти компьютера производилось сличение кода входа в банк данных со списком персонала больницы, затем возникла еще одна надпись:


АЛЕКСАНДР КУЗНЕЦОВ.


67

Москва

Кафе было очень простое, даже уродливое. Оно было заставлено маленькими столиками, у которых стоя ели люди. Народу было очень мало, воняло горелым жиром, стекла окон запотели от дыхания. Длинная молчаливая очередь стояла вдоль стойки. Люди передвигали подносы со стаканами сметаны и тарелками с пельменями к кассе. Две седые женщины выкладывали на стойку хрустящие золотисто-коричневые пирожки.

Оказалось, что пельмени — это маленькие кусочки сероватого мяса, завернутые в бледное тесто, проваренные и политые сметаной. На вкус они оказались лучше, чем на вид. Пирожки же можно было назвать вкусными. Стоун запил пирожок стаканом кофе с молоком. Это, конечно, был не настоящий кофе, а какой-то жалкий эрзац, предусмотрительно забеленный горячим молоком.

— Я больше не могу оставаться у тебя, — задумчиво произнес Чарли, жуя пирожок и запивая его кофе. — Это опасно и для тебя, и для меня.

— Я знаю.

— Ты можешь что-нибудь придумать? Может, у тебя есть какие-нибудь хорошие друзья?

— Мой оператор, Рэнди. Моя продюсер, Джейл… Нет, оба исключаются. Они мои соседи и в случае чего — сразу пойдут к ним. Но я знаю одного русского… Он художник. У него довольно большая мастерская. Что-то вроде мансарды. Он там пишет. Возможно, он тебя пустит.

— Это было бы здорово. — Несколько минут они ели молча. Доев пельмени, Чарли произнес: — Теперь о старообрядцах…

— Да, как быть с ними?

— В этом вопросе мы нисколько не продвинулись.

— Подожди до вечера.

— До вечера? Но это может быть поздно!

— Послушай меня внимательно. Мне надо сходить в одно место. Но я не могу попасть туда обычным путем, — Шарлотта взглянула на часы. — О, пора. Мой человек скоро будет на месте… Больница ведь всего в квартале отсюда. А так как этот парень не просто врач, а еще и отличный ученый, вполне правдоподобно, что он пошел в Ленинку.

Они пересекли улицу, поднялись по широкой лестнице под огромные колонны библиотеки, вошли в вестибюль, оставили в гардеробе пальто и спустились в холл, заставленный большими каменными скамьями. Это была курилка. Читатели, устав от работы в читальном зале, сидели на лавках, куря.

Несколько минут спустя рядом с ними присел мужчина лет пятидесяти, одетый в хороший костюм под дорогим пальто из овечьей шерсти. Усевшись на скамью, он сразу вытащил пачку «Беломорканала» и, повернувшись к Шарлотте, по-русски спросил:

— Извините, у вас есть спички?

Она с полнейшим безразличием подала ему коробок. Он взял, прикурил папиросу и, отдавая спички, быстро начал говорить.

Со стороны казалось, что просто какой-то донжуан, пораженный красотой блондинки, пытается завязать с ней знакомство. В холле никто не обратил на них ни малейшего внимания.

— Я думаю, что нашел то, что вам нужно, — тихо произнес Кузнецов. Он выдохнул большой клуб дыма, быстро огляделся, смущенно улыбнулся улыбкой отвергнутого приставалы. Ему было трудно играть свою роль: он был очень напуган. Чарли сидел рядом, делая вид, что читает «Советскую культуру». Он украдкой взглянул на Кузнецова. Врач продолжил: — Только несколько человек больны более или менее серьезно. Но есть кое-что совершенно потрясающее. Председатель КГБ на грани удара.

— Павличенко? — переспросила Шарлотта. — На грани?..

— Вот именно. Понимаете, это еще не произошло. Если следовать записям, которые мне удалось посмотреть, удар запланирован на 7 ноября.

Почувствовав толчок ужаса, Стоун понял, что наконец-то нашел «крота» «К-3».

Вашингтон

Роджер Бейлис, время от времени поглядывая на часы, ехал в своем черном «саабе» по Белтуэй. Должно быть, Маларек, человек Павличенко в посольстве СССР в Вашингтоне, уже ждал его в условленном месте.

Бейлис уже съел три таблетки маалокса. Лекарство успокоило изжогу в желудке, но нервы были напряжены до предела. Он не хотел начинать пить валидол так рано в такой день. Ведь сегодня он улетал в Москву в группе сопровождения президента. И он хотел быть как можно более внимательным в такой день. Это должно было произойти всего через несколько часов. Возможно, это станет звездным часом его карьеры в Белом доме.

Со времени последнего заседания «Санктума» он пребывал в состоянии страшного нервного напряжения.

Дело в том, что он мало-помалу убедился, что «Санктум» — союз очень мудрых людей — тем не менее совершает непоправимую ошибку.

Каким образом Павличенко планировал осуществить захват власти? Они этого не знали. Да, это было мудро — стремиться убрать советского президента, который и так был на грани краха, и заменить его американским «кротом». Американский агент во главе того, что осталось от Советского Союза… Да, это совсем неплохо.

Но Бейлис каким-то образом совершенно точно почувствовал, что путч произойдет вот-вот… ВО ВРЕМЯ ВИЗИТА ПРЕЗИДЕНТА США! Все указывало на это. Во время переговоров на высшем уровне в Москве произойдет страшное кровопролитие.

И Бейлис знал, что все американцы, замешанные в это дело, окажутся виновными в страшнейшем преступлении.

По сути дела, он сейчас спасал свою задницу.

Он должен рассказать все своему начальнику. Он просто обязан поставить в известность советника президента по вопросам национальной безопасности, адмирала Мэтьюсона, который абсолютно ничего не знал о «Санктуме».

Если путч провалится, то без поддержки Мэтьюсона Бейлис будет обречен. Он не сможет из всего этого выпутаться.

Он должен рассказать все Мэтьюсону.

Бейлис остановил машину и пошел прямо через дорогу к телефону-автомату. Страшно завизжали тормоза, послышалась ругань взбешенных шоферов. Нет, на это он пойти не мог. Он совершил страшную ошибку, впутываясь во все это. Он мог участвовать в закулисной борьбе за власть в Совете по национальной безопасности, мог, фигурально выражаясь, вонзить кинжал в спину соперника в стремлении заполучить престижную должность. Не так давно он обнаружил в себе силы санкционировать убийство Элфрида Стоуна… Но на это он пойти не мог…

Выловив монетку в кармане брюк, он опустил ее в прорезь и подождал, тупо глядя на поток проезжающих машин.

Сердце его колотилось, кислота подошла к самому горлу. Он проглотил очередную таблетку.

И набрал номер адмирала Мэтьюсона.

Мэтьюсон поможет ему выпутаться из этой истории. Он непременно поможет.

68

Москва

Молодой человек говорил, как бы переполняемый эмоциями, обращаясь непосредственно к видеокамере. Невидимый оператор КГБ показывал говорящего очень крупным планом.

На таком близком расстоянии было видно, что парень говорит под принуждением.

— Я снабжал группу террористов оборудованием, — рассказывал он, делая долгие паузы. Один глаз у него сильно дергался.

— Где вы доставали это оборудование? — донесся голос из-за камеры.

— Я получал его от ЦРУ и американского Совета по национальной безопасности, — ответил парень. Глаз задергался еще быстрее. — Они снабжали меня взрывателями, пластиком… всем необходимым.

— Итак, вы были пешкой в игре американских разведслужб?

— Да.

— Почему вы пошли на это гнусное преступление перед своим народом?

Лицо молодого человека исказила гримаса нерешительности, на глазах выступили слезы, тик продолжался с новой силой. Наконец он закричал:

— Это же ложь! Вы же заставили меня! Я делал это по вашему приказу! Я не хочу участвовать в этом ужасе, в этом подлом обмане! Вы не заставите меня врать! Вы не заставите меня врать!

Он разрыдался, спрятав лицо в ладонях, потом опять взглянул в камеру красными, распухшими глазами и тихо произнес:

— Я не преступник.

Из-за камеры донесся грубый голос, в котором звучал металл:

— Слушай, ты помнишь, как Иван Грозный поступил с архитекторами, которые построили собор Василия Блаженного?

Парень повернул голову и непонимающе посмотрел на невидимого инквизитора.

— Я не…

Его грубо прервали:

— Ты не помнишь истории собственной родины. Я расскажу тебе. Иван не хотел, чтобы они построили что-нибудь подобное еще где-то.

В глазах парня промелькнула страшная догадка.

— О Боже, нет… Пожалуйста, нет…

— Ага, ты вспомнил… Он выколол им глаза.

— Нет, пожалуйста, нет!..

Человек, смотрящий видеозапись, был потрясен.

Голос из-за камеры спросил:

— Ну что, повторишь свое признание более убедительно?

Невидимая рука подала несчастному салфетку. Он промокнул заплаканные глаза, проглотил ком, стоящий в горле, и ответил:

— Да.

Он повторил все сказанное ранее гораздо увереннее.

— Спасибо, — поблагодарил его голос.

Парень опять расплакался. Вдруг раздался громкий щелчок, и на его лбу появилось маленькое красное пятнышко величиной с монетку. Потекла кровь. Его убили сзади, выстрелом в затылок. Тяжело завалившись набок, парень упал.

Экран потемнел.

— Отлично, — произнес Павличенко, обращаясь к одному из двенадцати человек, сидящих за столом в одном из подвалов Лубянки. — Смонтируйте это немедленно. Оставьте одно признание.

Первым заговорил начальник Пятого главного управления КГБ:

— Этот парень… Федоров. У вас подготовлено свидетельство его связи с террористами?

— Да, — ответил другой голос. Это был шеф московской милиции. — Он встречался с ними в заброшенном гараже на окраине города. Это мы предоставили ему гараж. Там он хранил пластик и все остальное.

— А кто из террористов остался в живых? — послышался следующий вопрос.

— Те, которые убили моего друга Сергея Борисова, — сказал Андрей Павличенко. — Я вынужден был пойти на это, чтобы отвлечь от себя подозрение. Это они же подложили бомбы в метро и в ложу Большого театра. Когда все это закончится, их будут судить за акт терроризма, которого они на самом деле не совершали. И они будут казнены. Они послужат нам козлами отпущения. А перечить они не смогут, потому что будут мертвы.

Павличенко не стал рассказывать, что один из этих террористов, бывший зек сталинских лагерей Яков Крамер, известен КГБ уже не первый десяток лет, с того времени, как его друзья взорвали в начале семидесятых бомбу на улице Горького. Именно Павличенко, который был тогда простым офицером КГБ, должен был отдать приказ об аресте этого человека. Но он решил не делать этого. Он знал, что придет день, когда Крамер сможет принести ему большую пользу.

Так оно и случилось. Одного из сыновей бывшего зека арестовали и посадили в тюрьму в одну камеру с Федоровым. С тем парнем, которого недавно убили. Он был специалистом по самодельным бомбам. Федоров научил молодого Крамера делать бомбы. Он заложил в его голову идею. А затем второго сына Якова Крамера поместили в психушку. Схема, разработанная Павличенко, была основана на человеческой психологии. Она сработала как по нотам. Крамеры превратились в террористов. Ну а перехватывать их послания к Горбачеву было проще простого.

Кроме того, террористы были связаны с дочерью американского аристократа Уинтропа Лемана.

Того самого влиятельного и богатого Уинтропа Лемана, который отчаялся дождаться времени, когда его дочь выпустят из Советского Союза. Это послужило причиной того, что старик вошел в сговор с правыми фанатиками, решившими сменить или уничтожить нынешнее советское правительство.

Вот так собирался представить это дело Павличенко.

— Товарищ Павличенко.

Все повернули головы к двери и посмотрели на солдата внутренней охраны КГБ.

— Что такое? — спросил Павличенко.

— Товарищ Бондаренко пришел.

— Пусть войдет.

Начальник Восьмого отдела, группы С (Секретно) Первого главного управления Иван Бондаренко отвечал за расследование так называемых «мокрых» дел. Войдя в комнату, он, запыхавшись, прямо с порога сказал:

— У меня есть сведения, что американский агент в бегах в Москве.

— Что?! — выдохнул Павличенко.

— На советской таможне в Париже сравнили фотографии, — сообщил Бондаренко и на секунду замолчал, переводя дыхание. Потом продолжил: — Как бы это невероятно ни звучало, похоже, Стоун прибыл в Москву под вымышленным именем. Неизвестно, как ему удалось достать за такой короткий срок визу. Результаты исследования иммиграционных документов совпадают с данными, предоставленными нам «Санктумом». Все совпадает.

— Возможно, это связано с прибытием американской делегации, — ровным голосом произнес Павличенко, вставая со стула. — А сейчас я попрошу вас привести в движение все ваши рычаги и сделать все возможное, чтобы остановить этого человека до того, как он разгадает наши планы. Его надо остановить. Мертвого или живого — мне безразлично. Он пришел прямо к нам в руки. Мы его найдем. Этот дурак, видимо, не осознает, что сам влез в капкан.

69

Москва

Шарлотта и Чарли подъехали к главному входу старого здания посольства США в Москве, быстро предъявили паспорта внушительным русским охранникам и вбежали во внутренний двор. Там они сразу повернули направо, где располагались офисы, и поднялись по лестнице в пресс-офис.

Фрэнк Парадизо, пресс-атташе посольства, сидел за заваленным бумагами столом, разговаривая по телефону. Это был толстый смуглый мужчина. Лысая макушка была частично прикрыта жидкими прядями волос, зачесанными через лысину.

— Привет, Шарлотта, — сказал он, повесив трубку. Заметив Стоуна, Парадизо поднялся с кресла. — Глазам не верю…

Шарлотта торопливо произнесла:

— Фрэнк, я понимаю, что ты страшно занят. Ведь президент вот-вот приезжает. Но нам необходимо с тобой поговорить. Это очень серьезно.

Парадизо непонимающе кивнул и жестом радушного хозяина, приглашающего желанных гостей к обеду, указал на стулья, стоящие перед письменным столом.

— Не здесь, Фрэнк, — сказала Шарлотта. — Пошли в «пузырь». Я знаю, что ты имеешь в него доступ.

— Шарлотта, ты что, решила пошутить?

— Я чертовски серьезна, Фрэнк.



После встречи с Шарлоттой и ее другом доктор Кузнецов сразу вернулся в больницу. Дурное предчувствие по поводу того, что ему стало известно, не покидало его. Он мечтал вернуть то время, когда он еще не влез во все это.

Проходя по коридору мимо комнаты сестер, Александр заглянул в нее.

— Эй, дорогуши, — позвал он. Он знал, что медсестры его очень любят за то, что он был чуть ли не единственным врачом, шутившим с ними и вообще замечающим их. — Вы чего такие мрачные? Только не говорите мне, что ваши мужья пренебрегают своими обязанностями. Эти глупцы просто не знают, каким чудом они обладают, правильно я говорю?

Кузнецов улыбнулся им, но он уже понял, что что-то произошло. Обе сестры смотрели на него испуганными глазами.

— Встряхнитесь, девочки, — сказал Александр.

Они только слабо улыбнулись в ответ.

Он пожал плечами и пошел по коридору. Завернув за угол, Кузнецов открыл дверь в свой кабинет и сразу все понял. В комнате его ждали двое военных в форме КГБ.



«Пузырем» называется самое безопасное место в посольстве США. Практически это единственное помещение, в котором, как считается, нет советских жучков. Это огромный плексигласовый куб, фактически комната в комнате. Внутри стоит только длинный стол для совещаний.

Парадизо впустил их и включил кондиционер. Стоун, зная, что существует серьезная опасность, что Парадизо получил из Лэнгли касающуюся некоего Чарльза Стоуна телеграмму, так и не представился пресс-атташе.

В кармане пиджака Чарли лежал пистолет. К счастью, проходя в посольство через внутренний дворик, они миновали детекторы обнаружения металла. А арестовать Стоуна Парадизо не мог, даже если бы узнал, что это тот самый Чарльз Стоун, которого разыскивает ЦРУ. Для этого ему пришлось бы делать запрос федеральных властей из Вашингтона. Таков закон. Но если пресс-атташе решит нарушить этот закон и попытается задержать Чарли — что ж, вот тут-то и пригодится оружие.

— Ну ладно, — сказал Парадизо, усаживаясь за стол. Шарлотта и Чарли сели напротив. — Так что, черт побери, произошло?

— Фрэнк, — произнес Стоун, — нам нужна ваша помощь.

— Ну, давайте же, я слушаю.

— Фрэнк, — сказала Шарлотта, — нам нужно, чтобы ты связался с Лэнгли.

— Мы с вами оба из управления, — подхватил Чарли. — Это я говорю вовсе не к тому, что вы должны верить всему, что я вам сейчас скажу. Но ответьте: слышали ли вы когда-нибудь о вашингтонской организации «Американский флаг»? Знаете ли что-нибудь о ее деятельности?

— Понятия не имею.

— Это именно то, что я ожидал от вас услышать. — Очень быстро и по возможности доходчиво Чарли рассказал то немногое, что им с Шарлоттой удалось разузнать об американском «кроте» «К-3» и о той тайной операции, в которую он сам невольно ввязался и которая грозила ему опасностью.

Парадизо был потрясен.

— Слушайте внимательно дальше, — настаивал Чарли. — Если я сейчас выйду из этих дверей и поеду в офис «Нью-Йорк таймс», они могут высмеять меня. А могут и поверить. Я очень сомневаюсь, что вашему начальству понравится какой-нибудь из этих вариантов. У правительства США будут огромные неприятности, когда будут опубликованы данные о том, что определенные круги в Вашингтоне замешаны в тайной операции в самом центре Советского Союза. Москва, конечно, разорвет дипломатические отношения с нашей страной. Встреча на высшем уровне будет сорвана. Мне бы не хотелось распространяться дальше, но еще одну вещь я все же вам скажу. Все это будет на вашей голове. Все повесят на вас. Это станет вашим полным крахом. Вот что произойдет, если все это все же случится… Если вы позволите этому случиться. А мне даже думать страшно, к каким результатам это может привести. Я понятно выразил свою мысль?

Недоверчиво расширив глаза, Парадизо умоляюще посмотрел на Шарлотту.

— Я абсолютно не понимаю, что тут мелет этот парень.

— Фрэнк, — сказала Шарлотта, — я только что разговаривала с действительно знающим человеком. Андрей Павличенко подготовил фальшивые результаты медицинских исследований, он запланировал на завтра сильный удар.

Парадизо насмешливо фыркнул.

— Но это правда, Фрэнк. С русской стороны в этом деле замешан именно он. Но, если наша информация верна, он не просто американский «крот». Не только агент управления.

— Черт побери, Шарлотта…

— За этим стоит нечто большее, Фрэнк. За последние несколько недель в КГБ исследовали осколки бомб, взорванных в Москве. Получились чрезвычайно интересные результаты.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть человек и в КГБ тоже?

Шарлотта передернула плечами.

— Их судебные эксперты определили, что материалы, из которых сделаны бомбы, — американского производства. Они были предоставлены террористами ЦРУ.

У Парадизо отпала челюсть.

— Боже милостивый! — он взглянул на Стоуна. — К чему вы оба ведете? Я до сих пор ни черта не понимаю.

— Чтобы было понятнее, могу только повторить, — ответил Чарли. — Похоже, что на ближайшее время намечено что-то страшное, возможно, военный путч, замаскированный под террористический акт. Вернее всего, это произойдет завтра, во время парада, посвященного Дню Октябрьской революции.

— Похоже… Возможно… Вернее всего… Как, вы считаете, я должен на все это реагировать?

— Мы хотим, чтобы вы связались с Лэнгли. Пошлите срочную телеграмму. Даже если я ошибаюсь, Фрэнк, вы поступите правильно, сообщив обо всем начальству. А если я прав…

— Я знаю, — тихо сказал Парадизо. — Если вы правы, я разоблачу самый большой заговор в истории американской разведки.

— Фрэнк, — вмешалась Шарлотта, — ты понял, насколько важно, чтобы ты сделал это как можно быстрее?

— Шарлотта, — он ошеломленно потряс головой, как человек, которого окончательно убедили в чем-то ужасном, — я отлично все понял.

Вашингтон

— Мне необходимо с вами поговорить, — в голосе звучало отчаяние. В трубке Маларек слышал шум уличного движения. — Я буду у вас минут через сорок пять. Это очень важно.

Прождав Бейлиса минут десять, Маларек решил, что у того по каким-то важным причинам не получилось приехать на встречу, и вернулся в посольство. Там его помощник дал ему прослушать запись телефонного разговора по обычной линии связи в Белом доме. Она была сделана только что. Маларек сразу узнал голос Роджера Бейлиса. Он говорил с адмиралом Мэтьюсоном.