Однажды в сумерках я заметил бедных кочевников, гнавших на ночлег стадо. Они приветствовали меня на своем языке, пригласили в юрту, накормили, напоили и предложили возлечь с их женами и дочерьми. Эти люди не знали, кто я. Их не волновало, что мы не можем поговорить. Я научился языку жестов. Я задавал единственный вопрос: «Где кончаются степи?» Все качали головами и отвечали: среди звезд.

Мы скакали, стремя к стремени. Я встречал других людей, порой в племени было не больше дюжины человек. Кочевники жили в юртах — таких тонких и легких, что они мгновенно их сворачивали и исчезали, оставляя нас в одиночестве среди моря зеленой травы. Их шаманы в кожаных одеяниях и шкурах животных плясали и пели, вводя себя в транс, принимали обличье волка, медведя или орла и пророчествовали. Они не знали письменности. Они лечили заклятиями и чудодейственными настоями. Они часто улыбались. Они считали нас племенем воинов.

Я забыл Пеллу, Олимпию и ее мраморный дворец. Я забыл Афины с их разрушенными храмами. Я забыл пурпурные стены Вавилона и пропахшие ладаном покои с низкими сводами. Я забыл сожженные крепости, покоренные города, свой спор с Клитом и его тело, пронзенное моим копьем. Я забыл обо всем ради ветра, духов и зеленого моря травы.

Я продвигался к северу. Я больше не был Александром — я стал вождем маленького кочевого племени. Луна теперь сияла совсем иным светом, наблюдала за мной и улыбалась. Тем вечером она заговорила:

— Будь готов, Александр! Вулкан вот-вот извергнет поток звезд, солнце встретится с луной! Сверни юрту, собери вещи. Она идет, она заберет тебя. Она унесет тебя с собой!

Наутро на горизонте появилась армия.



Сначала это была черная линия, потом я стал различать невысоких всадников на крепких, с широким крупом, лошадях. То были изящные воины в разноцветных доспехах и шлемах, увенчанных плюмажем. На нас обрушился град стрел. Одна вонзилась мне в плечо, другая проткнула шею лошади.



Я давно не сражался, но боль разбудила спавшего Александра. Мое тело вытянулось в струну, возбужденный запахом крови Буцефал встал на дыбы. Я закричал и, защищаясь от стрел щитом, ринулся на врагов.

Один из них принял вызов. Удерживая мое копье палицей с длинной, утыканной шипами рукояткой, он пробил серпом бронзовую пластину и уложенную в семь слоев кожу щита.

Я метнул щит в моего противника, он отбросил его в воздух палицей. Левой рукой я выхватил меч из ножен и бросился на варвара, целя ему в голову. Мое копье задело его палицу, меч, выкованный Филиппом и освященный Вулканом, встретился с серпом. Раздался оглушительный звон, посыпались искры. На непобедимом клинке Александра появилась зазубрина!

Воин был одет в латаную красноватую тунику, на груди у него висела странная, отсвечивающая черным бляха с изображением свирепого лица. В движении оно превращалось в огромную птицу с острыми зубами и когтистыми крыльями. Шлем украшали голова орла и длинные белые перья. Буцефал был гораздо крупнее рыжей кобылки варвара, она кружила вокруг, как пчела, ловко уворачиваясь от его копыт, кусала за шею и уносилась прочь.

Противник размахивал смертоносным оружием, я отражал удары мечом, клинки жалобно звенели, и этот звук напоминал протяжный вой голодных хищников. Лицо на черной бляхе зловеще ухмылялось, пытаясь меня напугать. Шлем с орлиной головой закрывал лоб и черные глаза. Во взгляде, томном и пылком, мне чудилась любовь.

В прежних схватках я читал в глазах врага обещание смерти, а не любовь. Неужели незнакомец пытается меня околдовать? Неожиданный удар палицы разбил мое копье, меня захлестнул гнев, я мгновенно забыл о нежной, смешанной с восхищением жалости к дерзкому молодому варвару и пустил в ход меч. Он не мог противостоять моему натиску и отступил. Буцефал теснил грудью кобылку, а я попал мечом по бляхе на груди противника и едва не оглох от яростного звона, напоминающего рев умирающего тигра. Варвар натянул поводья и понесся прочь.

По одежде и оружию я признал в нем вождя воинственного племени. Любому, кто осмеливался бросить вызов Александру, приходилось выбирать между покорностью и смертью. Я кинулся в погоню. Маленькая рыжая кобылица звездой летела по степи. Буцефал, возбужденный длинной гривой красавицы, несся во весь опор. Поначалу я слышал свист стрел: македоняне и варвары следовали за нами, продолжая сражаться. Потом наступила тишина. Остался лишь гул погони. И меня подхватил ветер, и я погрузился в его завывание.



Солнце село. Мы получили передышку.

Воин устроился на ночлег в сотне шагов от меня, развел огонь и приготовил себе еду. Я сгрыз сухарь и улегся в траве, зажав в руке меч. Я закрыл глаза, но чутко прислушивался к движениям соперника.

На рассвете варвар ускакал. Я свистнул Буцефалу, и наша бешеная гонка по степи продолжилась. Взошло солнце, залив землю оранжевым светом. Миллионы капелек росы сверкали, скатываясь вниз по листьям и травинкам. Перепуганные птицы, шумно хлопая крыльями, кричали, куковали, пищали, издавали пронзительные трели.

На третий день воин остановился, и мы сражались с утра до вечера. Я не понимал, где он черпает свою силу, но он нападал уже не так свирепо, и я отвечал учтивостью на учтивость, стараясь не ранить его. Наступила ночь, на небе появился лунный серп. Я лежал, закинув руки за голову, и смотрел на звезды. В последний раз я любовался небосводом в шестнадцать лет. В те времена я был мечтателем, не ведавшим ожесточенных битв и громких побед, предназначенных мне судьбой. Тогда я владел богатством одиночества и не знал ни заговоров генералов, ни болтовни евнухов, ни наглого хохота придворных. Города, дороги, трупы и обнаженные тела любовников не застили мой взор, в уши не вливались грязные слухи, наговоры, крики и шумные возгласы свиты. Потому-то я и видел звезды и понимал их язык. Я удалился от небес и погрузился в мир людей. Теперь, благодаря вызову незнакомого воина, я оставил за спиной своих солдат — последних, кто привязывал меня к сумятице царской жизни.

В небе, среди звезд, блестели черные глаза. Они говорили мне о любви — не о смерти.

На четвертый день мы увидели верховых кочевников: казалось, они выплыли нам навстречу из океанских глубин. Всадники скакали к нам, скользя по волнам зеленой травы. Они наскочили на нас с дикими криками, вращая в воздухе мечи. Мой неизвестный воин выехал им навстречу, как молодой бесстрашный волк, кидающийся на стаю голодных гиен. Я не отставал ни на шаг. Мы вместе прорубили себе путь через строй.

Крики врагов постепенно затихали и наконец совсем смолкли.

Воин скакал впереди. У меня больше не было причин желать его смерти или подчинения. Я следовал за ним, не желая уступать, мне хотелось узнать, кто из нас окажется сильней и выносливей.

На пятую ночь поднялся ветер. Луна скрывалась за облаками. Я проснулся, как от толчка. Прямо на меня из темноты смотрели два блестящих глаза. Юноша стоял в траве, и мы сошлись в пешем бою. Мне удалось сорвать с него шлем, я запустил пальцы в густые волосы и потянул изо всех сил. Дикарь подпрыгнул и укусил меня в шею. Устав, мы разошлись и устроились на ночлег. На заре воин прыгнул на лошадь и пустил ее в галоп. Я поскакал следом, ни о чем не задумываясь. Наши скакуны неслись постели, сопровождаемые стаями птиц, которые вспархивали из кустов, шумно хлопая крыльями.

Я держал в руке длинный черный прямой волос. Он вился на ветру. Я доберусь до края земли, и юному варвару некуда будет бежать. Он сложит оружие перед Александром, в чьем сердце нет ненависти — одна любовь.

Но любовь ослабила меня, и весь этот день печаль и отчаяние владели моей душой. Я словно наяву вспомнил, как Филипп обнимал меня, прижимая к возбужденным чреслам. На краю террасы, где цвели апельсиновые деревья, стояла Олимпия и смотрела на горизонт, куда я ушел, покинув ее навек. Я вспоминал юного Гефестиона, хотевшего покинуть Македонию с заезжим врачом и навсегда забыть мое изменчивое сердце. Слезами я умолил друга остаться, я воспользовался его кротостью, ничего не обещая взамен. В памяти всплывали лица юношей, которых я украдкой любил в тавернах, молодых воинов, утолявших мою похоть после битвы, персидских рабов, предлагавших мне свои тела, и Багоаса, которого я приказал кастрировать, лишив радости жизни. Я все завоевал, все присвоил, все осквернил. Я подчинял себе мужчин и женщин силой копья. Все города, названные моим именем, все солдаты, погибшие с моим именем на устах, будили во мне еще большую ярость, жестокость и жажду власти. Александр, правитель всей Азии, прогнал Александра, читавшего по звездам и любившего своего обрюзгшего учителя-философа за справедливость, спокойный ум и стремление жить в мире без войн.

В ту ночь, глядя на звезды, я пел македонскую песню, которую не вспомнил ни разу за все годы нашего похода. Мой голос плыл в тишине, сливаясь с шорохом высокой травы, и вдруг ему отозвался другой, высокий, голос. Варвар пел на своем языке печальную мелодию. Наши голоса встречались, разлетались, сливались воедино и воспаряли к звездам.

Когда я открыл глаза, уже наступило утро. Я увидел склонившееся надо мной лицо юноши. У него были длинные черные косы, высокие, как у всех степняков, скулы, вытянутые к вискам раскосые глаза и шрам на подбородке.

— Ты — дух! — не удержался я от возгласа.

Он спросил глазами, что означают мои слова.

Я повторил, использовав слова, которые узнал от кочевников:

— Ты — шегул!

Он улыбнулся и кончиком серпа слегка рассек мне грудь у самой шеи. Я вздрогнул. Значит, это не сон! Я узнал пурпурную тунику, черные зрачки и кобылу, мирно щипавшую траву бок о бок с Буцефалом. Я застыл, осторожно потянулся рукой к мечу, прикоснулся к острому лезвию его серпа.

— Как твое имя?

Он сделал вид, что не понимает языка чужого племени. Снова поднял оружие и приставил его к моему горлу. Смерть меня не пугала. Я привык к холоду клинка. Я смотрел в глаза своему палачу, бросая ему вызов. Внезапно он склонился ко мне и прижался губами к моим губам. Инстинкт воина сделал свое дело — я оттолкнул его. Он отшатнулся, сунул пальцы в рот и свистнул своей кобылке. Буцефал последовал за ней, и мы поскакали бок о бок к бескрайним степям.



По небу плыли облака. Облака окрашивались в желтый, голубой, розовый и оранжевый цвета. Облака пылали. Птицы смертоносными стрелами шумно летели к солнцу, спускавшемуся за горизонт. Мы мчались следом. Мы нырнули в солнце. Вспыхивали языки пламени, свет растекался и таял. Ярко-красные холмы колыхались, превращаясь в реки, горы и гигантские деревья, тянувшиеся ветвями к кроваво-красному небу. Сердце солнца было озером, в котором кружили багровые призраки. В воздухе возникли белые существа. Они сорвали с меня прошлое, как грязные лохмотья, и исчезли в раскаленных волнах.

Наступила ночь, и мы разожгли огонь. Юноша смотрел на меня сквозь пламя.

— Как твое имя? — снова спросил я.

— Алестрия. Теперь назови мне свое.

Я не спешил отвечать.

— Ты мужчина или женщина? — настаивал он.

Вопрос насмешил меня.

— Мужчина, а ты? — наконец сказал я.

— Ты — мужчина? Не верю.

Удивленный ответом, я повторил:

— Говорю тебе, я — мужчина, мужчина!

Он вскочил на ноги, перескочил через костер, толкнул меня на землю и принялся ощупывать.

— Зугул! — в ужасе воскликнул юноша, отшатнулся, попятился и помчался к своей лошади.

Я ошеломленно смотрел, как он исчезает вдали. Ночь была непроглядной, тихо стрекотали цикады. Тьма затопила степь, юный воин исчез, унеся с собой мою радость. Я прыгнул на Буцефала и отправился на поиски.

Я блуждал по степи и звал Алестрию. Волки откликались на мои крики, их одинокий вой пронзал мне сердце. Почему ты убежал, Алестрия? Неужели тебя обманули мои локоны и тонкие черты лица, чью красоту воспели в своих творениях скульпторы всего мира? Ты ищешь жену, Алестрия? Я буду таким же нежным, как нежнейшая из жен, я, Александр, бывший дочерью Олимпии и женой Филиппа!

Вернись, Алестрия!



Внезапно я заметил вдали темный силуэт на фоне широкой серебряной ленты. Река преградила путь Алестрии. Он не сможет сбежать от меня. Такова воля богов и шегулов. Я подошел и привлек его в свои объятия. Мы бросили оружие и опустились на землю. Мы катались потраве, не размыкая уст, не расцепляя ног. Но Алестрия оказался женщиной.

Женщиной, умеющей сражаться!

Женщиной, отбившей Александра у его людей!

Женщиной, сбежавшей от меня и возвращенной мне по воле богов!

По моим щекам текли слезы, я не понимал, почему плачу, но очень скоро тело дало мне ответ.

Оно обрело наконец половину, утраченную в момент падения с небес на землю. Мои руки, ноги, бедра, живот, подколенные ямки и кончики пальцев соприкоснулись с контурами тела, жаждавшего воссоединения. Они обнялись, переплелись и превратились в дерево, чьи корни росли под степью, змеились по дну рек и карабкались в небеса.



Утром птицы разбудили меня своим щебетаньем. Я был обнажен и лежал среди моря диких цветов. Солнце, наполовину выкатившееся на небосклон, заливало степи потоками красного света. Я поискал глазами Алестрию. Она исчезла! У меня закружилась голова, я вскочил и увидел в воде черную точку. Я позвал ее. Она обернулась и махнула рукой. Исчезла, а потом возникла, как из ниоткуда, встряхнула головой, и в воздухе разлетелись тысячи сверкающих серебром капель.

— Талас! — крикнула она.

Я не умел плавать. И не знал, как это объяснить.

— Талас, идем!

Она вышла из воды и приблизилась. У нее было тело воительницы. Блестящие черные волосы, заплетенные в две косы, спускались до пояса. Длинные шрамы от глубоких ран покрывали грудь, бедра и ноги. Мокрое лицо с пухлыми губами и загоревшими на солнце щеками выглядело совсем детским. Она обняла меня за шею и прижала к себе. Кожа у нее была ледяная, и я вздрогнул.

— Талас! — повторила она и побежала к реке.

Я не мог не подчиниться. Кинулся с разбега в воду и сразу пошел ко дну. Вокруг вздымались волны. Алестрия превратила реку в цветник! Магнолии, далии, гвоздики, розы и фиалки распускались у меня на глазах. Я протянул к цветам руки, мое тело стало легким, я оттолкнулся от дна и полетел к небу. Я летел, мои руки превратились в крылья. Я скользил по аллеям из водорослей мимо серебристых рыб. Солнце в конце тропинки превратилось из раскаленного шара в лицо, глядевшее со свода, сплетенного из теней и отблесков. Внезапно лицо это нахмурилось. Я увидел Алестрию. Она искала меня! Я хотел поплыть к ней, но течение понесло меня прочь. Я пытался позвать ее по имени, но захлебнулся. Силуэт Алестрии растаял. Солнце исчезло. Лучи желтого, оранжевого, розового, фиолетового и алого света ослепили меня и превратились в радугу.



Я открыл глаза и увидел подбородок и грудь Алестрии. Она бережно поддерживала ладонями мою голову у себя на коленях и смотрела вдаль. Лицо ее было спокойным и задумчивым. Мне показалось, что обнаженное тело Алестрии закутано в покрывало, сотканное из куска грозового неба. Она опустила глаза и взглянула на меня. Ее черные глаза как будто вопрошали: «Осмелишься опустить оружие и полюбить дикарку? Не побоишься усадить кочевницу в седло Буцефала? Ты — Александр, сын Филиппа, царя царей и победителя греков, и Олимпии из рода Ахилла и Зевса, — посмеешь ли сделать своей царицей девочку, покинутую людьми и богами?»

Я не отвечал. Только смотрел, не отводя взгляда.

Нет, я не побоюсь.

Царь завоевателей не боялся воительницы. Он узнавал в ней изгнанницу из царства десяти тысяч дворцов, брата, живущего в чужом теле, родственную душу, вырезанную из огромного алмаза.

Нет, я не побоюсь. Моя гордость сложит оружие. Непобедимый воитель будет побежден. Подожди еще мгновение! Дай мне собраться с силами в тишине и покое, чтобы впитать любовь, которая перевернет всю мою жизнь.

То была она, моя царица! В этом не было никаких сомнений. В ее задумчивом спокойствии, необузданной веселости и загадочных черных глазах было больше величия, чем во всех капризных белокожих принцессах этого мира, вместе взятых. Я скользнул взглядом по длинной шее Алестрии, опустил глаза и увидел на внутренней стороне левой груди широкий шрам — устрашающий символ. Я не знал, чем изуродовали нежную плоть — кинжалом или раскаленным железом. Рана затянулась, багровая кожа заскорузла и ороговела, на ней было множество отметин от тетивы лука.

Я прикоснулся к шраму. Она подпрыгнула и хотела убежать. Я навалился на нее, придавил к земле всем весом своего тела, прижался щекой к израненной груди и услышал биение сердца.

Мне нет дела до твоего происхождения, Алестрия, будь ты свободная воительница или дерзкая рабыня, я похищаю тебя из племени, я освобождаю тебя из рабства.

Алестрия, дитя степей, ты победила непобедимого Александра! Ради тебя он перестанет искать в покоренных им землях женщину, достойную стать его царицей.

О, Алестрия, тебе неведомо мое имя, я не знаю, какого ты рода, но мы создадим новую династию. Александр и Алестрия — эти имена станут истоком реки, которая не обмелеет, пока жив род человеческий.

И пусть у тебя нет ни дорогих одежд, ни золота, ни царства — все, чем владеет Александр, отныне принадлежит тебе. Он отдает тебе свое войско, свои города, свою империю! Ты оставишь меч и копье — он будет сражаться вместо тебя.

Ты станешь моей спутницей в странствиях по миру и подругой моей жизни. Мы будем скакать, стремя к стремени, и доберемся до края земли. Все мои страдания отойдут в прошлое. Все твои муки забудутся, как дурной сон.

Я люблю тебя, Алестрия! Я приношу тебе в дар Александра, чья красота — ничто в сравнении с силой его любви. Я положу к твоим ногам алмазы, сапфиры, рубины и переливающиеся, как павлиний хвост, ткани, и ты станешь самой молодой, самой прекрасной и самой великой царицей на земле.

Ты — моя судьба, Алестрия! Боги предназначили тебе меня, могущественнейшего из людей, ты будешь блистать, как солнце в зените!

Я позабочусь о тебе, Алестрия, залечу твои раны, подхвачу твой меч. Каждый, кто посмел обидеть тебя, все, кого ты любила, будут изгнаны! Я беру тебя себе, я тебя похищаю!

Алестрия, любовь моя! Я пришел на эту землю ради тебя. Мы отправимся вдвоем за горизонт. Не отвергай меня!

Через тысячу, через десять тысяч лет степные птицы воспоют нашу встречу — столкновение двух звезд во мраке ночи. Небо пылает, разлетается языками огня и снопами молний. Все древние легенды сожжены. Из пепла и праха рождается новая великая история!



6

Меня зовут не Алестрия. Мое имя — Талестрия. Заглавная «Т» указывает на принадлежность к племени амазонок — Тех, Кто Любит Лошадей.

Я не знаю дня своего рождения.

Я люблю красный — цвет обожженных солнцем листьев, цвет огня, цвет крови.

Я не знаю, кем были мои родители.

В степях множество мужчин и женщин сходятся на одну ночь, предаются любви и расстаются, не обещая друг другу новой встречи в будущем.

Всякая встреча в степи мимолетна, как время, и потому полна страсти. Здесь легко рождаются и легко умирают. Жизнь быстротечна, как лето, как ливень, как мгновение, когда птица взлетает под облака.

Одна красота сменяет другую, и все недолговечны.

Талестрия — царица амазонок. Это имя мимолетно, подобно всем другим, что мне давали. Я носила его, как латы на войне. Однажды я расстанусь со своим именем и стану безымянной и безоружной, как прежде.

Ни одна девушка в нашем племени не знала своего происхождения, одни осиротели, других бросили. Воительницы подбирали нас, и мы тоже становились бесстрашными амазонками. Бог Льда посылал нам холод, войну и голод — трех орлов, которые вели нас на вершину Сиберии.

— Самое большое благо приходит через самое страшное несчастье, — говорила моя тетя.

Вот почему моя жизнь так плохо началась. При рождении девочке не дали имени, а те, что ей давали потом, не приживались. Лицо у девочки было чумазое и неулыбчивое, губы растрескались от жажды и холода. Нестриженые волосы напоминали гнездо ласточки. Падавшие на лоб пряди прикрывали недобрый взгляд. Она бродила по рынку, пряча за спиной покрасневшие руки. Иногда ей удавалось украсть яблоко или сухарь, а то и подоить козу, чтобы напиться молока. Она бросалась камнями в мальчишек, которые издевались над ней, и пряталась под возами, когда на нее спускали собак. Лежа в грязи, девочка отбивалась палкой от их острых клыков. Взрослые были опаснее и злее собак. Они таскали ее за волосы и валяли в пыли, били кнутом, но она ни разу не закричала и не пожаловалась, даже смеялась, чтобы понравиться им. Эта девочка хотела жить, чтобы отомстить, и она прятала гнев и прикидывалась покорной.

Малышка шныряла по рынкам. Она не знала, где родилась, не помнила своих родителей. Несколько раз девочку брали к себе разные люди, и тогда она притворялась покорной маленькой невольницей. Ей давали имя, ее кормили, она спала с овцами и коровами, набираясь от них блох. Но в конце концов девочка всегда убегала в степь. Она носилась по высокой траве, ныряла, резвилась в воде, а потом ложилась на спину и плыла, глядя на пролетавших под облаками птиц. Ночью девочка дрожала от холода. Ее мучили голод и усталость, а успокаивал лишь вой волков. Она знала, как позвать зверей, чтобы они согрели ее и зализали раны. Однажды вечером — девочка тогда жила у очередных благодетелей — она услышала легенду об амазонках и на рассвете следующего дня украла еду и осторожно выбралась из палатки.

Она брела по степи, борясь с ветром и снегом, находила дорогу по звездам, а они пели для нее:





Ночь — свет дня
Ночь — свет земли
Ночь — ключ к сокровищнице
Чтобы войти в свет, пересеки ночь
Чтобы добраться до солнца, иди по звездам
С каждым шагом ты все ближе к белым красноголовым журавлям
С каждой ночью пути ты все ближе к воительнице с двумя мечами


Важен каждый день
Все дни сосчитаны
Нужно желать
Иди — и увидишь
Считай дни — и обретешь мужество
Считай дни, когда плачешь
Считай, когда счастлива, забудь о времени
Считай, когда страдаешь
Лети к свету, птица Ледника!
Лети к солнцу, птица Ледника!
Лети к своему богу!





Меня зовут Талестрия, что означает «радость битвы».

Мою мать звали Талаксия — «багряное перо».

Я — царица дочерей Сиберии, жаждущих веселья. Когда смеемся, мы забываем о смерти.

Я не знаю усталости.

Я не стану плакать, если завтра мои любимые сестры умрут.

Страдание проделало в моем сердце глубокую пропасть, чтобы жизнь до краев наполнила ее красотой.

Война — зло. Я воюю за счастье.

Дочери Сиберии любят войну. А еще они любят веселиться и смеяться во все горло.

Когда с наступлением ночи, среди шумного праздника, девушки заводили песню, приходила грусть. Наш бог был музыкой. Он породил слова, из слов родилась мысль. Способность мыслить сделала женщин свободными. Наши песни, земные мелодии, должны подобно птицам прорваться в небо. Я плакала. Все плакали. Музыка вскрывала старые раны и воскрешала мертвых.

Война очищала меня. Кровь врагов вырывала из сердца воспоминания о кричавших от горя и отчаяния маленьких девочках.

Почему воительницы выбрали меня? Почему я стала их царицей? Почему та, что стала мне матерью, назвала меня своей наследницей? Все думали, что это моя судьба. Все, кроме меня самой.

У меня был шрам на левой груди. У всех амазонок на груди глубокая борозда, чтобы удобнее было натягивать тугую тетиву из бычьих жил. Моя борозда была шрамом от раны. Я не помнила, как получила ее.

О прошлой жизни я хотела помнить только мгновения счастья: я бегу по рынку с горячим хлебцем в руке; я подпрыгиваю, чтобы поймать стрекозу; я танцую у огня, кто-то стоит в темноте и хлопает в ладоши, отбивая ритм; я раскинула руки, я кручусь, я лечу, я приближаюсь к звездам.

Я, Талестрия, родилась и стала царицей в тот день, когда тело моей матери Талаксии принесли в стойбище. Она была мертва, под левой грудью торчала стрела с сине-зеленым оперением.

Спутница моей матери, которую я называла тетей, воспитала меня. Она была суровой и нежной. Ее звали Танкиасис, что значит «аромат белой хризантемы». Она убаюкивала меня, пересказывая легенды.

Когда я впервые села на белую лошадь, она гоняла меня дни напролет. В мой первый день рождения она одарила меня другим оружием, необходимым для выживания нашего племени: научила языку птиц, магии цифр, чтению судьбы по звездам, дару целительства.

У нее была маленькая белолицая дочка с золотистыми глазами. Моя мать, царица Талаксия, сказала мне:

— Тания — твоя сестра. Тания будет твоей спутницей, когда ты станешь царицей. Ты будешь воевать, она — пасти табуны. Она воспитает твоего ребенка, а если ты погибнешь в бою, займет на время твое место. Она воспитает спутницу для следующей царицы и исчезнет, когда две маленькие девочки станут женщинами.

Тания была молчаливой, застенчивой, спокойной и вечно озабоченной. Стоило лягушке прыгнуть, птице взлететь, змее свистнуть, а гусенице оказаться слишком яркой, и Тания с криком отскакивала. Ее мучил кошмар, и она носила свой страх, как метку: она видела себя лежащей на кровати, в мягких подушках, сосущей молоко из белой груди. Она пытается разглядеть лицо женщины, которая ее кормит, но тут появляются мужчины. Их мечи рассекают воздух, как молнии. Их крики подобны раскатам грома. Один из них отрывает ее от груди и выбрасывает в окно.

Мы с Танией, как Танкиасис и царица Талаксия, не были похожи ни в чем. Там, где я проявляла храбрость, она пугалась; если я действовала по наитию, она проявляла осторожность, когда я шла вперед, она отступала. Она обретала силу в том, что делало меня слабой. У каждой царицы Сиберии есть спутница, сестра — она дополняет ее мудрость и укрепляет доблесть.

Царица не должна совершать ошибок.

От нее зависит, выживет племя или погибнет.



Для земного мира война — зло. Но зло, помноженное на зло, рождает добро.

Как-то ночью меня разбудили глухие крики. Горели сосны, блеяли, разбегаясь в разные стороны, овцы. Сестры били в барабаны, предупреждая о нападении мужчин. Танкиасис говорила с воительницами, и они, одна за другой, бросались в огонь. Мне очень хотелось пойти с ними. Но у Тании был приказ, и она увлекла меня в подземное убежище, где мы всю ночь слушали лязг оружия и ржание наших лошадей.

Рано утром Танкиасис разбудила нас. Она пахла кровью и потом, и у нее был затуманенный взгляд.

Она взяла нас за руки и повела на поле боя. Кусты вокруг все еще горели, на земле валялись мертвые тела. Танкиасис велела нам добить всех живых мужчин.

Один юный воин в разорванной одежде еще дышал, хотя у него не было правого плеча. Он лежал рядом со своей умирающей лошадью и смотрел в небо с изумленным восхищением. Когда я подошла, он улыбнулся. Черные глаза, бледное, как белая лилия, лицо, шелковистые локоны… Кровь ручейком истекала из его тела, но он был прекрасен! Я опустилась на одно колено и достала кинжал. Он смотрел на меня, не отрываясь, его взгляд ласкал мой лоб и пронзал сердце.

Я одним взмахом перерезала воину горло. Его тело трепетало, губы дрожали. Выкатившиеся из орбит глаза в последний раз блеснули огнем и погасли. Откуда он пришел? Какое имя носил? Как звали его лошадь? Сколько раз он пересекал степь из конца в конец?

Смерть безобразна, но душа покидает тело воина с достоинством.

Я убила своего первого мужчину. Я стала женщиной. Теперь я тоже была готова умереть в бою.

Мужчины! Збгулы! Мысль о них неотступно преследовала меня!

Я шла за матерью по берегу Яксарты, держа за руку Танкиасис, и больше не считала, что мужчины — это страшные взрослые, которые бьют детей. Я стала амазонкой и теперь видела в них хитрых спесивцев.

— Когда вырастешь, будешь сильнее этих мужчин, — обещала Талаксия и добавляла: — Самцы не могут выкармливать детей — у них нет сосцов. Они не имеют лона, не способны продолжить род, вот и покрывают самок.

Помолчав, она продолжала:

— Они — двуногие кукушки, откладывающие яйца в чужие гнезда.

— Только не в наши, — смеялась в ответ Танкиасис. — Дочери Сиберии пьют колдовской настой. Они не высиживают яйца. Они улетают.

Многие мужчины являлись в племя, и всех их влекла к себе моя мать. Когда она удостаивала их разговором, они смиренно опускали глаза. Когда они сражались обнаженными, она укладывала их в грязь на лопатки.

Ветер задувал внутрь палатки через откинутый полог, ярко светила луна. Мускулистое тело мужчины завораживало меня, и я поклялась, что стану такой же, когда вырасту. Талаксия никогда не боялась мужчин, даже если противник был крупнее: она хватала его поперек тела, опрокидывала на землю, переворачивала. Ее длинные волосы раскачивались в серебристом лунном свете. Моя мать с загадочной улыбкой смотрела на Ледник, а мужчина умолял любить его еще и еще.

Потом мужчина умолкал и засыпал. Во сне он храпел. Мать звала меня, брала мою ладонь и прикладывала к фаллосу. Тот был холодным, влажным и противным.

— Мы храним свою чувственность в голове, — говорила она. — Ее нельзя украсть, ни один человек на свете не способен лишить нас этого дара!

Мы с Танией бродили между прилавками, но думала я о любви с мужчиной. Юноши в шафраново-синих одеяниях и тюрбанах бросали на нас взгляды, одаривали цветами, а самые дерзкие останавливали и пытались заговорить. Тания пугалась и убегала, держа меня за руку. Она не желала, чтобы они до нас дотрагивались, из страха, что меня сглазят. Ей больше нравилось смотреть, как обезьянки танцуют со змеями. Я вырывалась и смешивалась с толпой. Тания с криками бежала следом. Я мчалась по проходам, расталкивая покупателей, пряталась среди ковров и свисающих до земли тканей. Тания была упряма, как осел, и не отставала ни на шаг.

Тания боялась мужчин. Я их просто не любила.



Я росла, у меня наливались груди. Я по сто раз в день стреляла из лука, чтобы в ране на груди образовалась и ороговела глубокая борозда. Я выбирала крупных лошадей, потому что сама была невысока ростом, а освященные клинки должны были укрепить мою силу.

Достигнув зрелости, все царицы Сиберии совершали путешествие на землю Вулкана, где жило родственное нам племя охотников на китов. Там ковали черные клинки для цариц амазонок. Мы с моей верной Танией проделали огромный путь, чтобы добраться до леса, а потом выйти к океану. Великая Мать племени — у нее были борода и татуировки на щеках — приняла меня. На церемонии женщины племени Вулкана танцевали, а Великая Мать вызывала духов. Они открыли ей, что хотят воплотиться в моем оружии. Когда времена года трижды сменили друг друга, на склоне вулкана отлили и выковали палицу в виде солнца и меч в форме лунного серпа. Две души спустились с неба, чтобы вдохнуть в них жизнь. Душа воительницы слилась с палицей, дух воина — с серпом. Пока я жила на берегу замерзшего океана, луна заслонила собой солнце и свет дня померк.

— В земной мир пришла сильная правительница, — объявила Великая Мать, взглянув на меня. — Дума опередила солнце. Царица покорит царя.

Я не была этой царицей. Я хотела сказать ей об этом, но не решилась. Я была вольной степной птицей, а не правительницей.

— Царь с царицей придут в край Вулкана, — закончила Великая Мать, глядя на ставшие черными тенями ледники.

На обратном пути на нас напали кочевники. Я впервые в жизни отдавала приказы, мне беспрекословно повиновались. Мужчины превосходили нас числом и были очень жестоки, но я их обманула. Амазонки рассеяли их и перебили по одному.

Амазонки отрезали побежденным врагам головы и подвешивали к седлу в качестве военного трофея. Некоторые сестры высушивали головы и украшали ими прически, другие растирали в порошок внутренности и готовили настой, дарующий силу и отвагу. Сердца хоронили, произнеся волшебное заклинание. Так свирепые амазонки облегчали страдания душ храбрых воинов, вынужденных расстаться с телом.

У меня не было подобных украшений. Если я что и повесила бы на шею на сплетенном из травинок шнурке, так только голову первого убитого мною воина. Я хранила воспоминание о нем в своем сердце. Он был моей тайной драгоценностью.

Люди в степи часто воевали друг с другом. Кочевые племена ссорились, заключали мир, крали и заключали браки. Истребленное племя исчезало, словно и не жило на земле, другие появлялись из ниоткуда и начинали новую войну. Было когда-то одно племя, где мужчины красили лица в синий цвет, но они перестали приходить на торг, зато появились другие — с красными татуировками, говорившие на неизвестном языке. Потом исчезли и эти. В степи жило племя, приручавшее птиц, а еще был клан, заклинавший змей. Одни поклонялись камням, другие почитали Мать.

Травы в степи растут и увядают. Мужчины, женщины, кузнечики рождаются и умирают. Земля, оплодотворенная дождем, дает жизнь. У вечности есть закон: война убивает, а земля производит на свет.

Племя девушек, которые больше всего на свете любили лошадей, устояло перед разрушительным действием времени, они пережили кровопролитие, холод и ветер. Амазонкам была суждена участь Горы, рухнувшей под тяжестью вечных снегов.

Амазонки сражались за смерть.

Смерть — черный свет жизни.

Я жаждала золотого света солнца.

Я хранила в своем сердце бессмертие всего, что любила.



В четырнадцать лет я увидела на рынке девушку и влюбилась в нее с первого взгляда. Под легким белым покрывалом сверкали черные глаза. Я угадывала алый рот и крепкие, как раковины, зубы. Служанки охраняли незнакомку, будто она была белым птенцом с красным хохолком на голове.

С самого первого мгновения я была околдована. Тания умоляла меня опомниться, но я дни напролет следовала за черноглазой красавицей. Наконец Тания отчаялась и вернулась к амазонкам, а я продолжила охоту, надеясь дождаться слова или взгляда. Когда девушка уверилась в моих чувствах, она назначила мне свидание в дорогой харчевне. Чтобы провести там ночь, мне пришлось продать лошадь.

Салимба разделась и бросилась в мои объятия. Она была полнотелой, с тяжелой грудью. Я любила ее снова и снова. Пока мы отдыхали, она рассказала, что скоро выйдет замуж за старого вождя племени — уродливою и жестокого, у него десять жен, и она станет одиннадцатой. Салимба говорила, что несчастна, что у ее отца тоже десять жен, ее мать как раз и есть десятая. Она предчувствует, что старшие жены будут ее унижать, это изменится, только если она родит сына, а ее дочерей продадут мужчинам, как когда-то продали их с матерью.

Салимба плакала, задыхаясь от слез. Я рассказала ей о белых красноголовых журавлях и наших войнах с мужчинами. Я предложила ей завести со мной ребенка и стать моей женой. Она успокоилась и внимательно слушала, положив голову на рану на моей груди.

— Я хотела бы стать твоей, Талестрия, — наконец произнесла она. — Но я не амазонка. У меня дряблый живот, слабые ноги и изнеженные руки. Я не способна поднять даже ведро. Я не умею ни варить еду, ни охотиться, не могу жить без сладкого молока и сплю только на густой мягкой кошме из овечьей шерсти. Забудь слабую Салимбу. Обними меня. Люби меня в последний раз!

Занялась заря. Моя возлюбленная оделась. Я помогла ей поправить накидку и смотрела, как она уходит по влажной дорожке пустынного рынка. Я больше никогда не видела Салимбу. Год спустя мне рассказали, что она вышла замуж и ждет ребенка. Еще через год я узнала, что она родила дочь и снова беременна. Двенадцать месяцев спустя Салимба умерла.

В степи мы часто натыкаемся на скелеты. По костям не узнаешь, кем были эти люди мри жизни — амазонками или нашими врагами. Я молилась за упокоение каждой души и счастливое перевоплощение в будущей жизни.

— Танкиасис, мы не можем любить мужчину и родить ему ребенка. Так почему бы не сделать этого с женщиной? Две женщины сотворят маленьких девочек, которые тоже родят девочек, которые будут любить лошадей.

Она рассмеялась:

— В жилах твоего ребенка должен течь твой разум, а не твоя кровь. Обычные мужчины и женщины зачинают детей, смешивая свои соки. Они расстаются друг с другом и бросают детей. Каждый день брошенные на холоде малыши плачут и умирают. Дочери Сиберии не вынашивают детей. Они спасают жизни и дают жизнь.

Танкиасис не поняла меня. Я не успокаивалась:

— Я хочу делать детей в сердце женщин! Я хочу оплодотворить всех, и они избавятся от тяжкого груза жизни и станут воительницами!

Она снисходительно улыбнулась:

— Ты слишком много мечтаешь, Талестрия. Однажды ты встретишь предназначенную тебе девочку. Она станет твоей наследницей.

Я ничего не сказала Тании. Она, как и ее мать Танкиасис, любила меня, но не понимала.

Я отпустила свои мечты на волю, в степь, под облака. Я пасла их под звездами, как свои стада.



В нашем племени существовал обычай: когда одна из воительниц заболевала неисцелимой болезнью, называемой старостью, она покидала стойбище и шла через степь, не оглядываясь назад. Добравшись до реки, она останавливалась, ложилась на траву и отдавала себя на съедение хищникам и стервятникам.

Танкиасис исполнила завет предков. Она воспитала меня и исчезла. От нас с Танией скрыли ее уход, сказав, что она отправилась за оружием к охотникам на китов. Я все поняла, когда лошадь Танкиасис вернулась одна и три дня скакала по степи в надежде отыскать ее.

Танкиасис исчезла. Колыхалась высокая трава, я видела птичье гнездо, ручеек, груду камней с отпечатком драконьей лапы. Бог Льда дал мне мать, а теперь решил забрать ее. Я бросила вызов его могуществу и воскресила Танкиасис: она поселилась во мне. Став бессмертной по моей воле, она нежно заботилась обо мне. Я слышала, как она поет:





Зло, которое тебе причиняют, — добро.
Добро, которое тебе дают, может обернуться злом.
Откликнешься на зло — превратишь его в добро.
Откликнешься на добро — посеешь зло.


Ты не бессмертна.
Ты уязвима, если упорствуешь, желая видеть добро во зле.
Жди чудес и прекрасных событий.
Держи глаза открытыми, не затыкай уши.





Моя мать царица Талаксия поведала мне, что наше племя знает волшебные слова. Они могут сделать невидимое видимым и превратить легенду в реальность. Мы с Танией втайне от всех начали писать книгу. Ночью, лежа в траве, я читала по звездам и диктовала ей историю Алестри. Тания верила, что звезды нашептывают мне ее на ухо. Она ошибалась — слова уже жили в моем сердце.

Алестри была маленькой девочкой, которую бросили родители и воспитали дикие лошади. Богиня взяла ее на свой небесный луг и научила сражаться двумя мечами. В двадцать лет она спустилась с небес на землю, чтобы сражаться с чудовищами. Она скачет на белой лошади, стучится в ворота темных царств и освобождает женщин, которых держат на цепи в сырых подземельях. Она соблазняет умирающих от скуки принцесс, свергает с трона алчных царей и прогоняет коварных духов, оборачивающихся то пантерой, то змеей, то птицей, а то и прекрасными полногрудыми женщинами с соблазнительным лоном.

Нам пришлось прерваться, когда амазонка, охранявшая юго-западную границу наших владений, зажгла костер, подав сигнал тревоги: по столбам дыма я узнала о тридцати вооруженных кочевниках, скачущих в нашу сторону. Я попросила Танию спрятать нашу книгу в пещере, взяла с собой тридцать воительниц, и мы три дня скакали навстречу захватчикам. На горизонте показались высокие воины в боевых доспехах. Мы надели деревянные, отделанные металлом шлемы и обстреляли их из луков.

Женщина на большой белой лошади скакала перед строем мужчин. Длинные алые перья колыхались на ее шлеме. Они окинула взглядом мое оружие и посмотрела мне в лицо. У меня закружилась голова. Всадница выбрала меня. Защищаясь щитом и копьем от стрел, она бросилась вперед. Я поскакала к ней, хотя внутри у меня все сжималось от страха. Мы скрестили оружие. Наконечник копья коснулся моего плеча, и я вздрогнула от наслаждения. Одной рукой я уперлась ей в грудь палицей, а другой замахнулась серпом. Она перевернулась в седле, оттолкнула палицу копьем и подставила щит под серп. Лошадь отскочила в сторону и тут же вернулась на позицию. Воительница вытащила меч и срезала перья с моего шлема.

Я знала эту кочевницу!

Я подъехала вплотную, чтобы снести ей голову. Она меня оттолкнула и попыталась пронзить мечом шею. Я угрожающе взмахнула руками. Она спрятала меч и потрясла копьем. Я отступала, она надвигалась на меня. Я атаковала, она отступала. Она обрушилась на меня, выставив вперед мечи, как орлиные когти. Я уклонилась, зацепила серпом один из мечей и ударила палицей по копью. Небо и клинки закружились, ее глаза то яростно сверкали, то улыбались.

Кто ты? Маленькая белокожая девочка, что бегала со мной по рынку, а потом попала в плен к охотникам на леопардов? Зеленоглазая девочка, которая однажды летом поделилась со мной молоком?

Воительница как будто слышала бившиеся у меня в голове вопросы. Ее голубые глаза обрушили на меня лавину безмолвных фраз, от которых разболелась рана на груди.

Я выпрямилась и снова ударила. Наши запястья соприкоснулись. «Если любишь, — мысленно произнесла я, — опусти оружие!»

Наше дыхание смешалось. Наш пульс бился в унисон. У меня на лбу выступил пот. Испарина покрыла щеки.

«Опусти оружие, люби меня!» — снова мысленно приказала я.

Она подалась вперед.

«Нет!»

Я разбила булавой ее копье. Она ударила мечом, и мои доспехи покраснели от крови. Земля дрожит. Небо раскалывается. Меня охватил восторг: она моя! Она будет любить меня, как безумная!

Я притворилась, будто силы оставляют меня. Я хотела, чтобы она погналась за мной. Я отделяла ее от своих. Тания не спускала с меня глаз, но я сбежала от нее. Мы скакали много дней. Воительница не отставала. Ее желание рвалось наружу. Стук копыт выражал нетерпение тела. Птицы вспархивали из-под ног моей лошади, трава стелилась по земле, пропуская меня, облака защищали нас от солнца. Я слышала хор голосов: «Талестрия! Я иду с тобой. Я твоя!»

Однажды ночью я лежала на траве и вдруг услышала ее голос. Он был глубокий, звучный и протяжный, он обволакивал меня песней на незнакомом языке, делясь одиночеством, грустью, желанием найти спутницу, чтобы прикрывала спину в бою. Он тосковал по ласке, способной растопить снег, заставить забыть о ветре и грозящей опасности. Я тоже запела, глядя на звезды. Я пела без слов, следуя за ее голосом, я сочиняла мелодию, и голос звучал сильнее и слаще. Наши голоса сливались. И моя душа летела к звездам. «Это она, Алестри, — шептал ветерок. — Она та, что поселилась в твоем сердце прежде, чем вы встретились».

Меня охватила теплая истома. Я не выдумала Алестри. Только она могла лететь за мной галопом, опережая свет. Только она могла войти в мою жизнь, спустившись со звезд. Я замолчала, чтобы поплакать в тишине. Я, маленькая, жаждущая отомстить девочка, сирота, прошедшая всю степь, чтобы стать амазонкой, я, отдыхавшая от кровавых битв, сочиняя легенду об Алестри, обрела счастье, которого не искала: воительница решила разделить со мной горести и надежды.

Я потеряю ее! Как Салимбу, Талаксию, Танкиасис, как тех девочек, которых я любила в детстве, как племена, дававшие мне приют. Она исчезнет, умрет.

В степи красота живет очень недолго. Встретившиеся мне на пути жизни становятся падающими звездами, оставляющими за собой след на темном небе. Я осушила слезы и свернулась клубочком. Во сне я услышала голос Танкиасис. Она напевала: «Ты разрушаешь себя, когда упорствуешь, ища добро во зле. Ответь на зло— и превратишь его в добро. Ответишь на добро — и оно станет злом».



Начинался новый день. Ко мне возвращалась сила. Я не стану думать ни о горести неизбежною расставания, ни о том дне, когда стрелы пронзят сердце любимого существа: мы соединимся и вместе переживем безумие нашей встречи.

Но Алестри — мужчина! Я убежала — мной овладели печаль, гнев и отчаяние, я готова была скакать до самого океана, но меня остановила река. Река для амазонок — символ бога. Мой бог решил испытать меня, ибо величайшее благо приходит через злейшее зло. Я должна любить Алестри, несмотря на тело, я должна отдаться, не думая, сколько времени нам отпущено. Любить труднее, чем воевать. Чтобы любить, нужно победить прошлое с его тайнами и неудачами.

Меня поразила молния — сильнее тех, что бьют в землю летом, в грозу. Я задрожала, у меня перехватило дыхание. Ни одна женщина не смогла бы противиться огню души-воительницы, живущей в мужском теле. За страдания, которые она мне причиняла, я любила ее еще сильнее. Царица амазонок Талестрия черпает силу в боли, ее свет разгорается еще ярче — красный снаружи и желтый в сердце.

Многие мужчины лишились головы, не успев даже коснуться меня. Мужчина по имени Алестри не испытывал страха. Он прижимал меня к себе. Его руки ласкали меня, добираясь до мозга костей, я ласкала его, и он стонал. Мы любили друг друга снова и снова, мы ослепли и оглохли, его семя смешалось с моей кровью, а мой сок проник ему в голову.

Я была обнажена. Он смотрел на мое покрытое шрамами тело. Прикоснулся к ране, вплавленной в левую грудь. Я вздрогнула. Он схватил меня за ногу, повалил, придавил к земле своим телом.

Алестри долго что-то говорил, я не понимала ни слова, но он без конца повторял имя Александр, и я похолодела от предчувствия.

Ты — Александр? — спросила я на языке персов.

Его глаза зажглись от радости — он тоже говорил по-персидски. Его голос на этом языке звучал еще торжественнее.

— Мы не знаем друг друга, — говорил он. — Но мы знакомы с незапамятных времен. Не стоит терять время. Годы, прожитые без тебя, прошли впустую. Нет нужды в обольщении — я ненавижу обольщение. Не будем давать клятвы — я ненавижу клятвы, люди всегда их нарушают. Никаких ритуалов — им несть числа в моей жизни. И никаких речей — я ненавижу слова, которые успел произнести. Вокруг нас нет царедворцев, никто нас не видит. Я отдаю себя тебе. Ты принадлежишь мне. Мое царство теперь твое, Алестрия. Это залог моей любви.

Я отвернулась, не в силах произнести ни звука. Мне хотелось оттолкнуть его и убежать. Все мужчины, которых я встречала, были коварны и жестоки. Слова Александра причинили мне боль. Он лгал!

Этот полководец, завоевавший мир силой оружия, не мог знать любви. Он хотел взять царицу амазонок как трофей — лучший, главный трофей своей жизни. Он не Алестри. Я ошиблась. Я была готова прыгнуть в седло, пустить лошадь в галоп и унестись подальше от него и завоеванных им земель, как вдруг он положил голову мне на сердце. Его молчание проникло в меня, наполнив радостью и печалью. Его загрубевшие руки ласкали мои раны. Он поцеловал меня, и я задрожала всем телом, жалея, что далась ему накануне. Мое тело бунтовало. Руки не слушались. Губы искали его рот. Я обвила его ногами. Желание оказалось сильнее меня.

— Я искал тебя по всей земле, — шепнул он мне на ухо. — Будь моей женой.

— Почему ты выбрал меня? — хриплым голосом спросила я.

— Потому что все было записано здесь, — произнес он, касаясь впадины на моей левой груди.

Непобедимая царица амазонок не могла проиграть, уступив мужчине.

— Александр и Алестрия… — Как же нежно он это произнес! — Мы завоюем мир и доберемся до солнца.

Солнце!

Я — царица птиц, лошадей и кузнечиков, меня ждут Тания, и сестры, и маленькие девочки, которые станут амазонками. Я ношу в себе проклятие, запрещающее мне любить мужчину. Стать женой Александра означало бы покинуть Сиберию, мое царство и убежать с ним, как поступали все влюбленные амазонки.

— Идем со мной, Алестрии! Мы будем покорять вершины и брать штурмом крепости, сражаться с драконами, обезьянами и слонами, которыми управляют воины, с головы до ног украшенные жемчугом и алмазами. Стань моей царицей, Алестрия, и я подарю тебе красоту природы и тысячи звездных ночей, сто тысяч всадников понесутся вскачь по воде и песку, через леса и пустыни, и солнце будет сиять у них над головой.

Голос Александра потряс меня, я как будто очнулась от долгого сна. Бог говорил со мной его голосом. Я больше не должна мстить мужчинам. Я должна полюбить солнце! Я должна сложить оружие и скакать с Алестри!

Шрамы Александра терлись о мои шрамы. Мужчина, желавший покорить царицу амазонок, обнимал меня, и спрятаться было негде. Он пробрался в мое лоно, в мою кровь, нашел сердце и разбередил служившую щитом рану. Он ворвался в мою степь, где жили Талаксия, Танкиасис, Салимба и все красавицы, которые получили вечную жизнь, потому что я их помнила.

Дарий, царь персов, предлагал мне ткани, дворцы и горы драгоценных камней. Я предпочитаю ветер, бурю, кровь и победу Александра.

Ради всего этого, ради него я должна умереть и воскреснуть!

— Пойдем со мной, Алестрия, мы будем вместе в жизни и смерти, — сказал он.

Как он узнал мои мысли? Жар разлился по моему телу, сноп света прошел через голову и обратился Млечным Путем. Теперь я все поняла, Александр победил. Я принадлежу ему.

Летят птицы, летят к небесам! Алестри и Алестрия уносятся под облака. Мы найдем путь в большой мир. Мы оплодотворим землю и засеем ее красотой ледника и силой огня.

Летите, птицы! Машите крыльями, не оглядывайтесь назад. Не возвращайтесь в свои гнезда. Машите крыльями, спорьте с ветром, смотрите на солнце. Любуйтесь красным, желтым и оранжевым — этим слиянием льда и пламени.

Летите, птицы! Летите впереди всех птиц, вы, опьяненные свободой!



7

Буцефал погружался в зеленые волны и выныривал, прокладывая нам путь в океане травы. Следом бежала рыжая кобылка, махали крыльями степные птицы. Буцефал отталкивался от земли и взлетал в воздух. Алестрия держала поводья и прижималась затылком к моей груди.

Сине-оранжевые бабочки, кузнечики с багряными крылышками, божьи коровки с семью звездочками на спинке легко касались моих щек и улетали. Сквозь облака пробивались солнечные лучи: казалось, это золотые колонны, поддерживающие небосвод.

Встретив Алестрию, я вновь обрел способность радоваться схватке. За восемь лет похода мои солдаты утратили боевой пыл, но теперь они воспрянут духом, ведь их будущая царица — живое воплощение Афины.

Воительница Алестрия, твоя булава разбила надежды женщин, строивших козни, чтобы стать моей царицей, твой серп отсек головы заговорщикам, жаждавшим, чтобы я умер в одиночестве. Ты избавила меня от брачных забот и освободила мою силу.

Я был завоевателем, но был смешон, потому что у меня не было царицы. Мое звучное имя вызывало не только восхищение, но и жалость. Некоторые мужчины и женщины почувствуют себя несчастными, когда увидят мой бесценный трофей и поймут, что я счастлив. Те, кто любил повторять, что за величие приходится дорого платить, а ради достижения славы многим приходится жертвовать, станут взывать к богам. Они спросят, почему лишены власти и красоты, а Александр, у которого есть все, получил в дар еще и любовь женщины. Змеиные языки этих мужчин и женщин, зарящихся на мой золотой венец, никогда не умолкнут. Они скажут, что Александр похитил дикарку. Они обвинят царя в безумии, ведь он решил сделать простолюдинку царицей мира. Они будут нашептывать, что черноглазая колдунья околдовала царя, и станут подбивать солдат на мятеж.

Но Александр и Алестрия будут выше злословия. Их не затронут наговоры завистников. Они будут царем и царицей, как две звезды в беззвездную ночь. Их страсть осветит Землю. Солдаты, жаждущие света, забудут грусть и тоску по родине, они будут черпать силу в союзе двух воинов и смогут сражаться до конца света.

Я сидел на спине Буцефала и думал, как буду представлять мою супругу македонской знати, греческим философам, персидским сановникам и вождям варварских племен. Когда-то я хитростью навязал себя Македонии и поступлю так же, чтобы заставить империю принять мою царицу.

Я уже слышал, как обращаюсь с речью к войску:

«Солдаты! Ваш царь возвратился с царицей! Александр поведет за собой армию, Алестрия будет охранять тылы и лечить раненых. Она выслушает ваши жалобы и научит, как победить боль.

Солдаты! Ваша царица не страшится ни страданий, ни смерти. Она бросает вызов тем, кто сильнее, и не боится смутьянов. Она неутомима! Следуйте ее примеру, будьте, как она, будьте лучше нее! Станьте храбрее женщины, не разочаровывайте вашу царицу-воительницу!»



Я больше не Талестрия. Я прижалась головой к груди Александра и слушаю его дыхание. Мы делимся силой. Когда мы вместе, для нас нет ничего невозможного.

Что за лица я увижу? Какими будут мужчины и женщины, с которыми мне придется встретиться? Александр молчит, но по биению сердца я понимаю, что и он неспокоен. Он собирается впустить меня в свою жизнь, где не было места женщине.

«Не тревожься, — мысленно успокаиваю я. — Алестрия — не такая, как остальные, она непобедимая воительница. А еще она — маленькая безымянная девочка, которая никогда не боялась неведомого. Я буду соблюдать чужие обычаи и выучу незнакомый мне язык. Я вступлю в новый мир, как в новую семью. Я выучу все ее правила и познакомлюсь со всеми ее членами. Женщины найдут во мне поддержку, рабы получат в дар свободу. Я буду делиться с ними радостями и утаю от них мои печали. Я не испугаюсь самой большой армии мира. Грубые спесивые командиры не заставят меня опустить взгляд. Я буду жить ради тебя. Я умру вместе с тобой.