Если бы не утренний разговор с Алой, я, наверное, влюбился бы в Карваллу прямо сейчас. Однако я был уверен, что Карвалла в меня не влюблена, а просто излагает факты, как они ей видятся. Конечно, здорово, когда красивая девушка делает тебе комплименты; я даже почувствовал приятный трепет, но он не шёл ни в какое сравнение с той электрической дрожью — как два пальца в розетку, — которая непрерывно била меня даже при коротком общении с Алой.

Следовало бы отпустить парочку комплиментов в ответ, но хвалёная смелость меня покинула. В присутствии лоритов невольно робеешь. Я понимал, что их необычный облик: выбритые головы, сложные узлы, превращающие одевание в многочасовой процесс, — это способ выказать уважение к предшественникам, напоминать себе каждый день, сколько труда нужно, просто чтобы войти в курс дела и научиться отсеивать старые идеи от новых. Однако моё понимание символизма не делало Карваллу проще и доступнее.

Нас отвлёк голос Ж’вэрна — за три вечера я так и не привык к его странному выговору:

— Поскольку мы, матарриты, ведём очень замкнутый образ жизни, возможно, даже суура Мойра не слышала о том, кого мы чтим под именем светителя Атаманта.

— Имя мне незнакомо, — признала Мойра.

— Для нас он талантливейший и самый тщательный интроспекционист, когда-либо живший на свете.

— Интроспекционист? Это какой-то пост в вашем ордене? — спросил Лодогир без обычного высокомерия.

— Можно сказать и так, — отвечал Ж’вэрн. — Последние тридцать лет жизни он посвятил тому, что глядел на медную миску.

— И что особенного было в этой миске? — спросила Игнета Фораль.

— Ничего. Однако он написал, вернее, надиктовал десять трактатов о том, что происходило в его сознании, пока он на неё глядел. По большей части в том же духе, что и рассуждения Ороло о контрфактуальностях: каким образом сознание Атаманта реконструирует невидимую сторону миски исходя из допущений, как она должна выглядеть. На этих идеях он выстроил метатеорику контрфактуальностей и совозможностей. Не входя в детали, скажу: она полностью согласуется с тем, что говорилось на нашем первом мессале о Гемновом пространстве и мировых путях. Он предположил, что все возможные миры действительно существуют и столь же реальны, как наш. Многие сочли его сумасшедшим.

— Однако именно это утверждает поликосмическая интерпретация, — сказала суура Асквина.

— Да.

— Как насчёт темы второго нашего мессала? Были ли у светителя Атаманта соображения по этому поводу?

— Я очень напряжённо об этом думал. Девять его трактатов посвящены в основном пространству. Лишь десятый, который считается более трудным, чем остальные девять, вместе взятые, посвящён времени! Однако если что-то в его трудах и применимо к Гилеиному потоку, оно должно таиться в десятом трактате. Я перечитал его вчера ночью — это был мой лукуб.

— И что медная миска рассказала Атаманту о времени?

— Прежде я должен сказать, что он был весьма сведущ в теорике. Он знал, что законы теорики обратимы во времени и единственный способ определить, куда течёт время, — измерить количество беспорядка в системе. Космос словно не замечает времени. Оно существенно только для нас. Его привносит наше сознание. Мы строим время из мгновенных впечатлений, протекающих через наши органы чувств. Затем они уходят в прошлое. Что мы называем прошлым? Систему записей в нашей нервной ткани — записей, излагающих связную историю.

— Мы уже слышали об этих записях, — заметила Игнета Фораль. — Они существенны для модели Гемнова пространства.

— Да, госпожа секретарь, но теперь позвольте мне добавить нечто новое. Оно довольно хорошо формулируется мысленным экспериментом с мухами, летучими мышами и червяками. Мы недостаточно ценим способность нашего сознания получать искажённые, неясные, противоречивые данные чувств и говорить: «Этот набор данных соответствует медной миске, которая стоит передо мной и стояла передо мной мгновение назад», наделять воспринимаемое «этостью». Знаю, вас может смутить религиозный язык, но мне такая способность сознания представляется чудом.

— Однако совершенно необходимым с эволюционной точки зрения, — заметил Лодогир.

— Разумеется! Но тем не менее удивительным. Способность нашего сознания видеть — не просто как спилекаптор, воспринимая и записывая данные, — но опознавать миски, мелодии, лица, красоту, идеи — делать их доступными для осмысления. Эта способность, по утверждению Атаманта, фундамент всякой рациональной мысли. И если сознание способно опознавать медно-мисковость, почему бы ему не опознать равнобедренно-треугольниковость и Адрохонесово-теоремность?

— То, что вы описываете, — всего лишь распознавание образов и присваивание имён, — сказал Лодогир.

— Так утверждают синтактики, — отвечал Ж’вэрн. — Но я бы возразил, что вы всё переворачиваете с ног на голову. У вас, проциан, есть теория — модель сознания, и вы всё ей подчиняете. Ваша теория становится основой для всевозможных допущений, и процессы сознания рассматриваются просто как явления, требующие объяснений в терминах этой теории. Атамант говорит, что вы создали порочный круг. Вы не можете развивать свою основополагающую теорию, не прибегая к способности сознания наделять данные этостью, а значит, не вправе объяснять фундаментальные механизмы сознания в рамках вашей теории.

— Я понимаю точку зрения Атаманта, — сказал Лодогир, — но, сделав такое утверждение, не исключает ли он себя из рационального теорического общения? Сознание приобретает мистический статус — его нельзя исследовать, оно такое, какое есть.

— Напротив, нет ничего более рационального, чем начать с того, что нам дано, что мы наблюдаем, спросить себя, как получилось, что мы это наблюдаем, и разобрать процесс наблюдения самым тщательным и последовательным образом.

— Тогда позвольте спросить: какие результаты Атамант получил, осуществив эту программу?

— Решив ей следовать, он несколько раз заходил в тупики. Но суть такова: сознание работает в материальном мире, на материальном оборудовании.

— Оборудовании? — резко переспросила Игнета Фораль.

— Нервные клетки или, возможно, искусственные устройства с теми же функциями. Суть в том, что они, как сказали бы ита, «железо». Атамант утверждал, что сознание, а не оборудование — первичная реальность. Космос состоит из материи и сознания. Уберите сознание — останется прах; добавьте сознание, и у вас будут предметы, идеи, время. История долгая и непростая, но в конце концов Атамант нащупал плодотворный подход, основанный на поликосмической интерпретации квантовой механики. Вполне естественно он применил этот подход к своему излюбленному объекту…

— Медной миске?! — изумился Лодогир.

— Комплексу явлений, составляющих его восприятие медной миски, — поправил Ж’вэрн, — и объяснил их следующим образом.

Затем Ж’вэрн (непривычно разговорчивый в этот день) прочёл нам кальк о том, к чему пришёл Атамант, размышляя о миске. Как он и предупреждал, это в основных чертах напоминало диалог, который я пересказал чуть раньше, и вело к тому же основному выводу. Настолько, что я даже поначалу удивился, чего ради Ж’вэрн всё это излагает. Напрашивалась мысль, что он просто хочет показать, какой Атамант был умный, и заработать для матарритов несколько лишних баллов. Как сервент я мог свободно входить и выходить. Наконец Ж’вэрн добрался до предположения, которое мы слышали раньше: что мыслящие системы вовсю используют интерференцию между космосами, чьи мировые пути недавно разошлись.

Лодогир сказал:

— Пожалуйста, объясните мне вот что. Мне казалось, что интерференция, о которой вы говорите, возможна только между двумя космосами, одинаковыми во всём, кроме квантового состояния одной частицы.

— Это то, что мы можем проверить и подтвердить, — сказала Мойра, — поскольку именно описанная вами ситуация изучается в лабораторных экспериментах. Относительно несложно построить аппаратуру, воплощающую такой сценарий: «у частицы спин вверх или вниз», «пролетит фотон в левую щель или в правую».

— Как я рад слышать! — воскликнул Лодогир. — Я боялся, что вы объявите, будто эта интерференция и есть Гилеин поток.

— Думаю, да, — сказал Ж’вэрн. — Это должен быть он.

Лодогир возмутился:

— Секунду назад суура Мойра объяснила, что экспериментально подтверждена лишь интерференция между космосами, отличающимися состоянием одной частицы! Гилеин поток, согласно тем, кто в него верует, соединяет абсолютно разные космосы!

— Если смотреть на мир в соломинку, вы увидите лишь крохотную его часть, — сказал Пафлагон. — Эксперименты, о которых говорила Мойра, вполне хороши, более того, по-своему превосходны, но они говорят нам только о системах с одной частицей. Если бы мы придумали более совершенные опыты, мы бы, вероятно, увидели и другие явления.

Фраа Джад бросил салфетку на стол и сказал:

— Сознание усиливает слабые сигналы, которые, как протянутая между деревьями паутина, связывают повествования между собой. Более того, усиливает избирательно и таким образом, что возникает положительная обратная связь, направляющая повествования.

В наступившей тишине слышно было только, как Арсибальт записывает это мелом на стене. Я проскользнул в мессалон.

— Не могли бы вы развернуть ваше утверждение? — спросила наконец суура Асквина. Она взглянула на Арсибальтову запись и добавила: — Для начала, что вы подразумеваете под усилением слабых сигналов?

Фраа Джад, судя по выражению лица, не знал, с чего начать, и не хотел утруждаться. Выручила Мойра:

— «Сигналы» — взаимодействие между космосами, отвечающее за квантовые эффекты. Если вы не согласны с поликосмической интерпретацией, то должны отыскать этим эффектам другое объяснение. Но если вы с ней согласны, то установленные факты квантовой механики требуют принять допущение, что космосы, лежащие на близких мировых путях, взаимодействуют. Если взять один конкретный космос, то это взаимодействие можно интерпретировать как сигнал — довольно слабый, поскольку он затрагивает лишь несколько частиц. Они могут быть внутри безвестного астероида, и тогда ничего существенного не произойдёт. А могут быть в неком критическом участке мозга, и тогда «сигнал» изменит поведение живого организма, которому этот мозг принадлежит. Организм сам по себе неизмеримо больше тех объектов, на которых обычно сказывается квантовая интерференция. Вспомним, что есть сообщества таких организмов и некоторые сообщества создают технологии, способные изменить мир; тогда мы поймём слова фраа Джада о свойстве сознания усиливать слабые сигналы, связывающие между собой космосы.

В продолжение её речи Ж’вэрн усиленно кивал.

— Это согласуется с тем, что я прочёл вчера у Атаманта. Сознание, писал он, вне пространства и времени. Однако оно вступает в пространственно-временной мир, когда мыслящее существо реагирует на выстроенный им образ этого мира и пытается взаимодействовать с другими мыслящими существами — совершает то, что может осуществить лишь через посредство пространственно-временного тела. Таким образом, мы попадаем из солипсистского мира — реального только для одного субъекта — в общий, где я могу быть уверен, что вы видите ту же медную миску, и этость, которой вы её наделяете, созвучна моей.

— Спасибо, суура Мойра и фраа Ж’вэрн, — сказала Игнета Фораль. — Поскольку фраа Джад, как я вижу, намерен и впредь ограничиваться краткими изречениями, не соблаговолит ли кто-нибудь истолковать вторую часть его сентенции?

— Охотно, — сказал фраа Лодогир, — поскольку чем дальше, тем больше устами фраа Джада глаголет процианин! — Мгновение он наслаждался впечатлением, которое произвела эта фраза, затем продолжил: — Думаю, говоря о селективном усилении, фраа Джад хочет сказать, что усиливается не вся межкосмическая интерференция, а лишь её часть. Повторяя пример сууры Мойры, интерференция, затрагивающая элементарные частицы в одиноком астероиде, не оказывает никакого действия.

— Никакого особого действия, — поправил его Пафлагон. — Непредсказуемого. Однако она затрагивает всё в астероиде: то, как он поглощает и отражает свет, как распадаются ядра неустойчивых элементов и так далее.

— Однако статистически это сглаживается и никаких отличий мы не наблюдаем? — спросил Лодогир.

— Да.

— Следовательно, сознанием усиливается лишь та интерференция, которая затрагивает нервную ткань.

— Или другую мыслящую систему, — вставил Пафлагон.

— Так что процесс изначально крайне избирательный: подавляющая часть интерференции, происходящей между нашими космосами и теми, с которыми она возможна, затрагивает камни и прочие объекты, недостаточно сложные, чтобы отзываться на неё сколько-нибудь интересным для нас образом.

— Да, — сказал Пафлагон.

— Давайте ограничимся рассмотрением той бесконечно малой доли интерференции, которая приходится на нервную ткань. Как я только что сказал, это уже само по себе даёт избирательность. — Лодогир кивнул на доску. — Однако, намеренно или нет, фраа Джад приоткрыл щёлочку ещё для одной избирательной процедуры. Да, наш мозг ловит эти «сигналы». Но он не пассивное устройство. Не просто детекторный радиоприёмник! Он считает. Он мыслит. Выход этих размышлений практически нельзя предсказать по входу. Этот выход — наши мысли, решения, которые мы принимаем, наше взаимодействие с другими мыслящими существами и поведение обществ на протяжении эпох.

— Спасибо, фраа Лодогир. — Игнета Фораль ещё раз перечитала надпись на доске. — Возьмётся ли кто-нибудь за «положительную обратную связь»?

— Мы получаем её в качестве бесплатного приложения, — сказал Пафлагон.

— Как это?

— Она есть в модели, которую мы обсуждали. Ничего добавлять не надо. Мы уже видели, как слабые сигналы, усиленные особыми структурами нервной ткани и общества, состоящего из мыслящих существ, производят в повествовании — в конфигурации космоса — куда большие изменения, чем конкретный сигнал. В ответ на слабые сигналы мировой путь изгибается, меняет курс, и по поведению мирового пути можно отличить космос, населённый мыслящими организмами, от того, в котором их нет. Однако вспомним, что сигналы проходят только между соседними космосами. Вот вам и положительная обратная связь! Интерференция направляет мировые пути космосов, в которых есть сознание: мировые пути, лежащие ближе друг к другу, интерферируют сильнее.

— Значит, положительная обратная связь притягивает мировые пути друг к другу? — спросила Игнета Фораль. — И здесь объяснение вопросу, почему Геометры похожи на нас?

— И не только этому, — вставила суура Асквина, — но и кноонам, ГТМ и всему остальному, если я не ошибаюсь.

— Я выступлю как типичный лорит, — сказала Мойра, — и предупрежу, что «обратная связь» — бытовой термин, охватывающий большой спектр явлений. Целые отрасли теорики изучают поведение систем, демонстрирующих то, что в быту называют обратной связью. Чаще всего системы с обратной связью идут к вырождению — такому, как рёв из громкоговорителя или полный хаос. Очень немногие такие системы сохраняют стабильное поведение — вообще какое-либо поведение, на которое вы или я можем посмотреть и сказать: «Гляньте, она сейчас делает то и это».

— Этость! — воскликнул Ж’вэрн.

— С другой стороны, — продолжала Мойра, — системы, сохраняющие стабильность в мятущейся вселенной, как правило, должны иметь для этого какую-то обратную связь.

Игнета Фораль кивнула.

— Значит, если постулированная фраа Джадом обратная связь сближает космосы — наш и четырёх планет ПАКДа, — то это не абы какая обратная связь, а особая, исключительно тонко отрегулированная её разновидность.

— То, что устойчиво существует либо вновь и вновь возникает в сложной системе, зовётся аттрактором, — сказал Пафлагон.

— Тогда, если верно, что теорема Адрахонеса и некоторые другие теорические концепции у нас с ПАКДом общие, — сказал Лодогир, — то они не более чем аттракторы в той системе с положительной обратной связью, которую мы описываем.

— Или не менее, — сказал фраа Джад.

Мгновение все молчали из уважения к величию момента. Лодогир и Джад смотрели друг на друга через стол. Мы ждали, что произойдёт.

Процианин и халикаарниец готовы были согласиться между собой.

И тут Ж’вэрн всё испортил. То ли он не понимал, что происходит, то ли просто ГТМ не так уж его интересовал. Он хотел говорить только про миску Атаманта.

— Атамант, — объявил Ж’вэрн, — изменил свою миску.

— Простите? — спросила Игнета Фораль.

— Да. Тридцать лет на дне у миски была царапина. Это подтверждено фототипиями. Затем, в последний год размышлений, незадолго до смерти, Атамант заставил царапину исчезнуть.

Наступила полная тишина.

— Переведите на поликосмический язык, пожалуйста, — попросила суура Асквина.

— Он нашёл путь в космос, такой же, как тот, в котором жил сам, за одним исключением — там миску не поцарапали.

— Но есть же записи — фототипии, — что она была поцарапана.

— Да, — сказал Ж’вэрн, — значит, он попал в космос, содержащий непоследовательные записи. И в этом космосе мы сейчас.

— И как ему это удалось? — спросила Мойра таким тоном, словно уже угадала ответ.

— Либо он изменил записи, либо переместился в космос с другим будущим.

— Либо он был ритор, либо инкантер! — выпалил мальчишеский голос. Барб, как всегда, сказал то, чего не смели произнести остальные.

— Я спрашивала о другом, — сказала Мойра. — Как именно он это сделал?

— Он отказался раскрывать свой секрет, — ответил Ж’вэрн. — Полагаю, некоторым из присутствующих есть что сказать по этому поводу.

И он оглядел всех сидящих за столом, но особенно — Джада и Лодогира.

— Если и так, они скажут это завтра, — объявила Игнета Фораль. — Сегодняшний мессал окончен.

Она, яростно глядя на Ж’вэрна, встала из-за стола. Эмман вбежал из кухни и схватил её рюкзак. Госпожа секретарь поправила на груди бирку, словно кулон, и вышла в сопровождении сервента, кряхтящего под тяжестью двух рюкзаков.



У меня были грандиозные планы на время, освободившееся благодаря выигранному пари. Замыслов накопилось столько, что я не знал, с какого начать. Я пошёл в келью за своими записками, сел на лежанку, а когда открыл глаза, было уже утро.

Впрочем, ночь прошла не зря: я проснулся с идеями и намерениями, которых у меня не было вчера. В свете последних разговоров напрашивалась гипотеза, что, пока я лежал в забытьи, моё сознание усиленно шарило по соседним областям Гемнова пространства, исследуя альтернативные версии нашего мира.

Я разыскал Арсибальта. Он в отличие от меня не выспался и бурчал, пока я не поделился с ним частью того, что надумал, если «думать» — правильный глагол для описания процесса, происходившего помимо моей воли в сонном мозгу.

Позавтракал я хлебцем из муки грубого помола и сушёными фруктами, затем отправился к рощице позади здания капитула Первых булкианцев. Арсибальт уже ждал меня с лопатой, позаимствованной из сарайчика с садовым инвентарём. Он выкопал ямку размером не больше миски. Я выложил её полиплёнкой из мусорной кучи, какие миряне оставляют после себя на каждом углу, — в последние время спонтанные помойки стали появляться и в конценте.

— И ничего-то из этого не выйдет, — сказал я, задирая стлу.

— Лучшие эксперименты — самые простые, — ответил Арсибальт.



На анализ данных потребовалось всего несколько минут. Остаток дня заняли различные приготовления. Из того, как мы с Арсибальтом втягивали в это дело остальных, и череды мелких приключений, выпавших на долю каждого, составился бы целый сборник забавных анекдотов, но я не стану их здесь приводить, настолько будничны они по сравнению с последовавшими событиями. Достаточно сказать, что мы завербовали Эммана, Трис, Барба, Карваллу, Лио и Самманна и убедили сууру Асквину закрыть глаза на некоторые временные переделки в её владении.

Четвёртый мессал о Множественности миров начался как обычно: прептам подали вино, затем суп. Вскоре после этого Орхана выдернули. Трис пошла за ним. Через минуту по моей верёвке прошла серия условных рывков: это значило, что в кухне всё идёт по плану. Неуклюжий Барб «случайно» перевернул кастрюлю Орхана. Трис и Эмман вовсю гремели сковородками и котлами, и Орхан, занятый мыслями, чем ему теперь кормить препта, не должен был заметить, что репродуктор молчит.

Я кивнул Арсибальту.

— Простите, фраа Ж’вэрн, но вы забыли благословить пищу, — звонко объявил Арсибальт.

Разговор смолк. До сих пор мессалон был необычно тих, как будто все препты напряженно изыскивают способ возобновить беседу, не вступая на опасную территорию, куда их вчера затащил Ж’вэрн. Даже на самом шумном мессале непрошеная реплика сервента вызывает всеобщее негодование; Арсибальт же не просто заговорил, а сделал замечание препту. Покуда все ошалело смотрели на него, он продолжил:

— Я изучил верования и обряды матарритов. Они никогда не приступают к трапезе без молитвы, которая завершается определённым жестом. Вы не прочли молитву и не сделали жест.

— Ну и что с того? Я забыл, — сказал Ж’вэрн.

— Вы всегда забываете, — отвечал Арсибальт.

Игнета Фораль покосилась на Пафлагона, словно говоря: «Когда вы отправите своего сервента зубрить Книгу?» И впрямь, Пафлагон уже бросил салфетку и приготовился встать, но фраа Джад положил руку ему на локоть.

— Вы всегда забываете, — повторил Арсибальт, — и, если хотите, я могу перечислить ещё ряд пунктов, по которым вы с Орханом неточно воспроизводите поведение матарритов. Это потому, что вы на самом деле не матарриты?

Скрытая капюшоном голова Ж’вэрна дёрнулась: он посмотрел на дверь. Не на ту, через которую вошёл он и другие препты, а на ту, через которую вышел Орхан.

— Ваш охранник нас не слышит, — сказал я. — Мой друг-ита перерезал проволоку микрофона. Звук больше на кухню не идёт.

Ж’вэрн по-прежнему не говорил и не шевелился. Я кивнул сууре Карвалле. Та отдёрнула со стены завесу, и все увидели блестящую сетку из металлической проволоки, которую мы натянули там раньше. Я подошёл к Ж’вэрну и приподнял носком ковёр, показывая такую же сетку на полу. Ж’вэрн обдумывал увиденное.

— Такая сетка используется в животноводстве для ограждений, — сказал я. — Продаётся в экстрамуросе рулонами. Она электропроводна… и заземлена.

— И что это означает? — спросила Игнета Фораль.

— Мы в корзине светителя Бакера! — воскликнула Мойра. В жизни очень старой, уже почти отошедшей от дел лоритки вряд ли случается много неожиданностей, и для неё даже оказаться внутри птичьего загона тянуло на приключение. Более того, она, видимо, радовалась, что сервенты выполнили её наказ и сделали то, до чего не додумались препты. — Это заземлённая сетка, не пропускающая электромагнитное излучение. Мы информационно закрыты от остального Арба.

— В моём мире, — сказал Ж’вэрн, — мы называем её клеткой Фарадея.

Он встал, сдёрнул стлу с головы и бросил на пол. Я стоял у него за спиной и не видел лица, только изумление и трепет остальных — первых (возможно, после небесного эмиссара) жителей Арба, увидевших живого пришельца. Насколько можно было судить по затылку и торсу, он принадлежал к той же расе, что девушка в спускаемом аппарате. Под чем-то вроде майки был приклеен полилентой маленький прибор. Ж’вэрн сунул руку под майку, отлепил его и бросил на стол вместе с клубком проводов.

— Я — Жюль Верн Дюран с Латерр — планеты, которую вы знаете как Антаркт. Орхан — с планеты Урнуд, которую вы назвали Пангеей. Вам стоит поместить его в клетку Фарадея, пока…

— Уже сделано, — объявил бодрый голос; в мессалон вошёл раскрасневшийся Лио. — Мы поместили его в отдельную корзину Бакера в буфетной.

И Лио показал ещё один беспроводной передатчик.

— Хорошо придумано, — сказал Жюль Верн Дюран, — но у вас лишь несколько минут. Тех, кто нас слушает, насторожит разрыв связи.

— Мы предупредили сууру Алу, что, возможно, придётся эвакуировать концент, — ответил Лио.

— Это хорошо, — сказал Жюль Верн Дюран, — потому что, с прискорбием должен сообщить, те, кто с Урнуда, представляют для вас опасность.

— И для тех, кто с Латерр, сдаётся, тоже! — Поскольку препты временно не находили слов, Арсибальт, у которого было время подготовиться, взялся поддерживать разговор.

— Верно, — ответил латерранец. — Сразу скажу, что те, кто с Урнуда и Тро — который вы зовёте Диаспом, — согласны между собой и враждебны тем, кто с Фтоса, который вы называете…

— Кватор, методом исключения, — вставил Лодогир.

Я перешёл на такое место, откуда мог видеть Жюля Верна Дюрана, и пережил то же, что остальные несколько секунд назад. Прежде всего в глаза бросались различия, затем сходство, затем вновь различия между латеррской и арбской расами. Ближайшее сравнение, какое я могу придумать — такое чувство испытываешь, глядя на человека, чьи черты немного искажены врождённым дефектом, — но без того нарушения функциональности, которое подразумевает слово «дефект». И, конечно, ни с чем нельзя сравнить то, что мы чувствовали, понимая, что смотрим на пришельца из иного космоса.

— А что вы и ваши собратья-латерранцы? — спросил Лодогир.

— Расколоты между фтосцами и остальными.

— Вы, как я понимаю, на стороне оси Урнуд — Тро? — спросил Лодогир. — Иначе бы вас сюда не отправили.

— Меня отправили сюда, потому что я лучше всего говорю на орте. Я лингвист. Вообще-то младший лингвист. Мне поручили изучать орт в самом начале, когда он считался малозначительным языком. Мне не доверяли — и не без причин. Орхан, как вы правильно угадали, охранник. Он за мной следит. — Жюль Верн Дюран повернулся к Арсибальту. — Вы меня разоблачили. Я не слишком удивлён, но всё же хотел бы узнать — как?

Арсибальт взглянул на меня.

Я сказал:

— Вчера я попробовал вашу пищу. Она прошла через мой пищеварительный тракт, не изменившись.

— Конечно, ведь ваши ферменты на неё не действуют, — сказал Жюль Верн Дюран. — Примите моё восхищение.

Игнета Фораль настолько пришла в себя, что смогла наконец вступить в разговор:

— От имени верховного совета приветствую вас и приношу извинение за то, как обошлись с вами наши юные…

— Хватит. Это то, что вы называете прехнёй. Некогда, — сказал латерранец. — Миссия, порученная мне командованием военной разведки оси Урнуд — Тро — выяснить, правдивы ли легенды об инкантерах и риторах. Ось Урнуд — Тро, которую они, на своём языке, называют Основанием, очень этого боится; обдумывается возможность упреждающего удара. Отсюда мой вчерашний вопрос, невежливость которого я полностью осознаю.

— Как вы попали сюда? — спросил Пафлагон.

— Десантный рейд на концент матарритов. Мы умеем спускать маленькие капсулы, которые не засекаются вашими датчиками. В капсуле были солдаты и несколько гражданских специалистов вроде меня. Солдаты захватили концент. Настоящие матарриты там, они целы, но лишены связи.

— Это крайне агрессивная мера! — возмутилась Игнета Фораль.

— Так справедливо представляется вам, не привыкшим к встречам между разными версиями мира в разных космосах. Но Основание за сотни лет привыкло действовать силой. Когда наши исследователи узнали о матарритах, кто-то заметил, что их одеяния позволят нам замаскированными проникнуть на конвокс. Довольно скоро поступил приказ действовать.

— Как вы путешествуете между космосами? — спросил Пафлагон.

— Времени мало, — сказал Жюль Верн Дюран, — а я не теор. — Он повернулся к сууре Мойре. — Вам, должно быть, известен некий способ думать о гравитации, вероятно, появившийся примерно во времена Предвестий и называемый у нас общей теорией относительности. Он исходит из посылки, что масса-энергия искривляет пространство…

— Геометродинамика! — сказала суура Мойра.

— Если решать уравнения геометродинамики для случая вращающейся вселенной, можно показать, что космический корабль, летя достаточно быстро и достаточно далеко…

— Будет двигаться назад во времени, — закончил Пафлагон. — Да. Это решение нам известно. Впрочем, мы всегда считали его не более чем курьёзом.

— У нас на Латерр его получил наш светитель по имени Гёдель: друг светителя, открывшего геометродинамику. Они были, так сказать, фраа в одном матике. Для нас это решение тоже было скорее курьёзом, хотя бы потому, что сперва неизвестно было, вращается ли наш космос…

— А если не вращается, то решение бесполезно, — сказал Пафлагон.

— В том же институте придумали корабль на атомных бомбах, позволяющий проверить эту теорию.

— Ясно, — сказал Пафлагон. — Значит, Латерр построила такой корабль и…

— Нет, нет! Мы так его и не построили!

— Как и мы, хотя у нас были те же идеи, — вставил Лио.

— Но на Урнуде всё было иначе, — продолжал Жюль Верн Дюран. — У них была геометродинамика. Было решение для вращающейся вселенной. Были космографические свидетельства, что их космос и впрямь вращается. И они придумали корабль на атомных бомбах. Но они и впрямь построили несколько таких кораблей. Их вынудила к этому разрушительная война между двумя блоками наций. Она перекинулась в космос; вся солнечная система стала театром военных действий. Последний и самый большой из кораблей звался «Дабан Урнуд», что значит «Второй Урнуд». Он должен был доставить колонистов в ближайшую звёздную систему всего в четверти светового года от Урнуда. Однако на борту произошёл мятеж. Власть захватили люди, понимавшие теорику, о которой я говорил. Они решили взять новый курс: тот, который приведёт их в прошлое Урнуда, где новое командование корабля надеялось изменить решения, положившие начало войне. Но оказались они не в прошлом Урнуда, а в другом космосе, на орбите планеты, очень напоминающей Урнуд…

— Тро, — сказал Арсибальт.

— Да. Так вселенная защищает себя — не позволяет нарушить причинные связи. Если вы пытаетесь сделать что-то, что даст вам возможность нарушить законы причины и следствия — вернуться в прошлое и убить своего дедушку…

— Вас просто выбрасывает в другую, отдельную причинно-следственную область? Потрясающе! — воскликнул Лодогир.

Латерранец кивнул.

— Вы перескакиваете в совершенно иное повествование, — сказал он, косясь на фраа Джада, — и причинность сохраняется.

— И, сдаётся, сейчас у них это вошло в привычку! — заметил Лодогир.

Жюль Верн Дюран задумался.

— Вы сказали «сейчас», как будто это произошло быстро и легко, но на самом деле между Первым пришествием, когда урнудцы открыли Тро, и Четвёртым, в котором мы все с вами живём, — лежит целая историческая эпоха. Первое пришествие длилось полтора века и оставило Тро в руинах.

— О небо! — воскликнул Лодогир. — Урнудцы и впрямь так ужасны?

— Не совсем. Но это была их первая попытка. Ни урнудцы, ни троанцы не дошли до такого глубокого понимания поликосмизма, как вы. Всё изумляло и потому внушало страх. Урнудцы слишком поспешно ввязались в троанскую политику. Результаты были катастрофические — большей частью по вине самих троанцев. Со временем «Дабан Урнуд» перестроили, чтобы на нём могли жить обе расы, и он отправился во второе межкосмическое путешествие. На Латерр он прибыл через пятьдесят лет после смерти Гёделя.

— Простите, но почему корабль пришлось так сильно перестраивать? — спросила Игнета Фораль.

— Отчасти по причине износа, — сказал Жюль Верн Дюран, — но главным образом — из-за еды. Каждая раса должна сама обеспечивать себя пищей — почему, ясно из опыта, поставленного фраа Эразмасом. — Он сделал паузу и оглядел мессал. — Теперь моя участь — умереть от голода среди изобилия, если ваши дипломаты не убедят командование «Дабан Урнуда» прислать еду, которую я могу переварить.

Трис (она вернулась в начале разговора) с возгласом: «Мы постараемся спасти оставшиеся латерранские припасы!» — выбежала на кухню.

Игнета Фораль сказала:

— Это будет первой темой любых наших дальнейших переговоров с Основанием.

— Спасибо, — ответил латерранец, — ибо для человека моего происхождения не может быть ничего унизительнее голодной смерти.

— Что случилось во Второе пришествие — на Латерр? — спросила суура Мойра.

— Я опущу подробности. Всё было не так плохо, как на Тро. Но в каждом космосе, который они посещают, случаются социальные катаклизмы. Пришествие длится от двадцати до двухсот лет. С вашей помощью или без неё, «Дабан Урнуд» будет полностью перестроен. Ни ваше общественное устройство, ни ваша религия в нынешнем виде не устоят. Будут войны. Когда корабль полетит в новое повествование, часть ваших соотечественников отправится на нём.

— Так, если я правильно понимаю, вы и покинули Латерр? — спросил Лодогир.

— О нет, не я. Мой прадед, — ответил гость. — Моя семья пережила путешествие на Фтос и Третье пришествие. Я родился на Фтосе. Здесь, вероятно, произойдёт нечто похожее.

— Если только, — сказала Игнета Фораль, — против нас не используют Сжигатель планет.

Я ещё только учился читать мимику латерранца, но почти не сомневался, что лицо Жюля Верна Дюрана исказил ужас.

— Это чудовищное оружие изобрели на Урнуде в пору великой войны, хотя, должен сознаться, у нас были сходные планы.

— У нас тоже, — сказала Мойра.

— Понимаете, в сознании каждого урнудца глубоко укоренено подозрение, что с каждым пришествием они попадают в более идеальный мир — более близкий к тому, что вы называете Гилеиным теорическим миром. Некогда пересказывать детали, но мне самому часто думалось, что Урнуд и Тро — менее совершенная версия Латерр, а Фтос для нас то же самое, что мы для Тро. Теперь мы попали в следующий мир, и Основание страшится, что жители Арба обладают качествами и способностями для нас не просто недоступными, но и непостижимыми. Оно крайне чутко относится ко всему, что представляется такими качествами…

— Отсюда высадка десанта и смелая военная хитрость, чтобы разузнать про инкантеров, — сказал Лодогир.

— И риторов, — напомнил ему Пафлагон.

Мойра рассмеялась:

— Снова политика Третьего разорения! Только бесконечно более опасная.

— И ваша… наша беда, что их не разубедить никакими силами, — сказал Жюль Верн Дюран.

— Быстро: Атамант и медная чаша? — спросил Лодогир.

— Был такой латерранский философ Эдмунд Гуссерль; он держал у себя на столе медную пепельницу, о которой упоминает в своём трактате, — сказал латерранец. Если я правильно прочёл выражение его лица, он немного смутился. — Я сильно приукрасил историю. Рассказ об исчезнувшей царапине, разумеется, придуман от начала до конца, чтобы вытянуть из вас, существуют ли на Арбе люди с такими же способностями.

— Как вы думаете, сработала ли уловка? — спросила Игнета Фораль.

— Ваша реакция ещё больше насторожила моё начальство. Мне приказали сегодня действовать более настойчиво.

— Но решение пока не принято.

— Я уверен, что они приняли его сейчас.

Пол у нас под ногами заходил ходуном, воздух наполнился пылью. В наступившей тишине прозвучала серия взрывов. Я успел насчитать двадцать. Это длилось примерно четверть минуты. Лио объявил:

— Не пугайтесь. Всё идёт по плану. Мы взорвали заряды под несколькими секциями внешней стены, чтобы все могли быстро покинуть концент, не создавая давку в дневных воротах. Эвакуация началась. Посмотрите на бирки.

Я вытащил свою из-под складок стлы. На бирке, как на экране картаблы, горела цветная карта окрестностей. Мой путь эвакуации отмечала красная линия. Поверх было схематическое изображение рюкзака с мигающим вопросительным знаком.

Препты сделали решающий шаг — отодвинулись от стола. Они глядели на свои бирки и обменивались замечаниями. Лио запрыгнул на стол и громко топнул ногой. Все подняли глаза.

— Хватит разговаривать! — потребовал он.

— Но… — начал Лодогир.

— Ни слова. Вперёд!

Я никогда не слышал, чтобы Лио говорил таким голосом, но слышал нечто подобное на улицах Махща. Значит, Лио упражнял не только тело, но и голос: учился у долистов использовать его в качестве оружия. Препты вереницей потянулись к парадной двери, на ходу закидывая на спину рюкзаки. Я бочком протиснулся мимо них в коридор, поднял свой рюкзак и снова взглянул на бирку. Картинка с вопросительным знаком исчезла. Я вошёл в кухню. Трис и Лио помогали Жюлю Верну Дюрану укладывать остатки его еды в мешки и корзины.

Я вышел через заднюю дверь Аврахонова владения на улицу, где полным ходом шла эвакуация древнего концента Тредегар.

Тысячами футов выше на кровли милленарского матика садились воздухолёты.



Вся эта система с бирками и рюкзаками казалась мне и многим из тех, с кем я говорил, оскорбительной, как будто концент — летний лагерь для пятилетних детей. Однако за пятнадцатиминутную пробежку по Тредегару я оценил её разумность. Всякий, даже самый элементарный план ведёт к грандиозной неразберихе, когда тысячи людей пытаются осуществить его одновременно. Темнота возводит количество неразберихи в квадрат, спешка — в куб. Люди, потерявшие бирки или рюкзаки, метались в большей или меньшей панике, но в основном они стягивались к грузовикам с репродукторами, из которых неслось: «Если вы потеряли бирку или рюкзак, идите сюда!» Кто-то подвернул ногу, кто-то задыхался, кому-то стало плохо с сердцем — к ним бежали военные медики. Прасуур и прафраа, не поспевавших за остальными, подхватывали на закорки фиды. Зачарованные своими бирками люди с грохотом сталкивались, падали, разбивали носы, ругались, кто виноват. Я раза два останавливался возле пострадавших, но медики работали на удивление чётко и довольно грубо советовали мне не путаться под ногами. Во всём чувствовался Алин почерк. Убедившись, что эвакуация в целом идёт нормально, я прибавил темп и побежал через рощу страничных деревьев в густой кроне листьев, которые уже никто не соберёт, к пролому в древней стене. Пролом был завален щебнем. В свете направленных со стороны экстрамуроса прожекторов пыльный воздух светился белесовато-голубым заревом, по земле метались длинные тени инаков, перебиравшихся через груду щебня. Солдаты освещали фонариками опасные места и резкими голосами давали указания тем, кто спотыкался или замирал в нерешительности. Красная линия на моей бирке вела через брешь, и я направился туда, стараясь не думать, сколько веков простояли камни, по которым я ступаю, и не вспоминать про инаков, вытесавших их и пригнавших один к другому.

За стеной начиналась открытая полоса, служившая местным парком. Сегодня она превратилась в стоянку для военных грузотонов: обычных бортовых машин, на которые установили брезентовые тенты. Сперва я видел только ближайшие к пролому, потому что их окружал ореол света, однако бирка требовала идти дальше. Углубившись во тьму, я понял, что грузотоны разбросаны на площади примерно в квадратную милю. Я слышал, как работают на холостом ходу их двигатели, видел холодное мерцание светоносов, сфер в руках у спешащих инаков, приборных панелей, отражённых в глазах водителей. В самих машинах все огни были потушены.

Что-то нагнало меня, разделилось и пронеслось дальше. Я скорее почувствовал его, чем услышал — взвод долистов в чёрных стлах, бесшумно пробежавший во тьме.

Несколько минут я бежал трусцой, часто петляя, потому что бирка направляла меня прямиком через стоящие грузовики. Я увидел справа ещё один пролом со своею горою света, потом, за поворотом стены, следующий. Оттуда по-прежнему лился поток инаков, поэтому у меня не было ощущения, что я последний. То тут, то там одинокий инак приближался к откинутому заднему борту грузотона, переводил взгляд с него на свою бирку, и на освещенном экраном лице крепла уверенность: «Да, мне сюда». Из темноты высовывались руки, помогая ему забраться в кузов, слышались приветственные возгласы. Все были странно веселы — в отличие от меня и немногих остальных инаки не знали, во что мы ввязываемся.

Красная линия вывела меня за последний из припаркованных грузотонов. Оставалась только одна машина, способная вместить ощутимых размеров ячейку: автобус, обклеенный яркими фототипиями ликующих игроков. Видимо, его реквизировали в казино. Я не мог поверить, что мне туда, но всякий раз, как я пытался обойти автобус, красная линия упрямо перестраивалась к нему. Так что я подошёл к боковой двери и заглянул внутрь. Там сидел водитель в военной форме, освещённый экраном своей жужулы.

— Эразмас из Эдхара? — сказал он, видимо, прочитав сигнал от моей бирки.

— Да.

— Приветствую тебя в ячейке триста семнадцать. — Водитель движением головы показал, чтобы я забирался внутрь. — Шестеро на месте, пятерых ждём, — пробормотал он, когда я проходил мимо него. — Рюкзак положишь на сиденье рядом с собой. Быстрей, быстрей.

В центральном проходе и на нижней стороне багажных полок была наклеена фосфоресцирующая лента, тускло освещавшая сиденья и людей на них. Первые два ряда занимали военные с жужулами, видимо офицеры. Через несколько пустых рядов я увидел знакомое лицо — Самманна, — освещённое, как всегда, его супержужулой. Однако вместо того, чтобы по обыкновению ухмыльнуться, он только стрельнул глазами назад.

В темноте за ним я разглядел несколько рядов кресел: рядом с каждым рюкзаком сосредоточенно склонилась бритая голова.

Я остановился так резко, что инерция рюкзака чуть не сбила меня с ног. В голове пронеслось: «Идиот, ты впёрся не в тот автобус!» — а ноги хотели сами повернуть к выходу, пока водитель не закрыл дверь и не тронулся.

Тут я вспомнил, что он приветствовал меня по имени и велел заходить внутрь.

Я взглянул на Самманна. Он принял тот мученический вид, который только ита умеют изобразить по-настоящему, и пожал плечами.

Я бросил рюкзак на свободный ряд и сел, но прежде оглядел долистов. Это были фраа Оза, пе-эр, суура Вай — та, что зашивала меня леской, суура Эзма, выплясывавшая на площади Махща перед снайпером, и фраа Грато, своим телом заслонивший меня от вожака гытосов и позже его обезоруживший.

Некоторое время я сидел неподвижно, гадая, как подготовиться к тому, что нам предстоит, и желая, чтобы оно просто началось без всякой подготовки.

Следующим в автобус вошёл Джезри. Он увидел то же, что и я, и на его лице отразились сходные чувства, хоть и не такие сильные. Он уже пережил нечто подобное, когда его выбрали для полёта в космос, так что ему было не привыкать. Проходя мимо, он хлопнул меня по плечу.

— Рад, что мы вместе, мой фраа, — сказал он. — Лучшей компании, чтобы отправиться на тот свет, я бы и пожелать не мог.

Мне вспомнился наш разговор во время аперта.

— Ты получил, что хотел.

— Даже с избытком, — ответил он, плюхаясь на сиденье через проход от меня.

Через несколько минут к нам присоединился фраа Джад. Он сел один сразу за офицерами и кивнул мне. Я кивнул в ответ. Чуть позже долисты один за другим подошли к нему и засвидетельствовали своё почтение.

Вошли два ита — сперва девушка, потом парень. Они минут пять стояли рядом с Самманном, диктуя друг другу какие-то числа. Я уже думал, что у нас в ячейке будет три ита, но тут они вышли, и больше мы их не видели.

Фраа Арсибальт полминуты стоял в проходе рядом с водителем и размышлял, не броситься ли ему наутёк. Затем глубоко вдохнул, как будто хотел вобрать весь воздух в автобусе, решительно прошёл вдоль кресел и сел рядом с Джезри.

— Кому в этой истории положен именной витраж, так это мне, — сказал он.

— Может быть, твоим именем назовут орден или концент, — предположил я.

— Да, если к окончанию Пришествия они ещё будут существовать.

— Брось, мы — Гилеин теорический мир этих пришельцев! — воскликнул я. — Как они могут нас уничтожить?

— Сделав так, чтобы мы себя сами уничтожили.

— Поздравляю, — сказал Джезри. — Ты, Арсибальт, только что назначил себя штатным идеологом ячейки номер триста семнадцать.

Джезри не понял некоторых наших с Арсибальтом фраз, и мы принялись объяснять, что произошло на мессале. В середине рассказа по ступеням поднялся Жюль Верн Дюран, обвешанный сумками, бутылями и корзинами. Его наверняка приписали к нашей ячейке в последний момент — такого Ала предусмотреть не могла. С минуту он затравленно озирался, потом — если я правильно прочёл выражение его лица — заметно повеселел.

— Человек, чьё имя я ношу, был бы невероятно горд! — Латерранец двинулся по проходу, представляясь Жюлем каждому члену ячейки триста семнадцать по очереди. — Я буду счастлив умереть от голода рядом с такими достойными людьми!

— Видать, этого пришельца назвали в честь кого-то и впрямь выдающегося, — пробормотал Джезри, когда Жюль отошёл на пару рядов.

— Друг мой, в предстоящих нам приключениях я расскажу вам про него всё! — воскликнул Жюль, расслышавший слова Джезри; судя по всему, латерранец обладал незаурядным слухом.

— Десять на месте, одного ждём, — крикнул водитель кому-то, очевидно, стоящему у ступеней.

— Отлично! — произнёс знакомый голос. — Трогаемся!

Лио запрыгнул в автобус, дверь с шипением закрылась, и мы тронулись. Лио, как перед ним Жюль, пошёл между рядами; он каким-то образом ухитрялся сохранять равновесие, несмотря на то, что автобус подпрыгивал на кочках. Незнакомым он пожимал руку, членов старой эдхарской команды обнял так, что хрустнули кости, долистам поклонился. Однако я заметил, что даже фраа Оза склонился перед Лио ниже и официальнее, чем Лио перед ним. Это был первый намёк, что Лио — руководитель нашей ячейки.

Через двадцать минут мы были на аэродроме. Эскорт военных машин позволил нам домчаться туда без задержки. Нам не пришлось покупать билеты и проходить досмотр: автобус проехал через охраняемые ворота прямо на поле и остановился рядом с военным воздухолётом, способным перевозить практически что угодно, но сегодня приспособленном для пассажиров. Офицеры на передних сиденьях оказались его экипажем. Мы прошли десять шагов и по приставному эскалатору поднялись в салон. Я не радовался. Не горевал. А главное — нисколько не удивлялся. Я отчётливо видел Алину логику: как только она внутренне приняла своё «ужасное решение», остался один путь: довести его до конца. Собрать всех самых близких людей вместе. Для неё риск увеличивался — риск до конца жизни винить себя в нашей гибели. Однако для каждого из нас по отдельности риск уменьшался, потому что мы могли помогать друг другу. А если мы и погибнем, то в хорошей компании.

— Есть ли способ отправить сообщение сууре Але? — спросил я Самманна после того, как все расселись и моторы взревели, заглушая интонации моего голоса. — Я хочу передать, что она была права.

— Запросто, — ответил Самманн. — Ещё что-нибудь — раз уж я всё равно буду открывать канал?

Я задумался. Хотелось — и даже нужно было — сказать очень многое.

— Канал приватный? — спросил я.

— Не глупи.

— Тогда больше ничего.

Самманн пожал плечами и повернулся к жужуле. Воздухолёт рванул вперёд. Я плюхнулся на сиденье, нащупал холодную пряжку и пристегнул ремень.

ЧАСТЬ 11. Пришествие


Теглон, исключительно сложная геометрическая задача, над которой бились многие поколения теоров в Орифене и позже по всему Арбу. Цель — замостить правильный десятиугольник набором из плиток семи различных форм в соответствии с определёнными правилами.
«Словарь», 4-е издание, 3000 год от РК.


Не знаю, спал ли я, но если спал, то разбудил меня красный свет. Не холодный алый, как у аварийной сигнализации, а тёплый, розовато-оранжевый, рассеянный. Он проникал в иллюминаторы: редкие и маленькие. Я отстегнул ремень и на ватных ногах (они затекли от неудобной позы) проковылял к ближайшему. Мне предстал впечатляющий рассвет над заснеженной местностью, похожей на ту, которую я пересёк на санях.

В первый миг я спросонья вообразил, что мы возвращаемся на Экбу, но не сумел отыскать знакомые хребты и ледники. Я привычно взглянул на Самманна, надеясь, что он сверится с картой. Однако Самманн был занят. Он сидел рядом с Жюлем Верном Дюраном; на обоих были наушники. Самманн просто слушал, Жюль то слушал, то говорил, но говорил больше. Иногда он что-то рисовал на Самманновой жужуле, и Самманн отправлял изображение.

Меня разобрала злость. Присутствие латерранца в ячейке номер 317 было чем-то вроде медали, которой нас наградили. С ним мы получили возможность узнать и сделать больше других. На что я не подписывался, так это на беспроводной доступ в авосеть, по которому любой бонза может выкачать из Жюля что пожелает. Так в нём ничего ценного не останется! Из-за гула моторов я не мог разобрать ни слова, но видел, что Жюль говорит уже давно, что он устал, подыскивает слова, возвращается к началу фразы, чтобы поправить согласование. Орт чудовищно труден; просто чудо, что Жюль так хорошо его освоил за каких-то два года (столько, по нашим прикидкам, Геометры получали сигналы с Арба). Либо латерранцы гораздо умнее нас, либо Жюль феноменально одарён.

Арсибальт не спал и расхаживал по проходу между креслами. Сейчас он подошёл ко мне. Мы начали перекрикиваться и вскоре общими усилиями сообразили, что летим по более восточному меридиану, чем тот, на котором лежит Экба. Догадка подтвердилась, когда льды и тундру сменила более умеренная зона; лесов здесь было много, городов — мало.

Неудивительно, что многие не спешили просыпаться: мы пролетели больше шести часовых поясов. Я думал, будто проспал всю ночь, а на самом деле даже не вздремнул толком.

Лио сидел один на первом ряду и делал попытки сдружиться с армейского вида жужулой. Увидев, что он её отложил, я подошёл и сел рядом.

— Заглушили, — объяснил Лио.

Я обернулся на Самманна и Жюля. Они снимали наушники. Самманн, поймав мой взгляд, с досадой развёл руками. А вот Жюль, похоже, радовался, что их отрезало от авоськи; он тяжело осел в кресле, закрыл глаза и принялся массировать сперва лицо, затем голову.

Я снова повернулся к Лио.

— Можно было это предвидеть.

Однако Лио впал в очередной транс и не воспринимал слов. Я схватил жужулу, шлёпнул его ею по плечу, развёл руками и отбросил жужулу в сторону. Лио некоторое время озадаченно смотрел на меня, потом улыбнулся.

— Ита наверняка поддерживают авосеть по наземным каналам и всему такому, — сказал он. — Мы снова подключимся, как только сядем.

— Какие у тебя приказы? — спросил я.

— Залечь. Что мы сейчас и делаем. И остальные ячейки тоже.

— А что потом?

— Там, куда мы летим, установлено оборудование. Мы должны его освоить.

— Что за оборудование?

— Не знаю, но вот тебе намёк: за обучение отвечает Джезри.

Я глянул на Джезри, который захватил целый ряд и, соорудив вокруг себя что-то вроде амфитеатра из документов, напряжённо их штудировал. Я по опыту знал, что когда он в таком состоянии, его лучше не отвлекать.

— Мы отправляемся в космос, — заключил я.

— Ну, — сказал Лио, — вот тут-то и проблема.

Я решил воспользоваться гулом моторов и тем, что связь не работает.

— Есть ли новости о Всеобщих уничтожителях?