— Ты использовал меня, — сказала Вилла.

Четыре девочки

— Нет, ты не права…

Карла, Йоланда, Сандра, София

Мать по-прежнему называет их четырьмя девочками, хотя младшей уже двадцать шесть, а старшей в будущем месяце стукнет тридцать один. Она всегда их так называла, сколько они себя помнят, а воспоминания старшей начинаются с того дня, как родилась четвертая сестренка. До этого мать, должно быть, называла их тремя девочками, а еще раньше – двумя, но даже старшая, когда-то единственная, дочь не помнит, чтобы мать называла их как-то иначе.

— Ты обманул меня. Не сдержал обещания, которое дал мне и всему городу.

Мать одевала их в такую же одежду, какую носила сама, только поменьше размером и других цветов, поэтому муж иногда в шутку называл их пятью девочками. Никто точно не знал, испытывал ли отец в глубине души тайное разочарование оттого, что так и не зачал сына, потому что он вечно хвастался: «От хороших быков рождаются коровы». Мать гладила его по плечу, а четыре девочки прыгали, скакали, хихикали и носились рядом голубовато-розовато-желто-белым вихрем, и незнакомцы пересчитывали их:

Она не хныкала и даже не плакала, просто слезы против ее воли текли по щекам. Джей-Джей поднял руку и осторожно прикоснулся к ее плечу. Вилла вздрогнула и сбросила его руку.

– Одна, две, три, четыре девочки! И ни одного сына?

— Неужели ты думаешь, что я хотел, чтобы все так получилось? — взмолился Джей-Джей. — Я и молчал вчера лишь потому, что не знал, как сказать тебе об этом. Я надеялся на чудо. Вдруг начальство передумает, и с утра…

– Нет, – виновато отвечала мать. – Только четыре девочки.

У каждой из четырех девочек были одинаковые выходное платье, школьная форма, нижнее белье, зубная щетка, покрывало, ночная сорочка, пластиковый стаканчик, полотенце и набор из щетки и расчески, только первая девочка расчесывалась в желтом, вторая садилась в школьный автобус в голубом, третья спала в розовом, а новорожденная малышка делала все что пожелает в белом. С возрастом младшая начала с завистью поглядывать на розовое. Мать попыталась убедить третью дочь, что самый лучший цвет – это белый, а ее младшая сестренка хочет розовое только потому, что еще совсем крошка и ничего не понимает, но третья дочь была умна и не поддалась на уловку. Она всегда считала, что ей повезло больше всех, потому что розовый – настоящий девчачий цвет. «Вы, девочки, с ума меня сведете!» – говорила мать, но дочки давно привыкли к ее пустым угрозам.

Они выехали из города по шоссе 8. Двухполосная дорога была абсолютно пуста. Вилла резко затормозила перед небольшим зданием, выстроенным из серых шлакобетонных блоков. Табличка над входом гласила: «Ветеринарная клиника». Машина замерла на месте, и Вилла объявила:

Мать разработала цветовую систему, чтобы сэкономить время. Четыре девочки были почти погодками, и она не могла потакать их индивидуальности, охотясь то за красной ковбойской рубашкой, когда третья дочь превратилась в пацанку, то за мексиканской крестьянской блузой, когда старшая начала проявлять свои латиноамериканские корни. Став женщинами, четыре девочки критиковали материнскую практичность. Малышка заявляла, что вся эта цветовая система отдает конвейерной ментальностью. Старшая – детский психолог – осудила мать в своей автобиографической научной статье «Я тоже прошла через это», утверждая, что цветовая система ослабила способность четырех девочек к дифференциации идентичности и навеки обрекла их на размытые личностные границы. А еще она намекала, что у матери легкая анальная фиксация.

— Все, приехали. Тебе сюда.

Мать не понимала всех этих психологических терминов, зато прекрасно уловила критические нотки. Когда в следующий раз четыре девочки собрались вместе, она воспользовалась моментом и всплакнула, заявив, что делала ради девочек все, что было в ее силах. Все четыре дочери похвалили мать за прекрасное воспитание близких по возрасту дочерей и подлили в бокалы родителей вина. Отец погладил жену по плечу и глухо произнес: «У хороших коров рождаются коровы», и мать рассказала свою любимую историю про старшую дочь Карлу.

Несмотря на то что она часто путалась в их именах или ласково называла всех дочек «милая», перемешивала их дни рождения и профессии и иногда забывала, кто чей парень или муж, о каждой из девочек у нее была своя история, которую она любила рассказывать по особым случаям. В последний раз она смаковала любимую историю о старшей дочери, когда Карла вышла замуж. Стоило музыкальному ансамблю сделать небольшой перерыв, как перебравшая шампанского мать выхватила микрофон и поведала свадебным гостям историю о красных кедах. Позже, хорошенько всплакнув за праздничным столом, она повторила историю. Разумеется, Карла знала ее наизусть и даже проанализировала на предмет неразрешенных детских проблем вместе с мужем-психоаналитиком. Тем не менее она никогда не уставала от нее, потому что это была ее история, и всякий раз, когда мать рассказывала ее, Карла чувствовала себя любимицей.

— Вилла, пожалуйста, пойми меня…

– Вы, конечно, знаете историю про красные кеды? – обратилась женщина ко всем собравшимся.

— Убирайся.

– О нет, – застонала вторая дочь. – Сколько можно…

Она даже не посмотрела на него. Джей-Джей открыл дверцу пикапа и чуть не вывалился на землю. Он стоял на асфальте и смотрел вслед удаляющейся машине.

Карла испепелила ее взглядом.

— Вилла! — прокричал он в отчаянии во весь голос.

– Сколько негатива, – она кивнула своему мужу, словно в подтверждение чего-то, что они уже обсуждали.

Машина лишь прибавила скорость, и у Джей-Джея впервые в жизни заболело сердце. Заболело сильнее, чем сломанный нос.

– Вы только послушайте этот жаргон, – парировала вторая дочь, закатив глаза.

– Послушайте меня. – Мать сделала глоток вина и слишком резко поставила бокал, обрызгав себе ладонь. Она подняла глаза к потолку, словно перенесясь назад, в то время, когда они жили на Острове. Ох уж эти ливни! Протечки, протечки – ни одна крыша не выдерживала сезона дождей. – Вам же известно, что когда мы только поженились, то были очень-очень бедны? – Отец кивнул, он помнил это. – А ваша сестра… – истории всегда рассказывались так, словно дочери, о которой шла речь, не было рядом, – ваша сестра хотела новые кеды. Она круглые сутки сводила меня с ума: «Хочу кеды, хочу кеды!» В общем, какие тут кеды, если мы не могли свести концы с концами! Знали бы вы, девочки, через что мы прошли в те дни. Словами не описать. Четыре – то есть нет, тогда вас было три – три девочки и никакого дохода…



– Ну, – встрял отец, – я работал.

– Ваш отец работал. – Мать нахмурилась. Она терпеть не могла, когда ее рассказ прерывали. – Но его мизерной зарплаты едва хватало на аренду. – Отец нахмурился. – Нам помогал мой отец… – доверительно сообщила мать.

Висевший на стене плакат с петухами в красках расписывал основные признаки респираторных заболеваний, свойственные домашней птице. Другой образец наглядного справочного материала содержал не менее важную для Джей-Джея информацию о пяти признаках, по которым можно безошибочно определить появление грыжи у крупного рогатого скота. Приемная ветеринара представляла собой довольно просторное помещение, стены и пол которого были выложены белой кафельной плиткой. Посреди комнаты стоял высокий стол из нержавеющей стали.

– Это была всего лишь ссуда, – объяснил отец своему зятю. – Я вернул все до последнего гроша.

– Это была всего лишь ссуда, – продолжала мать. – Короче говоря, у нас не было денег даже на такую маленькую роскошь, как кеды. Но она круглые сутки сводила меня с ума: «Хочу кеды, хочу кеды!»

Мать была хорошей пародисткой, и все смеялись, попивая вино. Муж Карлы медленными, чувственными движениями помассировал ей шею.

Джей-Джей сел на холодную столешницу: для этого ему пришлось подпрыгнуть, и теперь его ноги болтались в воздухе, не доставая до пола. На докторе Нуджине был по-больничному стерильный белый халат. На шее у него висел вполне обычный на вид стетоскоп.

– Но Господь милостив и всегда помогает. – Не будучи особенно религиозной, мать любила, чтобы в ее сюжетах проглядывало божественное провидение. – По чистой случайности по соседству с нами жила очень милая дама с дочкой, которая была чуть постарше Карлы и несколько крупнее…

– Намного крупнее. – Отец раздул щеки и состроил забавную рожицу, чтобы показать насколько.

— Если бы мы имели дело с переломом коровьего носа, — изрек доктор Нуджин, завершив первичный осмотр, — я бы, наверное, поступил вот так. — С этими словами он аккуратно положил свои здоровенные ладони на лицо Джей-Джея, прикрыв таким образом ему глаза. — Корове, наверное, было бы больно, но, выбирая из двух зол меньшее…

– Нью-йоркская бабушка этой девочки прислала ей на день рождения кеды, не подозревая, что девочка сильно выросла и эти маленькие кеды будут ей малы.

Отец продолжал сидеть с раздутыми щеками, потому что третья дочь принималась хихикать при каждом взгляде на него. Она никогда не умела пить.

Резким, явно отработанным движением он изо всех сил крутанул нос пациента в сторону, одновременно вытягивая его вниз.

Мать подождала, пока дочь возьмет себя в руки, и бросила отрезвляющий взгляд на отца.

– И вот эта милая дама предложила мне кеды, потому что знала, как Карла изводила меня. И знаете что? – Стол выжидал, предоставляя матери удовольствие ответить на собственный вопрос. – Они пришлись ей точь-в-точь впору. Господь усмотрит[28], – повторила мать, кивая. – Но сеньориту мисс Карлу не устраивали белые кеды. Она хотела красные, и только красные. – Мать закатила глаза, прямо как вторая дочь закатывала глаза на старшую. – Вы можете в это поверить?

Джон Смит издал истошный вопль, заглушивший все звуки как в самой клинике, так и в примыкающих к ней загонах и вольерах для животных, находящихся на излечении и карантине. Судя по тому, что ни одна скотина и ухом не повела, можно было предположить, что подобные экзекуции здесь были не редки.

– Ага, – сказала вторая дочь. – Я могу в это поверить.

— Ну вот, — удовлетворенно сообщил доктор Нуджин, — будь это коровий нос, я бы сказал, что он выправлен и поставлен на место.

– Какие мы враждебные, – парировала Карла. Муж прошептал что-то ей на ухо. Оба рассмеялись.

– Дайте мне закончить, – попросила мать, предчувствуя ссору.

«Будь это коровий нос…»

Младшая дочь встала и подлила всем вина. Третья дочь перевернула свой бокал вверх ножкой и без особого воодушевления захихикала, когда отец специально для нее снова раздул щеки. Ее собственные щеки побледнели, а веки стали тяжелыми; она подперла голову рукой. Однако мать была слишком поглощена рассказом, чтобы просить ее убрать локоть со стола.

Джей-Джей даже боялся подумать о том, как он будет выглядеть, когда спадет опухоль. У него были веские причины опасаться, что этот обонятельный аппарат, некогда способный уловить экзотический аромат печеного бедуинского верблюда, никогда больше не сможет функционировать должным образом. Его безупречно симметричный нос!

– Я сказала вашей сестре: «Или белые кеды, или никаких!» Тогда наша Карла разъярилась, швырнула их через всю комнату и завопила: «Красные кеды, красные кеды!»

— Как насчет болеутоляющих? — превозмогая боль, осведомился Джей-Джей.

Четыре девочки заерзали на стульях: им не терпелось добраться до конца истории. Муж Карлы ласково погладил ее плечо, словно ласкал грудь.

— Ну… — Доктор на несколько секунд задумался и как-то неуверенно стал теребить свою бороду. — Предположим, корова со сломанным носом принимала бы — разумеется, по моему предписанию — фенилбутазон. Проблема, пожалуй, заключается в одном — в дозировке. Очень уж большие таблетки делают для крупного рогатого скота.

Мать торопливо закончила:

Ветеринар заглянул в стоявший у стены шкафчик и вытащил из него здоровенную пилюлю, размером едва ли не с сардельку.

– Так вот, приходит ваш отец, избаловавший вас всех до безобразия. – Отец улыбнулся со своего места во главе стола. – Спасает кеды и тайком шепчет Карлите, что она получит свои ненаглядные красные кеды, раз ей так хочется. А потом я нахожу их на полу в ванной: эти двое перекрасили кеды моим красным лаком для ногтей!

— Давайте прикинем. На первый взгляд по весу вы тянете примерно на пятую часть коровы. Если хотите вычислить более точную пропорцию, то считайте сами.

– За мами, – смущенно произнес отец, поднимая свой бокал. – И за красные кеды, – добавил он.

Комната загудела от смеха. Дочери подняли бокалы.

Джей-Джей понял, что с такой болью в лобной и лицевой части черепа ни о каких точных расчетах речи быть не может. Пришлось согласиться с предложенной ветеринаром приблизительной дозировкой.

Теперь, во всяком случае, я не стану говорить о прошлом — даже о ближайшем. Я напишу только о грядущей поездке.

– За красные кеды.

— Через несколько недель все как рукой снимет, — донесся сквозь пелену боли голос доктора. — Впрочем, должен вам сообщить, что та корова, о которой шла речь выше, еще некоторое время после выздоровления вряд ли могла обоснованно претендовать на участие в конкурсах красоты.

Я опять увиделся с Доменико. Он пришел навестить своего заказчика, а так как Грегорио не было дома, за столом вместе с ним сидел я. Сначала мы перебирали наши общие воспоминания — ту январскую ночь, когда меня, дрожащего от холода и страха, принесли на борт его судна в завязанном мешке, а в итоге — привезли в Геную.

– Классика, – сказал психоаналитик, подмигнув жене.

Джей-Джей с ужасом посмотрел в зеркало. Он с трудом узнал себя. Его глаза превратились в две узкие щелки, вокруг которых расплылись огромные черно-синие круги.

Снова Генуя. После унижений, пережитых мной на Хиосе, я ждал смерти, но вместо этого очутился в Генуе.

– Не какие-нибудь, а красные, – добавила Карла с нажимом на последнее слово и покачала головой.

— Спасибо, док, — сказал Джей-Джей гнусавым из-за вмятого в череп носа голосом.

И после лондонского пожара — в Генуе. Всякий раз я вновь оказываюсь здесь, как в той флорентийской игре, в которой проигравшие всегда возвращаются на первую клетку…

– Господи Иисусе! – застонала вторая дочь.

Он слез с железного стола, зажал в руке огромную таблетку и молча пошел к выходу. По дороге из ветеринарной лечебницы в город облаять его посчитала своим долгом каждая собака. Ни одна машина не притормозила, чтобы предложить помощь или подбросить до мотеля. Наоборот, Джей-Джею казалось, что местные водители его демонстративно объезжают и лишь прибавляют скорость.

– Господь усмотрит, – изрекла мать.

Во время нашего разговора с Доменико я почувствовал, что капитан-контрабандист испытывает ко мне безграничное уважение, которое показалось мне чрезмерным. Причина была в том, что я рискнул жизнью ради любви к женщине, тогда как он сам и его люди тоже играли со смертью в каждом плавании, но делали это только ради добычи.

На углу Центральной и Четвертой улиц он остановился и осторожно прикоснулся к носу. Было больно, но эту боль Джей-Джей считал вполне заслуженной. Она была наказанием за те страдания и мучения, которые он причинил другим людям.

– Красные кеды, – повторил отец, пытаясь вызвать новый приступ смеха. Но все уже устали, а третья дочь даже заявила, что ее сейчас вырвет.

В его голове вдруг послышался голос отца: «Иди по жизни прямо, сынок. Выбери себе дорогу и с нее не сворачивай. Не прыгай из стороны в сторону. Держись своей полосы». Впервые в жизни он ослушался отцовского завета и, съехав со своей полосы, тотчас же стал виновником серьезной аварии, в которую из-за него попали сразу несколько машин. Ну как, как получилось, что, сам того не желая, он сумел безнадежно все испортить?



Он спросил, есть ли у меня какие-нибудь сведения о моей подруге, по-прежнему ли она пленница и не потерял ли я еще надежду однажды вновь ее увидеть. Я поклялся, что думаю о ней день и ночь, и где бы я ни был — в Генуе, в Лондоне, в Париже или на море, — я никогда не отказывался от мысли вырвать ее из рук ее гонителя.

Йоланда, третья из четырех дочерей, стала школьной учительницей, хотя и не специально. Первые несколько лет после магистратуры она указывала себя в опросниках и налоговых декларациях как поэтессу, а позже – как «писательницу/учительницу». Наконец, осознав, что за много лет ничего толком не написала, она объявила семье, что уходит из поэзии.

Простит ли он себя когда-нибудь, сможет ли искупить свою вину?

— Как ты надеешься этого достичь?

Втайне мать была разочарована, поскольку всегда мечтала, чтобы Йо прославилась. Ее история о третьей дочери лишилась прелестной пророческой концовки: «И она, разумеется, стала поэтессой». Тем не менее мать попыталась убедить дочь, что лучше быть счастливой и неизвестной, чем знаменитой и несчастной. Как и во времена своего детства, когда мать заверяла ее, что белый цвет лучше розового, Йоланда не слишком ей верила.

Ответ вырвался у меня прежде, чем я успел подумать:

Настало время уезжать из этого захолустья, из этого забытого богом места, где небо чаще бывает серым, чем голубым, и где дуют сильные, сбивающие с ног ветры. Джей-Джей окинул взглядом так внезапно опустевшую главную улицу. Все флаги и рекламные растяжки были уже сняты, сувенирные прилавки убраны с тротуаров. На какое-то мгновение Супериор ощутил себя большим и знаменитым городом, но теперь все возвращалось обратно, к привычной, неторопливой жизни. Все было как раньше — и все же неуловимо изменилось.

Прежде мать ходила на ее поэтические чтения и сидела в первом ряду, подскакивая с бурными рукоплесканиями после каждого стихотворения. Йоланде было так неловко, что она пыталась скрыть эти встречи от матери, но та всегда каким-то образом о них узнавала и занимала обычное место в середине первого ряда. Даже если она вела себя прилично, Йоланда смущалась одного ее присутствия. Ведь она часто читала стихи, адресованные любовникам, и сонеты, действие которых происходило в спальнях; она знала, что ее мать не верит в секс для девушек. Но та словно не обращала внимания на темы стихов дочери, а если и обращала, то все объясняла богатым воображением Йойо.

— Я снова поеду с тобой, ты высадишь меня на то же место, где когда-то подобрал, и я постараюсь поговорить с ней…

ГЛАВА 17

– Она всегда отличалась богатым воображением, – доверительно сообщала мать всем, кто сидел поблизости.

— Я снимаюсь с якоря через три дня. Если твои намерения не изменились, знай, что ты всегда желанный гость на моей посудине и я сделаю все, чтобы тебе помочь.

Уолли проснулся еще до первых петухов. Наскоро надев комбинезон, он сразу направился к своему амбару. Он не стал тратить время на то, чтобы разглядывать вытоптанное поле вокруг фермы. По правде говоря, он был даже рад тому, что все эти павильоны и палатки наконец разобрали и что больше никто не следит за каждым его шагом. «От этих журналистов все равно одни неприятности, — подумал он. — Только пачкают все». Вспоминать о них, да и вообще оглядываться назад у Уолли не было ни времени, ни желания.

На последних поэтических чтениях, в которых Йоланда участвовала после долгого перерыва, рядом с матерью сидел ее любовник. Мать понятия не имела, что этот красивый седеющий профессор знаком с ее дочерью, и решила, что он просто интересуется ее стихами.

Так как я начал лепетать слова благодарности, он стал преуменьшать свои заслуги.

Ему предстояла серьезная работа.

– Из всех четырех девочек, – поведала она мужчине, – Йо всегда любила поэзию. Йо – это прозвище, – пояснила она. – Она жалуется, что ее не называют полным именем, но, когда у вас четыре дочери, приходится срезать углы. Только представьте, четыре девочки!

— В любом случае, если турки в один прекрасный день решат наложить на меня лапу, меня вздернут на кол. Из-за мастикса, который я краду у них целых двадцать лет, презирая все законы. Помогу я тебе или нет, это ничего не изменит, я не дождусь ни их милосердия, ни дополнительной кары. Им не удастся посадить меня на кол дважды.

Все утро он потратил на то, чтобы внимательно осмотреть, смазать и отрегулировать свой самодельный измельчитель. Кое-что пришлось подтянуть, некоторые ремни изрядно износились, и их давно следовало заменить. «Нельзя так к машине относиться, — мысленно корил себя Уолли. — Она сама хоть и железная, но и работа ей досталась, прямо скажем, нелегкая». До сих пор она ни разу его не подвела, послушно перемалывая кусок за куском фюзеляж и внутреннее оборудование «боинга». Настало время подлечить ее, привести механизм в порядок.

Я словно опьянел от такой смелости и великодушия. Я поднялся, горячо пожал ему руку, обнял и расцеловал его как брата.

– Да что вы? – отозвался любовник, хотя Йоланда уже рассказывала ему и о своей семье, и о своих исковерканных именах – Йо, Джо, Йойо. Ему хватало благоразумия не срезать углы. «Йо-лан-да», – натаскивала она его. Родители, судя по всему, были настоящими ископаемыми, но вопреки этому все четыре сестры выросли практически неуправляемыми. Некоторые из них, включая Йоланду, были разведены. Старшая – детский психолог – вышла за психоаналитика, с которым встречалась, когда распался ее первый брак, или что-то в этом роде. Вторая употребляла много наркотиков, чтобы не набрать вес. Младшая только что убежала с каким-то немцем, когда выяснилось, что она беременна.

Мы как раз обнимались, когда вошел Грегорио.

– Но у нашей Йо… – продолжала мать, показывая на свою дочь, которая сидела вместе с другими чтецами, дожидаясь, пока звуковая система как следует заработает и можно будет начать программу, – у нашей Йо всегда было богатое воображение.

Покончив с регулировкой и ремонтными работами, Уолли любовно протер машину, вытряхнул все опилки и стер пыль с вентиляторов системы охлаждения. «Вот он, труд во имя любви в чистом виде, — размышлял он. — Рекорд как таковой мне никогда не был нужен. Я ведь чего хотел: показать Вилле, что ради нее я готов на все. Значит, для меня ничего не изменилось, и я буду продолжать то, что начал».

— А, Доменико, ты здороваешься или уже прощаешься?

Гул разговоров то и дело заглушало трескучее, усиленное «раз-раз», произносимое слишком близко к микрофону. Йоланда с растущим беспокойством наблюдала за оживленной беседой своей матери и любовника.

Еще мальчишкой он как-то раз съездил с отцом на футбольный матч, проходивший на стадионе «Мемориал» в Линкольне. Ему на всю жизнь запомнилась выгравированная на камне над четвертой трибуной надпись: «Не победа, а участие, не гол, а игра. Слава обретается в деяниях». Вот они, те слова, которые настраивали его на борьбу — долгую и упорную.

— Это — встреча старых друзей! — сказал калабриец.

– Да, Йойо всегда любила поэзию. Как же, помню, мы однажды отправились в Нью-Йорк. Ей было не больше трех… – Мать все больше увлекалась своей историей. Любовник заметил, что ее глаза были такими же, как те, что нежно смотрели на него по ночам с лица любовницы.

И оба приятеля сразу же заговорили о своих делах — о флоринах, тюках, грузе, корабле, об угрозе шторма, о стоянках… А я в это время до того погрузился в собственные мечты, что уже ничего не слышал…

Рекорд — ничто, любовь — всё.



– Раз-раз… – разнесся по помещению чей-то голос.

26 октября.

Наконец Уолли осталось только заменить свечи и фильтры — и работы по обслуживанию дробильной машины можно было считать законченными. К этому времени солнце стояло уже высоко, и в амбаре было невыносимо жарко. Арф, высунув язык, спрятался в тени и наблюдал за тем, как хозяин направляется к уцелевшей секции «боинга» — к вертикальным и горизонтальным стабилизаторам. Да, от самолета к этому времени оставался только хвостовой киль с оперением. Эта конструкция была для удобства демонтажа обнесена строительными лесами. Уолли вскарабкался на верхнюю площадку и начал отпиливать очередной кусок рулевой плоскости. Следом за рулем своей очереди дожидались двойные цилиндры гидравлических приводов. «Если бы эти журналисты меня не отвлекали, — подумал Уолли, — я бы уже доедал последние крошки. Ну ничего — все равно осталось совсем немного».

Сегодня я напился так, как за всю свою жизнь никогда не набирался, и только потому, что Грегорио, получив недавно от своего управителя шесть бочек прекрасного вина — со своих собственных виноградников с холмов Чинкветерры, — пожелал немедленно отведать его, а ему некого было пригласить на этот пир, кроме меня.

Что бы о нем ни говорили и ни думали, как бы ни пытались его осмеять или обидеть, — никто на свете не способен повторить то, что сделал он.

Мать подняла взгляд, решив, что начались чтения. Любовник отмахнулся от голоса. Он хотел услышать историю.

Когда оба мы уже достаточно захмелели, синьор Манджиавакка вытянул из меня обещание, которое он сам и высказал, но я поклялся его исполнить, положа руку на Евангелие: я поеду с Доменико на Хиос, но если мне не удастся вырвать Марту из рук ее мужа, я откажусь от этой затеи; потом я отправлюсь в Джибле, чтобы привести в порядок все дела, улажу все, что можно уладить, продам все, что можно продать, и оставлю свою торговлю племянникам; наконец, весной я вернусь сюда, чтобы обосноваться в Генуе и устроить пышную свадьбу с Джакоминетгой в церкви Сайта-Кроче, и я буду работать вместе с ним, ведь он станет — на этот раз по-настоящему — моим тестем.

– Мы с Лоло отправились в Нью-Йорк. У него была там конференция, и мы решили устроить из нее отпуск. Мы не ездили отдыхать с тех пор, как родился наш первый ребенок. Мы были очень бедны, – мать понизила голос. – Словами не описать, насколько мы были бедны. Но мы начинали видеть лучшие дни.

Кажется, что все мое будущее расписано на месяцы вперед — весь остаток моей жизни. Мы с Грегорио уже подмахнули этот договор, но помимо наших подписей, понадобится еще и благословение Небес.

– Да что вы? – отозвался любовник. Он уже решил придерживаться этой фразы, которая звучала довольно поощрительно, но при этом не перебивала течение истории.



– Мы оставили девочек дома, но вот у этой… – мать снова показала на свою дочь, которая округлила глаза, глядя на любовника, – вот у этой повыпадали все волосы. И мы взяли ее с собой, чтобы показать врачу. Оказалось, это были просто нервы.

27 октября.

Свой самолет он доест — во что бы то ни стало.

Любовник понимал, что Йоланде не хотелось, чтобы он знал какие-то интимные подробности ее тела. Она даже не выщипывала при нем брови. Немедленно надевала халат после ванны. Любовью они занимались только при выключенном свете. Все остальное время она твердила про Великую Мать, святость тела и сексуальную энергию, которая является источником вечной благодати. Иногда он жаловался, что встречается то ли с участницей движения за женское освобождение, то ли с католической сеньоритой. «Ты говоришь как мой бывший», – обижалась она.

Смеясь, Грегорио откровенно признался, что подпоил меня, чтобы взять с меня это обещание. Мало того, утром ему удалось заставить меня подтвердить мои слова, после того как я уже протрезвел.

_____

– Однажды днем мы сели в переполненный автобус. – Мать покачала головой, вспоминая, насколько он был переполнен. – Не подберу слов, чтобы передать вам, насколько он был переполнен. В банке было больше сардин, чем яблок.

Протрезветь-то я протрезвел, но у меня до сих пор еще все как в тумане, и сейчас еще у меня кружится голова и бурчит в желудке.

Джей-Джей нашел ее у реки. Вилла сидела на поросшем мхом стволе дерева, рухнувшего со склона в воду. Услышав его шаги, она оглянулась и явно не на шутку удивилась.

– Да что вы?

Какого же дурака я свалял, ведь я собираюсь отплывать уже завтра!

— Ну вот… Хотел повидаться с тобой перед отъездом.

– Вы мне не верите? – насторожилась мать. Любовник кивнул в знак того, что верит. – Но уверяю вас, автобус был так переполнен, что у нас с Лоло все мозги перемешались. Я была убеждена, что она с Лоло, а Лоло был уверен, что она со мной. В общем, мы вышли на нашей остановке и переглянулись. «Где Йо?» – спросили мы одновременно. Тем временем автобус загрохотал прочь. Ну и, скажу я вам, мы пустились бежать, как два сумасшедших! Был час пик. Все оборачивались на нас, как будто мы удирали от полиции или еще чего, – при мысли о том беге голос матери стал задыхающимся. Любовник ждал, пока она догонит автобус в своих воспоминаниях.

Как можно садиться на корабль в таком виде? Меня уже качает, как при морской болезни! Я еле держусь на ногах, ступая по твердой земле!

– Раз-раз? – без особой надежды спросил искаженный голос.

— Как ты нашел меня? — спросила она.

– Квартала через два мы привлекли внимание водителя и забрались в автобус. И вообразите, что мы там увидели!

А что, если Грегорио просто хотел помешать моему отъезду? От него всего можно ожидать, во всяком случае, меня бы это нисколько не удивило. Но тут у него ничего не выйдет. Я уеду. И повидаюсь с Мартой. И увижу своего ребенка.

— Айола тебя выдала. Но ты не сердись: мне пришлось серьезно потрудиться, чтобы ее разговорить. — С этими словами Джей-Джей попытался улыбнуться, что получилось не слишком хорошо: половина лица у него была скрыта широкой повязкой. — Страшный я сейчас, наверное. Но надеюсь, это не помешает нам поговорить.

Любовнику хватило ума не высказывать догадок.

Я люблю Геную, это правда. Но я могу любить ее издали, из-за моря, так же, как и раньше, как я всегда ее любил, а до меня — мои предки.

— Нам с тобой больше не о чем говорить.

– Мы увидели, что она окружена толпой, как Иисус и старейшины.



— А мне кажется, мы еще не все сказали друг другу. Подсесть к тебе можно?

– Да что вы? – улыбнулся любовник, не отрывая глаз от ее дочери на сцене. Йоланда была одной из самых популярных преподавательниц в университете, где он возглавлял кафедру сравнительного литературоведения.

На море, воскресенье, 31 октября 1666 года.

Вилла пожала плечами и отвернулась. Джей-Джей сел на поваленный ствол. На Вилле были те же шорты и та же футболка, что и с утра. Туфли она оставила на берегу и теперь болтала босыми ногами в воде. Ее глаза покраснели от слез.

– Она даже не заметила, что нас нет. Группа людей слушала, как она рассказывает стихотворение! Между прочим, этому стихотворению я сама ее научила. Может, вы о нем слышали? Его написал тот же человек, который сочинил стихотворение о черной птице.

Могучий северный ветер вынес наш корабль к Сардинии, тогда как мы направлялись в Калабрию. Этот корабль несет по волнам так же, как утлую лодку моей жизни…

— Зря ты сюда пришел, — сказала она. — Если пожалеть меня — то можешь не беспокоиться: у меня все будет в порядке. Давай просто забудем все, что между нами было.

– Стивенс? – предположил любовник.

При входе в бухту нашу посудину с силой швырнуло на берег, и мы опасались худшего. Но ныряльщики, прыгнувшие в воду, освещенную косыми утренними лучами, вернулись и уверили нас, что «Харибда» цела. Мы снова трогаемся в путь.

— Забыть? — переспросил он. — Боюсь, у меня не получится. Я, конечно, очень виноват перед тобой… Виноват за все, что случилось.



Мать склонила голову набок.

В первый раз за время разговора Вилла посмотрела в его сторону и сказала:

На море, 9 ноября.

– Не уверена. В общем, – продолжала она, – вообразите! Три года, а уже собирает толпу. Разумеется, она стала поэтессой.

— Знаешь, похоже, что виноваты мы оба. Я тоже чего-то недосмотрела, во что-то напрасно поверила. За ошибки приходится расплачиваться. Если честно, я ведь всерьез решила, будто мы влюбились друг в друга.

Море все время волнуется, а я все время болен. Большинство старых моряков — тоже больны, если это может служить утешением.

– Возможно, вы имеете в виду По? Эдгара Аллана По?

Каждый вечер меня мутит, а в перерывах я молюсь, чтобы погода хоть ненадолго смилостивилась над нами, и вот я узнаю, что Доменико молит о прямо противоположном. Его молитвы, очевидно, звучат громче моих. Он объяснил мне причины своего поведения, и я попробую о них тут рассказать.

– Да, его самого! Его самого! – воскликнула мать. – Стихотворение было про принцессу, которая жила у моря или что-то в этом роде. Послушайте. – Она начала декламировать:



Давным-давно… что-то там…
Где-то… в приморской дали…
Жила принцесса, что звалась тогда,
Называлась Аннабель-Ли…



— Пока море словно с цепи сорвалось, — сказал он мне, — мы в безопасности. Потому что, даже если нас заметит береговая стража, они никогда не осмелятся броситься за нами в погоню. Поэтому-то я и люблю плавать зимой. Зимой у меня только один противник — море, а это — не тот враг, которого стоит бояться. Даже если море однажды отнимет у меня жизнь, это не такое уж большое несчастье, потому что оно избавит меня от казни на колу, которая ожидает меня, если я когда-нибудь попадусь. Смерть в море — это судьба мужчины, так же как и смерть в бою. А смерть на колу заставит тебя поносить ту, что когда-то произвела тебя на свет.

Мать подняла глаза и заметила, что вся притихшая публика смотрит на нее. Она покраснела. Любовник хмыкнул и сжал ее предплечье. Стоящая на сцене поэтесса была уже представлена и ждала, пока седовласая женщина в первом ряду перестанет говорить.

Она наклонилась, подняла со дна ручья камешек и попыталась запустить его плашмя над водой: «блинчики» не получились, камень сразу же пошел ко дну. Вторая попытка тоже оказалась не слишком удачной.

Его слова настолько примирили меня с волнами, что я пошел на палубу и, опершись о борт, любовался морем, подставив свое лицо влажным брызгам и ощущая на языке вкус соленых капель. Потому что это — вкус жизни, вкус пива из лондонской таверны и вкус женских губ.

– Посвящается Клайву, – сказала Йоланда, приступая к своему первому стихотворению. – «Постельная секстина».

— Рекорд — тридцать восемь «блинчиков», — сообщил Джей-Джей. — Установлен в Уимберли, в Техасе. Это было…

Клайв робко улыбнулся матери, а мать с гордостью улыбнулась своей дочери.

Вилла только махнула рукой. Джей-Джей понял, что лучше не продолжать разговор на эту тему.



Я дышу полной грудью, и ноги мои уже не дрожат.

Она больше не рассказывает свою любимую историю о Сандре. По ее словам, нужно забыть о прошлом, но на самом деле ей хотелось бы забыть лишь малую, недавнюю его часть. Тем не менее мать знает, что люди прислушиваются к категоричным утверждениям, а потому усталым голосом говорит: «Я хочу забыть о прошлом».



Немного помолчав, Вилла сказала:

Последний раз мать рассказывала историю о своей второй дочери не по счастливому поводу, а давая объяснения доктору Тэндлману, главному психиатру больницы Маунт-Хоуп. Мать объясняла, почему они с мужем помещают свою дочь на лечение в частную психиатрическую лечебницу.

На море, 17 ноября.

Последние дни я несколько раз уже раскрывал свой дневник, а потом закрывал опять. Из-за головокружения и слабости, мучающих меня еще с Генуи, а также из-за какого-то подобия лихорадки, которые мешают мне собраться с мыслями.

— Посмотрела я тут фотографии твоего Тадж-Махала. Мне покоя не давало, что ты в нем особенного нашел. Ну да, красиво, но ведь красивых мест на земле много. Потом я, кажется, поняла. Тебе нравится правильная, симметричная архитектура, единство стиля, упорядоченность пространства. Да, точно — симметрия и порядок.

Еще я пытался снова открыть «Сотое Имя», полагая, что, может, на этот раз мне удастся проникнуть в тайну этой книги и она не станет меня отталкивать. Но мои глаза тотчас же заволокло тьмой, и я захлопнул ее, пообещав себе никогда больше не пытаться прочесть ее, если только она сама передо мной не раскроется!

— Может быть, ты права.

– Началось это с безумной диеты, – приступила она, складывая свой бумажный платок все более мелкими квадратиками.

После этого я лишь прогуливаюсь по палубе, болтаю с Доменико и его людьми, которые делятся со мной своими страхами и обучают, как ребенка, показывая мачты, реи и снасти.

— Вот в этом-то и состоит разница между нами. Ты видишь мир неподвижным, а значит, воспринимаешь его поверхностно. Я же вижу не только это, а кое-что еще.

Я ем вместе с ними, смеюсь их шуткам, даже если понимаю их только наполовину, а когда они пьют, я тоже притворяюсь пьяным — но я не пью. С тех пор как Грегорио напоил меня вином из своих бочек, я постоянно чувствую слабость, к горлу все время подступает тошнота, и мне кажется, что первый же глоток вина снова свалит меня с ног.

Доктор Тэндлман наблюдал за ней и делал записи. Отец тихо сидел у окна и следил за движениями садовника, который одну за другой выкашивал темные полосы на лужайке.

В ручей полетел очередной камешек.

Тем более что его вино было чистым эликсиром, тогда как здешнее похоже на уксус, разбавленный соленой водой.

– Вообразите, она морила себя голодом. – Мать отщипывала кусочки платка. – Неудивительно, что она сошла с ума.

— Тадж-Махал создан не тоннами мрамора, а любовью, — сказала Вилла. — Принц так любил принцессу, что после ее смерти построил для нее этот прекрасный мавзолей.



– У нее был срыв. – Доктор Тэндлман взглянул на отца. – С клинической точки зрения ваша дочь не сумасшедшая.

Джей-Джей повернулся так, чтобы ему удобнее было видеть Виллу, и при этом поморщился от боли. «Какая же она красивая», — подумал он. Красота этой женщины не имела никакой связи с расстоянием между глазами и соотношением обхвата талии и ширины бедер. Вилла действительно видела мир гораздо глубже, чем он. Сложись все иначе, и она смогла бы показать ему этот большой, сложный, многомерный мир, научить его чувствовать то, что умеет чувствовать она.

На море, 27 ноября.

– Что значит с клинической точки зрения? – нахмурилась мать. – Я не понимаю всех этих психологических словечек.

— Все, что ты видишь, — это статистика, цифры, то, что может быть ими измерено: длина, ширина, вес… — Слова Виллы словно эхом повторили мысли, проносившиеся в голове Джей-Джея. — Может быть, именно поэтому нам не суждено быть вместе.

Мы приближаемся к берегам Хиоса — ползком, как охотник, подстерегающий добычу. Паруса приспущены, мачта вывернута из основания и осторожно уложена на палубу, а матросы говорят так тихо, будто боятся, что их могут услыхать там, на острове.

– Это значит… – начал доктор Тэндлман, заглянув в свою папку в поисках имени пациентки, – это значит, что Сандра не страдает от психоза или шизофрении, у нее просто был маленький срыв.

Порыв ветра сорвал несколько сережек с цветущих деревьев и швырнул их в воду.

Увы, погода стоит прекрасная. Со стороны Турции выплыло медно-красное солнце, и ветер стих. И только холодный воздух, такой же, как прошлой ночью, остался напоминанием о том, что мы уже на пороге зимы. Доменико решил не двигаться дальше, пока не наступит ночь.

– Маленький срыв, – пробормотал себе под нос отец.

— Наверное, ты права, — заставил себя признать Джей-Джей. — Взять того же Уолли — он ведь действительно возводит памятник в твою честь. Никакой рекорд ему даром не был нужен. Внимание посторонних его только тяготило. Он хотел одного — показать тебе, как сильно он тебя любит. Я уничтожил что-то чистое и прекрасное, — медленно, с трудом подбирая слова, произнес Джей-Джей. — Я приперся к нему со своей Книгой и навязал ему эту попытку рекорда, даже толком его не выслушав. Да что там — выслушать Уолли, я и тебя-то толком не слушал. Похоже, меня угораздило разрушить что-то по-настоящему великое.

Садовник остановил грохочущую газонокосилку посреди ряда. Сплюнув, он вытер рот плечом и повел косилку дальше. Кусочки травы изрыгались в белый мешок, раздувающийся позади мотора. Отец почувствовал, что должен сказать что-то любезное.

Он объяснил мне, что собирается предпринять. Под прикрытием темноты двое его людей отправятся на остров в шлюпке, оба они греки, но родились в Сицилии, их зовут Янис и Деметриос. Пробравшись в Катаррактис, они свяжутся со своим местным поставщиком, который к тому времени должен будет уже собрать товар. Если пройдет все гладко — мастике уже подготовили и упаковали, а таможенников «убедили» закрыть на все глаза, и если там не пахнет ловушкой, — наши лазутчики сообщат об этом Доменико условным сигналом: в поддень на одном из холмов будет вывешен белый флаг. Тогда корабль сможет пристать к берегу, но только после наступления ночи и ненадолго; мы погрузим товар, расплатимся и удалимся с первыми лучами солнца. А если, к несчастью, белый флаг не покажется, мы останемся дрейфовать в открытом море, надеясь на возвращение наших греков. И если начнет разгораться день, а их все еще не будет видно, мы снимемся с якоря, молясь за их погибшие души. Обычно так все и происходит.

Стрекозы молниями носились над ручьем.

– Миленькое у вас тут местечко, красивая территория.

Но на этот раз из-за меня план немного изменится. Доменико предусмотрел эту перемену…

Когда Вилла заговорила, стало понятно, что внешнее спокойствие дается ей нелегко.

– Ах, Лоло, – грустно проговорила мать и скомкала в кулаке остатки бумажного платка.

Нет, мне не следовало бы говорить об этом, не стоит даже думать об этом, пока не исполнятся мои надежды, лишь бы только мои друзья не пострадали, пытаясь мне помочь. Пока же я скрещиваю пальцы и плюю в море через плечо, как делает Доменико. И бормочу сквозь зубы, божась, как и он: «Клянусь предками!»

— Ты лучше иди, — произнесла она.

Доктор Тэндлман немного подождал на случай, если муж захочет ответить своей жене, а потом спросил у матери:



Джей-Джей в последний раз посмотрел на нее, чтобы запомнить ее лицо, ее глаза, ее развевающиеся на ветру волосы.

– Вы говорили, все началось с того, что она села на диету?

— Я никогда не забуду те прекрасные мгновения, когда мы были с тобой вместе, — сказал он.

28 ноября.

– Началось с той безумной диеты, – повторила мать так, будто только что нашла место в книге, на котором закончила читать. – Сэнди хотела выглядеть как эти тощие модели. Из всех она была самая красивая, вот ей и ударило в голову. У нас, знаете ли, четыре девочки.

Мне вспоминается иное воскресенье, когда я молился с таким же пылом.

Ему хотелось поцеловать ее, но она, словно почувствовав это, отвернулась и стала старательно искать в воде очередной плоский камешек. Всем своим видом Вилла давала понять, что этот человек для нее больше не существует. Ему хотелось плакать, нет, даже не плакать, а умереть прямо здесь, на этом самом месте.

Доктор Тэндлман записал: «Четыре девочки», хотя отец уже сказал ему об этом в ответ на вопрос: «Ни одного сына?» Вслух он неопределенно произнес:

Ночью мы спустили на море лодку с Янисом и Деметриосом, и весь экипаж провожал их глазами, пока они не растаяли в чернильной темноте. Но мы долго слышали плеск их весел, а ведь Доменико так заботился о тишине.

– Четыре девочки.

— Прости меня, — повторил Джей-Джей.

Поздней ночью, когда я уже лежал в постели, засверкали молнии: двенадцать вспышек подряд; кажется, гроза была гораздо севернее нас и, должно быть, далеко, потому что гром до нас так и не добрался.

Мать замялась и глянула на мужа, словно сомневаясь, насколько откровенными следует быть с этим незнакомцем.

После этого, не дожидаясь ответа, он вскарабкался вверх по отлогому берегу и пошел прочь по вившейся в поле тропинке.

– Уж и натерпелись мы с ними бед… – Она закатила глаза, давая понять, какие именно беды имеет в виду.

Все, кто остался на борту, провели этот день в томительном ожидании. Утром мы ждали, когда поднимется белый флаг; потом, заметив его, ждали наступления ночи, чтобы можно было приблизиться к берегу. Я делил со всеми эту тревогу за наших товарищей, она была и моей, я не мог думать ни о чем другом, каждое мгновение было заполнено ею, но я не осмелюсь доверить свои мысли этим страницам.

_____

Лишь бы только…

Она просидела на берегу реки до вечера. Это место было ее тайным убежищем и хранилищем ее самых сокровенных воспоминаний. Здесь когда-то они с отцом удили рыбу, здесь же купались и катались на надутых автомобильных камерах с друзьями и подружками. Теперь к этим воспоминаниям добавился образ Джей-Джея: вот он, с повязкой, с синяками на распухшем лице, говорит ей, что уезжает и при этом никогда ее не забудет. Как складно у него получается: уедет, забудет… Счастливо оставаться.



– Вы намекаете, что у других дочерей тоже случались срывы?

29 ноября.

Вилла спустилась с поваленного ствола и зашла в воду поглубже, чтобы умыться. Чуть поодаль она увидела, как к самой поверхности всплыл карп, которого заинтересовала упавшая с дерева пушистая сережка. Умыв лицо, Вилла вытерлась футболкой с логотипом Книги рекордов, которую ей подарил Джей-Джей.

– Плохие мужчины, вот что у них случалось! – Мать хмуро взглянула на доктора, словно он был одним из ее бывших зятьев. – В общем-то, звучит разумно: разбитое сердце, срыв. Однако тут другое, тут сумасшествие. – Ладонь доктора протестующе вскинулась, но мать продолжала, не обращая на него внимания: – Не поймите меня превратно, остальные тоже не уродины. Но Сэнди, Сэнди – настоящая красавица: голубые глаза, кровь с молоком, всё при ней! – Мать энергично развела руками в стороны, словно показывая, насколько хорошенькая, светлокожая и голубоглазая у нее дочь. Клочки бумажного платка упали на пол, и она подняла соринки с ковра. – Мой прадед, знаете ли, женился на шведке. Так что у нас в семье светлая кровь, и вся она досталась Сэнди. Но вообразите, какая ирония судьбы: она хотела быть смуглокожей, как ее сестры.

Прошлой ночью наше судно ненадолго вошло в небольшую бухточку, возле Катаррактиса. Доменико уверял, что это совсем близко от того места, куда — почти десять месяцев назад — ему доставили меня в завязанном мешке. Той ночью я слышал вокруг какие-то звуки, но ничего не видел; тогда как сегодня я различал темные силуэты людей, которые появлялись и исчезали, жестикулировали и суетились на берегу и на палубе. И все те январские звуки, которые тогда были мне непонятны, сегодня обрели смысл. Вот сброшен на землю трап; вот привезли товар, а теперь его проверяют и взвешивают; вот поставщик — некий Салих, турок, а может, отступник грек — поднимается на борт, чтобы глотнуть вина и получить свою долю. Наверное, здесь мне надо напомнить, что Хиос — почти единственное место на свете, где есть мастике, но власти заставляют крестьян отдавать им весь урожай, дальнейший путь которого лежит в султанский гарем. Государство установило выгодную для себя цену и платит только тогда, когда ему заблагорассудится, так что крестьянам порой приходится годами ждать положенных денег, — из-за чего в период безденежья они вынуждены влезать в долги. Доменико покупает у них мастике вдвое, втрое, а то и в пять раз дороже официальной цены, и выдает им полную сумму в ту же минуту, как только получает свой товар. Если верить его словам, он гораздо больше содействует процветанию острова, чем правительство оттоманов! Надо ли добавлять, что этот дьявол-калабриец стал для властей врагом, которого необходимо найти, поймать и обезглавить? В то время как для крестьян этого острова, так же, как и для тех, кто обогатился на контрабанде, Доменико — благословение Господне и манна небесная; такую ночь, как сегодняшняя, они ожидают с большим нетерпением, чем Рождественскую ночь; но к этой радости равно примешан и страх: ведь стоит только контрабандисту или его сообщникам попасться с поличным, пропадет весь урожай и целые семьи окажутся обреченными на голод и нищету.

– Это вполне понятно, – заметил доктор Тэндлман.

– Сумасшествие, и этим все сказано, – сердито возразила мать. – В общем, эта диета взяла верх. Когда ее сестра вышла замуж, Сэнди даже свадебный торт не попробовала – ни кусочка!

Вся эта суматоха длилась не так уж долго: два-три часа, вряд ли больше. А когда я увидел, как Салих обнимает Доменико на прощание, а потом спускается по трапу, я понял, что мы сейчас отчалим, и не смог удержаться от расспросов, осведомившись у одного из моряков, правда ли, что мы уже уходим. Он лаконично ответил, что Деметриос еще не вернулся и мы будем его ждать.

«Ладно, — подумала она, — упрекать мне себя, пожалуй, не в чем. Да, вскружил он мне голову, да, я откликнулась на его ухаживания. Но ведь надо признать, что устоять против такого парня было бы трудно». Он действительно очарователен, действительно интересно рассказывал о тех странах, где ему довелось побывать… Чего стоила только его занятная привычка при каждом затруднении в разговоре приводить данные о каком-нибудь подходящем по теме рекорде. Казалось, будто за этими цифрами и фактами он пытался скрыть свои чувства. Были у него и другие, пусть и не столь заметные, очаровательные черты. Например, когда он ел кукурузу с початка, у него смешно и умилительно двигались уши. Что-то беззащитное и милое было даже в его потрепанных воротничках. А как он смотрел на нее, как менялось его лицо, когда он произносил ее имя… Ощущение было такое, будто он не хотел, чтобы это слово слетало с его губ, не хотел расставаться с ним.

– Они хорошо ладили? – доктор Тэндлман поднял взгляд; его рука жила собственной жизнью и продолжала писать.

Почти сразу же я заметил на побережье свет от фонаря и приближавшихся к нам троих мужчин, шедших друг за другом. Первым шагал Деметриос; второго — того, который нес фонарь, и поэтому лицо его было лучше всего освещено, — я не знал; последним был муж Марты.

– Кто? – мать осуждающе моргнула. Этот человек задавал слишком много вопросов.

Доменико посоветовал мне не показываться на глаза и постараться не обнаруживать свое присутствие до тех пор, пока он меня не позовет. Я охотно обещал ему это, тем более что он устроил меня за переборкой, так что я не упустил ни единого слова из их разговора, который велся на смеси греческого и итальянского.

– Сиблинги, – пояснил доктор Тэндлман. – Они дружили? В их отношениях был элемент соперничества?

В качестве предисловия к тому, что я собираюсь сообщить, следовало бы упомянуть, что с первых же слов Сайафа стало очевидно, что он превосходно знаком с Доменико и относится к нему со страхом и уважением. Так же как деревенский кюре мог бы относиться к заезжему епископу. Возможно, мне не стоило бы прибегать к такому нечестивому сравнению; я просто хотел пояснить, что в этом таинственном мире царила жесточайшая дисциплина, которая была бы достойна самых почтенных учреждений. Когда какой-нибудь деревенский разбойник встречается с самым храбрым контрабандистом, он поостережется вести себя слишком вольно. А контрабандист поостережется обращаться с ним как с равным.

И все же… Вилла сердилась на него, даже ненавидела его за то, что он обманул ее, фактически подбил на предательство, нарушил данное слово и принес столько зла ее родному городу, поверившему его обещаниям. Нельзя было сдаваться так легко, нельзя было быть такой мягкотелой, нельзя было допускать, чтобы в ее душе по отношению к чужаку появилась нежность.

– Сиблинги? – Мать не одобряла все эти сумасшедшие психологические словечки. – Они сестры, – сказала она вместо объяснения.

Нужный тон был задан с первых же слов, когда муж Марты, тщетно дожидавшийся, что хозяин судна объяснит, зачем его сюда привели, в конце концов заговорил сам; и голос его показался мне нерешительным:

Джей-Джей был прав. Уолли строил в ее честь настоящий Тадж-Махал. Ни один мужчина из тех, которых она знала, не был на такое способен. Пожалуй, никто и никогда больше не будет готов совершить для нее пусть и безумный, но все же подвиг. Вилла вдруг поняла, что должна делать.

– Иногда они ссорились, – добавил отец. Он хоть и смотрел в окно, но не упускал ни слова из того, о чем говорили доктор и его жена.

— Твой человек, Деметриос, сказал, что у тебя есть груз тканей, кофе и перца и что ты готов уступить его за хорошую цену…

Доменико молчит. Вздох. Потом — так, как швыряют нищему стертую монету — падают слова:

– Иногда они ссорились, – поспешила согласиться мать. Она хотела добраться до конца истории. – Так вот, Сэнди продолжала худеть. Сначала она выглядела хорошо. До этого она немного располнела, а у нее такие тонкие кости, что она не выдерживает лишнего веса. В общем, ей не мешало сбросить несколько фунтов. Потом она уехала в аспирантуру, так что какое-то время мы ее не видели. Когда мы разговаривали с ней по телефону, ее голос с каждым разом казался все более далеким. И не потому, что звонки были междугородними. Не могу объяснить. Матери всё чувствуют. И вот однажды нам звонит декан и говорит, что не хочет нас тревожить, но не могли бы мы немедленно приехать. Наша дочь в больнице, она слишком слаба, чтобы что-то делать. Все, что она делает, – это читает.

— Если он так сказал, значит, так оно и есть!

ГЛАВА 18

Разговор тотчас обрывается, и наклоняться за оборванной нитью приходится Сайафу.

Отец засекал время, за которое садовник пересекал холмистые лужайки. Если тот не останавливался, чтобы сплюнуть или утереть лоб, на каждый ряд уходило приблизительно две минуты.