— Давай, Берден. Ты и вправду как тяжелая ноша, камень у всех на шее[28].

И тут случилось необъяснимое. Очевидно, торопившийся Нокер на секунду затормозил около Колина и, увидев рисунок, замер на месте. К этому времени класс уже практически опустел, только я задержался в ожидании Колина. Нокер взял листок с рисунком и повернул его к свету. Промелькнула недобрая улыбка, он взглянул на меня, стоявшего в дверях, потом снова на Колина, непривыкшего к излишнему вниманию и потому начавшего заметно нервничать. Теперь голос Нокера был мягче, от недавней категоричности не осталось и следа.

— Хорошая работа, Колин. Очень неплохо.

— Спасибо, сэр.

Окончательно меня сбило с толку то, что смущение Колина передалось Нокеру. Оно сквозило и в излишней поспешности, с которой он взял рисунок, и в том, что он положил его не поверх стопки, а засунул в середину и тут же ретировался к своему столу, неожиданно вернув голосу прежний тон:

— Ну и чего вы ждете? Что я вас поцелую?

— Нет, сэр. До свидания, сэр.

— Тогда исчезните.

Колин всегда побаивался учителей. Он тихо пошел к двери и тут опять увидел меня. Румянец еще не сошел с его щек. Пальцы у него были измазаны в краске, и он сделал вид, что собирается дотронуться до моих волос. Я засмеялся и увернулся, смахнув при этом краску с пальцев на его кипенно-белую нейлоновую рубашку. Получилось, будто рубашка забрызгана кровью из раны в сердце. Он погнался за мной по коридору, размахивая руками. Кто-то из учителей прикрикнул на нас, и мы, задыхаясь, перешли на шаг. У фонтанчика с питьевой водой Колин остановился, чтобы смочить горло.

— А что ты нарисовал?

Он поднял голову, не глядя на меня.

— Да так. Ничего. Ерунду какую-то.

— У меня тоже ерунда. Похоже на блевотину.

Колин засмеялся.

— И у меня похоже.

Он провел рукой по моим волосам, измазав мне голубой краской челку и оставив крапинку на родимом пятне.

Всю перемену мы бегали, обливались водой, играли в салки и в футбол, приспособив вместо мяча скомканную газету, и к тому времени, когда прозвонил звонок, я успел забыть о странной сцене с Колином и Вилли Нокером.

Во второй половине дня у нас с Колином было разное расписание. Поточная система, возникшая скорее от недостатка аудиторий, чем от заботы об эффективности образовательного процесса, разлучала нас довольно часто. Поэтому в тот день я проходил в одиночестве мимо кабинета рисования, направляясь на урок… неважно, на какой-то урок. Заглянув внутрь, я обнаружил, что в кабинете никого нет. На столе Нокера лежала стопка рисунков. Я вспомнил о странной сцене, и мной снова овладело любопытство. Открыв дверь, я вошел. Внутри пахло масляными красками, шоколадом и натопленными батареями.

Когда я протянул руку к стопке с работами, мне показалось, что я совершаю нечто запретное, как будто подсматриваю в замочную скважину за взрослой, закрытой от меня жизнью. Я начал перебирать листы, разыскивая рисунок Колина. Мне было приятно, что остальные работы оказались не лучше моей. Практически все вариации десятилетних художников на тему любви были бесформенны, включали розовые сердечки и плохо нарисованные женские фигурки, торчащие как палки.

Я узнал работу Колина до того, как прочел неизменно безупречную подпись в углу. Вернее, узнал изображенное на рисунке место, хотя он и лежал вверх ногами. Картина была написана яркими, сочными красками: преобладали чистейший желтый, леденцово-голубой и огненно-красный.

Подозреваю, что она была не многим лучше остальных. Но что-то в ней притягивало взгляд, что-то, заставившее Нокера остановиться и задуматься. Я не сразу это понял, мое детское воображение было сковано привлеченным к ней вниманием и смущением автора при моем приближении.

На картине был запечатлен остров — желтое пространство, окруженное водой. На горизонте виднелись холмы, чайки, пляж, все, что соответствует детскому представлению о побережье. В небе светило нелепое солнце, слишком круглое, слишком желтое. Ничего особенного.

Необычными были две маленькие человеческие фигурки на фоне большого острова. Словно две утлые лодочки в безбрежном океане бежали они по песку. На других рисунках люди были большими, нарисованными на переднем плане, в центре. А здесь — огромный, пустынный пляж и на нем две фигурки. Скорее всего, Колин весь урок вырисовывал этих крошечных бледных человечков, утопающих в буйстве окружающих сочных красок. Искривленные конечности указывали на то, что Колин, скорее всего, намеревался изобразить их бегущими. Две палки, торчащие из этих фигурок, соединялись — человечки держались за руки. Может быть, обнимались. У одного волосы были светлые, у другого — темные. Можно было догадаться, что художник пытался изобразить волны, набегающие на их розовые ноги.

Глядя на картину, я понял, что заставило Нокера остановиться. Несмотря на смазанную там и сям краску, на плохо выстроенную перспективу, на отсутствие объема (я уже говорил, что восприятие у Колина было плоским), картина излучала свет. Дело было не в общем фоне, а в этих фигурках. В них, даже плохо нарисованных, таилась какая-то загадка. Их окружало бледное свечение, как будто они пребывали в своем собственном, обособленном мире. Лиц было не разобрать, но создавалось ощущение, что они выражают радость, это непонятным образом передавалось несколькими грубыми мазками. Черты лица мальчика с темными волосами угадывались с трудом. А у второго — блондина — наоборот, были четко прорисованные глаза, рот, нос…

Я сразу же понял, что блондин — это я (хотя рисунок не имел ни малейшего сходства со мной, Колин просто не сумел бы его передать), но было неясно, почему у меня черты лица четкие, а у Колина смазанные. Только спустя годы я сообразил, что Колин не видел себя со стороны и использовал мое изображение как зеркало, как отражатель звука. Как нить, ведущую во внешний мир.

Я вглядывался в рисунок. Это трудно объяснить. Конечно, с точки зрения живописи, он никуда не годился, но в нем было чувство, проступившее даже на бесчувственной бумаге. Именно то чувство, которое просил изобразить Нокер, — любовь. И пусть, стоя тогда в классе, я не мог сформулировать все так, как сейчас, но на уровне эмоций ощутил это кожей, не умея выразить словами. И я понял, почему Колин смутился. Даже в десять лет дети — по крайней мере, мальчики — уже знают, что проявления любви нелепы, недостойны и лучше их избегать. У меня не укладывалось в голове, что заставило его нарисовать эту картину — все равно, что раздеться при всех.

Я смотрел на рисунок и чувствовал, как от смущения у меня стягивает кожу. Нокер, конечно, не подозревал, что там изображены мы с Колином, и брошенный на меня взгляд не мог содержать никакого намека. Но смущение — естественная, привычная реакция — прикрывало более глубокое чувство, в котором мне нелегко было признаться, чувство ответной любви, чувство благодарности за рисунок и за сильную искреннюю привязанность Колина ко мне. Я пытался избавиться от этого чувства, стряхнуть его, как собака стряхивает воду, пытался оставить только смущение и нечто вроде возмущения тем, что мое частное пространство было нарушено. Колину я ничего не сказал. Когда на следующей неделе работы раздали, я старался не смотреть в его сторону и ощутил облегчение, увидев, как после урока он засунул рисунок в портфель раньше, чем кто-либо успел его увидеть. Как всегда, ему поставили четверку.

Дело в том, что в нашем случае — знаю, что так часто говорят применительно к отношениям между детьми и, как правило, беспочвенно, но у нас именно такой, теперь уже почти не встречающийся, случай — дружба была абсолютно искренней, в ней не было хитрости и уловок. Точнее, они были, но снаружи, в строго определенном для них месте и в соответствии с четко выработанными правилами. За игровым столом, на спортивных площадках. Все возможные осложнения происходили только там, и нашей дружбы не касались. Дружба оставалась кристально чистой и незапятнанной. Это может показаться странным, ведь детей (так же, как их загадочных дальних родственников — взрослых) переполняют желания, страсти, потребности и беспричинные недовольства. Сейчас мне уже трудно понять, как нам удалось выстроить стену и оградить себя от всей грязи и нечистот, или мне просто изменяет память.

Но одно несомненно — это было золотое время, дружба без задней мысли, без осложнений и жестокого расчета, дававшаяся нам так же легко, как умение дышать, любовь, о которой мы не говорили, но которая всегда была с нами и ничем не омрачалась.

Однако ничто не вечно. В конце концов я его предал. Не из-за картины. Просто… просто так сложилась жизнь, не ведающая пощады. Я разбил его сердце: тонкий, нежный панцирь черепашки треснул от одного направленного удара. Конечно, я не хотел. Но это было неизбежно. С друзьями всегда так: независимо от того, насколько глубока любовь между вами, насколько вы близки и дороги друг другу, наступает время, когда вам приходится расставаться, приходится обрубать друзей. Ради того, чтобы не стоять на месте, ради того, чтобы двигаться вперед. Движение по жизни требует некоторой беспощадности, или… или ты, или тебя. Жизнь полна перемен, а они несут с собой боль.

Глава восьмая

Как правильно молиться

В четверг после работы я заехал к Веронике. До нашей свадьбы, которая пройдет в Храме всех святых на Рэйвенскорт-парк, в двухстах метрах от моего дома, осталось два месяца. Вероника скоро должна прийти из морга.

Отличная фраза. Неплохо звучит. «Моя жена вот-вот придет из морга. Да-да. Она, знаете ли, зарабатывает на жизнь, кромсая мертвецов. Зарплата не Бог весть какая, зато огромное удовлетворение от работы. А ведь это самое главное, не так ли?»

Что я делаю? Женюсь на женщине, которую знаю всего несколько месяцев и которая по сорок часов в неделю потрошит покойников как торговка рыбой — скумбрию. Я, наверное, сошел с ума. Тони правильно сказал: мне всего лишь тридцать, в запасе еще как минимум пять лет, пока ставки мои не начнут падать, пока я не начну терять форму, и не нужно будет срочно решать этот вопрос, пять лет до того момента, когда Обязательства окончательно возобладают над Свободой.

Но она так нужна мне. Сидя в квартире, я представляю, как она едет в машине, тормозит на светофоре, стоит в пробке. Я умоляю светофор переключиться на зеленый, прошу машины расступиться и пропустить ее. Что за таинственная сила руководит мной? Не знаю, нравится ли мне такое развитие событий. Я не предполагал, что любовь подразумевает столь сильную зависимость и… уязвимость.

Да и любовь ли это? Может, просто помехи, исходящие от моих гениталий, искажают реальную картину? Не исключено. На то и существуют наши мужские гормоны, чтобы искажать восприятие. Как можно в этом разобраться? Как можно вообще быть в чем-то уверенным?

Я долго думал и пришел к выводу: предстоящая женитьба меня тяготит. Я ждал подходящего случая, чтобы сказать об этом Вронки, но он так и не подвернулся. В последний момент я всегда отступал. Не то чтобы я передумал. Просто мне трудно переварить масштаб этих событий.

А может, я ищу оправдание. Может, я не хочу, чтобы подходящий случай подвернулся. Господи! Ничего не понимаю. Я хочу, чтобы все разрешилось, так или иначе. Нет ничего хуже неопределенности. А время идет, и дать задний ход с каждым днем все труднее. Жизнь специально так устроена. Чтобы нельзя было выпутаться. Отлаженный механизм выкручивания рук.

С церковью уже договорились, ресторан зарезервировали, приглашения разослали, машины заказали, медовый месяц оплатили. Сейчас дать задний ход просто… неудобно.

Я бесцельно брожу по квартире, безотчетно оценивая ее наметанным глазом профессионала. Я отговаривал Вронки от этой покупки. И место в северном Кенсингтоне не лучшее, и дом старый, после реконструкции. Кто живет под нами в такой же однокомнатной квартире, мы толком не знаем. Там проходной двор — постоянно кто-то входит и выходит, хлопая металлической дверью под невнятный скулеж дворняги с примесью бультерьера. В моем представлении это означает одно: дом поганый. Но Веронике он безумно нравится.

Главную роль в покупке сыграли ощущения, потому что на нее квартира произвела очень приятное, гостеприимное впечатление. Я пытался ей втолковать, что это всего лишь кирпичи и цемент, что она вкладывает деньги в недвижимое имущество, а не покупает плюшевого медведя. А она о своем, о положительных вибрациях.

Люди все-таки чудные. Я понял это, занимаясь недвижимостью. Вот, например, на книжной полке стоит внушительный том «Анатомии» Грея. Чистая наука. А рядом «Астрология, судьба и будущее человечества». Чистое дерьмо. Как может человек быть таким умным и таким глупым одновременно?

Я часто обнаруживаю подобные противоречия и в самом себе.

Как бы то ни было, подруга Вронки — специалист по фэн-шуй сказала, что квартира замечательная. На том и порешили.

Я слоняюсь по комнате в ожидании Вероники, пытаясь понять, кто же из нас был прав, а кто ошибся. Рассматриваю другие книжки на полках, купленных в «ИКЕА», которые я помогал собрать. Здесь есть все, что пожелаете: буддизм, суфизм, дзен, вудуизм, джайнизм. Еще есть «Дневник Бриджит Джоунз», «Интеллект чувств», «Мужчины с Марса», «Женщины с Венеры». Книги Остин, Бронте, Элиот, Вульф (Вирджинии) и Вульф (Наоми). «Джаз» Тони Моррисона. Непрочитанная «Чудовище и блондинка» Марины Уорнер. Средней паршивости джентльменский набор тридцатилетней женщины. В общем, неплохо. Гораздо лучше стандартов Шепердс-Буш.

Теперь, собственно, квартира. Конечно, красивые большие окна, деревянные полы, приличного размера кухня, высокие потолки, отреставрированный камин. Все прибамбасы, от которых барышни млеют. Но есть вещи, вызывающие у меня беспокойство. Во-первых, агентство, через которое квартира куплена: «Бартлет и Багл». У меня нет и тени сомнения в том, что БИБ — самые скользкие, ненадежные и сомнительные агенты в Западном Лондоне; в моих словах есть доля восхищения. Грязный Боб — папа римский по сравнению с их домовладельцами. БИБ — или Бамфакен и Биллет, как мы зовем их между собой — выставляют квартиры на полпроцента дешевле, чем остальные агенты. Конечно, есть вероятность, что по чистой случайности среди того, чем они торгуют, попадается приличное жилье, и, возможно, эта квартира как раз тот самый случай. Но мне не нравится сочетание высохших деревьев во дворе и оштукатуренного, свежевыкрашенного подъезда. Уж больно хороший способ прикрыть всевозможные трещины.

Кроме того, я никогда ничего не слышал о домовладельце, хотя занимаюсь недвижимостью в этой части города около десяти лет, а подозрительно низкая плата на содержание дома в последние пять лет наводит на мысль: что-то не так. Все указывает на то, что нас ожидает неприятный сюрприз в виде покосившегося флигеля или протекающей крыши, или поехавшего фундамента. Но мне импонирует, что она поступает так, как ей хочется, покупает квартиру, которая ей нравится. Она очень независима, и я отношусь к этому с уважением. До определенного предела, конечно.

Я вздыхаю и смотрю на часы. Она опаздывает. Не могу сказать, что я в восторге от программы на сегодняшний вечер. Однако, поскольку Тони будет моим шафером, я решил, что надо наладить мосты между ним и Вероникой. Во время встречи в пабе первые полчаса Тони пытался очаровать Веронику. Она упорно не реагировала, он обиделся, и они практически не общались. Сегодня я постараюсь по возможности залатать образовавшиеся бреши.

Правда, с самого начала все пошло не по плану. Мы собирались втроем посидеть в «Эйнджелси». Я хотел, чтобы мы немного выпили, расслабились, и тогда бы я завел разговор о шафере. Потом вдруг Вероника выяснила, что некий Кристофер Кроули, которого ее подруга (та самая, что одобрила покупку квартиры) считает гением спиритизма, выступает в Кенсингтон-Холле как раз в вечер нашей встречи, то есть сегодня. Это только на час. Так что можно она сходит на выступление, а потом присоединится к нам? Я не был против, но когда я сказал об этом Тони, он решил тоже пойти на выступление. Сначала я решил, что он шутит, но оказалось, нет. И вот мы встречаемся на Черчилл-Армз, и все вместе идем слушать гуру, а после этого отправляемся в «Эйнджелси». Я пытался его отговорить, но он уперся. Вероника, наивная дурочка, пришла в полный восторг и даже сказала, что, наверное, ошиблась в Тони. Знала бы она, что у Тони-Бриллиантового есть еще одна кличка: Тони-доведу-до-ручки.

Я слышу, как поворачивается ключ в замке. Дверь открывается, и вбегает Вероника. Выглядит очень элегантно: как будто весь день мирно провела в банке за компьютером. Прическа идеальная, волосок к волоску. Улыбка на лице выражает готовность помочь: приветливая, но не слишком открытая — маленькие зубки почти не видны. На меня едва взглянула. А я невольно посмотрел на ее руки: не осталось ли на них следов крови.

— Привет, малыш, — бросает она на ходу. — Который час?

Придаю голосу некоторую суровость:

— Я тоже рад тебя видеть. Малыш.

Она тормозит, разворачивается и приближается ко мне с виноватым выражением на лице. Целует меня в губы, потом еще раз и, отпустив, одаряет очаровательной улыбкой, после чего продолжает прерванный поход в ванную.

— Прости, Фрэнки. У меня был тяжелый день. Уверена, что подробности будут тебе неинтересны. Это не для твоей тонкой организации. Я сама знаю, что опоздала. Можешь посмотреть, который час?

Я заглядываю в кухню, где висят единственные в доме часы. Вероника между тем уже успела снять пальто и туфли и стоит у двери в ванную.

— Семь.

— Хорошо. Значит, у меня пятнадцать минут. Тони не передумал?

— По-моему, нет. Мы встречаемся у Черчилл-Армз.

Из ванной раздаются странные клокочущие звуки. Из-за двери слышен голос Вероники:

— Какой он милый. А ведь я сначала подумала… Боже, что это?

— Что?

— Вода, она… желтая. Нет, коричневая. Это невозможно!

— Дай ей немного стечь.

Водопроводный рев достигает апогея. Через минуту-другую до меня доносится звук спускаемой в унитазе воды. Я изучаю тонкие, толщиной с волос, трещины на потолке, они вылезают из-под карниза.

— Ну, как вода?

— Уже лучше, хотя и попахивает тухлыми яйцами. Я все же быстренько приму душ. Ты можешь принести мою книжку? Она в сумочке. Такая красная обложка. «Как правильно молиться».

— Сейчас.

— Положи, пожалуйста, около двери.

Я кладу книгу под дверь и усаживаюсь на кухне. На столе лежит небольшая брошюрка с изображением солнца или какого-то сгустка света на обложке. Надпись внизу гласит: «Кристофер Кроули и Всемирный университет спиритизма: Власть Символа и Зов Мифа».

На маленькой фотографии сам Кроули: симпатичный белый мужчина, загорелый, в хорошо сшитом сером костюме. У него голливудская улыбка, хотя со слов Вероники я понял, что родом он из Центральной Англии.

Я пробегаю глазами по тексту на обложке. Слышно, как сливается вода в ванной. Я продолжаю читать. Оказывается, Всемирный университет спиритизма проводит несколько семинаров в этом месяце.

«*Позитивное мышление. Как позволить сознанию воспринимать мир позитивно. Техника позитивного восприятия (ТПВ). Как обезвредить негатив, исходящий от окружающих. Как научиться мыслить эффективно.

* Искусство построения отношений. Четыре основных вида отношений. Как избежать осуждения других и не осуждать самому. Десять принципов построения успешных, счастливых и гармоничных отношений.

* Истинный смысл Лидерства, Познания и Жизни. Истинная сила в умении быть самим собой. Загляните внутрь себя. Найдите руководство к действию не снаружи, а внутри.

* Уважайте себя. В этом секрет неизменного успеха. Найдите свое скрытое, духовное „я“. Специальные упражнения научат вас принимать себя.

* Научитесь управлять собой. Невозможно управлять внешними обстоятельствами, но можно научиться приноравливаться к меняющимся обстоятельствам. Этой способностью вы сможете управлять».

Я зеваю и откладываю брошюру. Все это кажется достаточно разумным. Не понимаю, почему это так меня раздражает. Наверное, потому, что угрожает моему взгляду на мир, моей философии и религии, которые заключаются в следующем: Никто Ничего Не Знает. Возможно, я ошибаюсь. Возможно. Если никто ничего не знает, то я не исключение. А это значит, что с некоторой вероятностью каждый знает очень много.

Я снова смотрю на часы, иду к двери и кричу:

— Семь пятнадцать. Нам пора выходить.

И тут же из-за двери появляется Вероника, как будто стояла там наготове. Она порозовела, от нее пахнет сандаловым деревом, точнее, так, как, по моему мнению, должно пахнуть сандаловое дерево, хотя я его никогда не нюхал. От пара кончик носа морщится. Эластичная мини-юбка оставляет ноги почти открытыми. Сверху белая блузка из какого-то прозрачного материала. Гель сделал волосы чуть темнее обычного. Она выглядит очень сексуально, припухлые веки несколько отяжелели после душа. В постели Вронки потрясающая, может быть, это компенсация за день, проведенный рядом со смертью. Она улыбается мне мимоходом. По глазам видно, что думает о чем-то своем, проверяет, все ли на месте. Мобильный телефон взяла? Кошелек не забыла? Тампакс — он может понадобиться. Пару резинок, на всякий случай. Ключи. В руках она все еще держит книгу «Как надо молиться». Это раздражает меня больше, чем то, что я прочел в брошюре Кроули. Вронки направляется к двери. Двигается она несколько скованно, как будто решает, какую ногу куда поставить, прежде чем опустить на пол, как Бемби, делающий первые шаги под руководством кролика Тампера. Не очень изящно, трогательно-неуклюже.

— Ладно. Пошли.

Сверху она надевает красную шерстяную куртку до колен, немного расклешенную книзу, и открывает дверь.

Пока мы спускаемся по лестнице, я спрашиваю:

— Будешь сегодня молиться?

Я говорю это противным тоном. Даже с раздражением. Но остановиться почему-то не могу. Вероника не обращает на меня внимания.

Мы садимся в «бимер», окунаясь в смешанный запах кожаных сидений и того, как, по моим представлениям, должно пахнуть сандаловое дерево. Вронки снимает куртку и бросает ее на заднее сиденье. На глаза мне снова попадается красная книжечка. Она по-прежнему бесит меня. Я чувствую, что, как никогда близок к конфликту. Вронки достает упаковку жвачки без сахара.

— Ты не помолишься, прежде чем начнешь жевать?

На этот раз она поворачивается ко мне, рот приоткрыт.

— В чем дело, Фрэнки? Тебе плохо оттого, что я взяла с собой книгу? Это оскорбляет твою приверженность идее поросячьего невежества?

Я завожу мотор. Мне одновременно и хочется ссоры и не хочется.

— Вовсе нет. Просто я большой поклонник умных книжек. Тебе это известно.

Ударение на умных.

— Вот как. А эта недостаточно умна для того, чтобы ее читала твоя невеста? Я тебя компрометирую?

Разворачиваюсь по направлению к Лэдброук-гроув. С боковой улицы передо мной пытается вклиниться эскорт, мятый, как будто по нему ходили, но я не пропускаю. Водитель открывает окно и что-то кричит мне. Я показываю ему красноречивую комбинацию из пальцев и упорно продолжаю двигаться по направлению к перекрестку, потом резко торможу. Сам не понимаю, из-за чего я так завелся. Просто что-то внутри меня требует выхода.

— Нет. Но мне кажется, молитва — способ успокоиться для тех, в ком надежда преобладает над разумом.

— Ты хочешь сказать, что я тупая?

— Я не говорил, что ты…

— Конечно, я тупая. Именно поэтому я высококвалифицированный специалист. А ты торговец недвижимостью.

Очень долгая пауза. Мы едем вверх по Лэдброук-гроув к развязке с Холланд-парк-авеню. В то время как я пытаюсь понять, что же меня так гложет, Вероника нарушает молчание:

— А ты когда-нибудь молишься?

— Молюсь? — переспрашиваю я, как будто не понимаю, что она имеет в виду.

— Да. Встаешь на колени. Смиряешься. Просишь о помощи.

— Мне помощь не нужна. Я в состоянии сам о себе позаботиться.

Даже удивительно, сколько злобы и противодействия в моих словах. Вероника вжимается в сиденье. Я начинаю суетиться, настраивать радио. Мы поворачиваем на Ноттинг-Хилл-Гейт. Пора исправлять положение.

— Прости, Вероника. Я сегодня слегка на взводе. Решается вопрос о месячном бонусе, а он был бы не лишним при наших свадебных расходах. Траты предстоят немалые. И ради чего все это? Мы постоянно срываемся друг на друге с тех пор, как решили пожениться. Честно говоря, я срываюсь на всех. Наверное, это стресс.

Вероника молчит. Я продолжаю лепетать.

— Сейчас у нас непростой период. Но он неизбежен. Все через него проходят. Я думаю, это неотъемлемая часть процесса в целом. Просто надо научиться жить в… новых обстоятельствах. Важно пропустить их через себя. То есть, если ты по-другому начнешь смотреть на мир, пройдя через это испытание, значит, ты изменился, так ведь?

Вероника по-прежнему молчит. Теперь уже я не знаю, что еще можно сказать, и тоже замолкаю. Через несколько секунд она начинает говорить все тем же спокойным, мягким тоном:

— Ну, так что?

— Что?

— Ты молишься хотя бы иногда?

— Ты все еще об этом?

— Я только второй раз спросила.

— Конечно, нет. Кому молиться? Санта Клаусу? Рождественской звезде?

— Когда ты последний раз молился?

— Господи, мы можем поговорить о чем-нибудь еще?

Последний вопрос я выкрикиваю, и довольно громко. Вероника снова вжимается в сиденье. Я разозлился не на шутку, внутри словно все оборвалось. Неожиданно для себя я чувствую, как по щеке катится слеза. И злость превращается в нечто другое, гораздо более мягкое и печальное. Я начинаю говорить, когда мы уже подъезжаем к Черчилл. С ходу задом припарковываюсь в небольшое пространство между машинами. Мы продолжаем сидеть в салоне. Мой голос еле слышен.

— Я давно не молился. Наверное, лет десять.

— Не помогло?

— Нет.

— О чем ты просил?

Она еще не успела задать этот вопрос, а я уже бормочу, сухо и бесчувственно:

— Просил, чтобы мой отец умер.

Вероника не шевельнулась. Переплетенные пальцы рук крепко сжаты. Я не хочу продолжать этот разговор. Сквозь окно паба вижу, как Тони направляется к свободному столику. Хочу выйти и присоединиться к нему, поболтать о футболе. Выпить пива, позлословить о девицах. Я не хочу… выворачивать мозги наизнанку. Но почему-то не могу двинуться с места.

По мере того, как воспоминание всплывает из глубины и вырывается наружу, я чувствую, как внутри у меня что-то сжимается, скукоживается. Отец на больничной койке с розовыми ободками, желтое, напряженное лицо на подушке, рот открыт, из него то и дело вылетают ужасные звуки. Пытаюсь сдержать слова, но это оказывается выше моих сил, как будто их высасывает вакуум через разбитый иллюминатор самолета.

— У него был рак легких. Наверное, из-за угольной пыли. Он никогда не курил. Его мучили боли. Сильные боли. Я не мог на это смотреть.

Зачем-то начинаю включать и выключать радио указательным пальцем. Толку никакого. Наконец продолжаю будничным голосом, словно сдаю белье в прачечную:

— Я пошел в церковь, преклонил колена и стал молить о том, чтобы папа умер. Я долго молился. Привел все доводы в пользу того, чтобы Господь отпустил его. Рассказал, как он старался быть хорошим отцом и что это у него получалось. Хоть он и не мог дотронуться до меня. Такой был застенчивый. Пообещал, что буду верить в Бога до конца моих дней, если мучения отца прекратятся. Предложил взять что-нибудь у меня взамен. Руку, например. Потому что папе было очень больно.

Вероника кивнула. Я ее не замечал. Голос сорвался и ослаб. Уличные огни окрасили все вокруг в желтый цвет. Ее слова преодолели расстояние между нами:

— Вы с отцом были близки?

Я кивнул.

— Думаю, да.

— Мне бы хотелось с ним познакомиться.

— Мне тоже.

Я смотрел, как светофор переключался с зеленого на желтый, потом на красный. Теперь мой голос уже не звучал буднично.

Не всегда получается контролировать тембр своего голоса.

— Знаешь, он был моим лучшим другом.

У меня такое чувство, будто я сам только что это понял. И осознаю — так оно и есть. Наконец я посмотрел на Веронику.

— Дело в том, что я не знал этого раньше. Мы оба не знали. Пока он не умер. Ведь о таких вещах обычно с отцом не говоришь, правда? По крайней мере, я. Не говорил.

Вероника собирается выйти из машины, прервать болезненный для меня разговор. Но теперь уже я удерживаю ее за руку. Она сдвинула невидимую плиту внутри меня, словно выпустила из бутылки джина.

— Нет. Послушай. Я простоял в церкви целый час. На коленях. До этого я там никогда не бывал. Между прочим, именно в этой церкви мы собираемся венчаться. На Рэйвенскорт-парк. Там были маленькие красные коврики для молитв, но я ими не воспользовался. Хотел, чтобы Бог понял, как это важно для меня. Что мне не нужен коврик под колени. Когда я вышел оттуда, на коленках была кровь. А в одной еще и большая заноза застряла.

Понимаешь, я думал, что это поможет, странно, ведь я не был верующим в обычном смысле слова. Считал, что все это ерунда. Но я так долго молился. Так искренне. Потом я вышел, оглянулся, посмотрел на церковь и подумал: люди построили такое количество этих чертовых церквей — тысячи, миллионы. Не может быть, что за этим ничего не стоит. Они же не дураки были.

Я качаю головой, не могу сменить тему. Не могу смотреть на Веронику. Не могу замолчать.

— Понимаешь, мой отец был хорошим человеком. Всю жизнь работал, никогда никому дурного слова не сказал. Кто как ни он заслужил Божью милость, если на то пошло. И я попросил за него. Я не молил ни о чем сверхъестественном, например, чтобы он выздоровел, это было бы чересчур, я просто попросил, чтобы он ушел быстро и безболезненно. И что?! Мои коленки истекали кровью, клянусь тебе. От долгой молитвы разболелась голова. Возвращаясь в больницу, я думал, что он уже тихо скончался. Глупо, конечно, но я был в этом уверен!

Слова душили меня, и я прервался. Мне вдруг расхотелось продолжать.

Вероника заговорила так нежно, с таким участием. Но сказала только одно слово:

— Фрэнки…

Я почувствовал, что по щекам текут слезы. И осознал, что должен закончить рассказ. Выбора не было. Она повторила:

— Фрэнки.

— Я вернулся в больницу, шел по коридору и, когда до отцовской палаты было еще метров сто, услышал этот жуткий вой. Ничего ужаснее в своей жизни я не слышал. Похоже на… стон привидения. Все в коридоре смотрели в сторону его палаты. Я подошел ближе и понял, что кричит мой отец. А потом разобрал, что он кричит мое имя… — И прошептал очень, очень тихо: — Фрэнсис, Фрэнсис.

Мимо прошла служительница стоянки, заглянула в машину. Кивнув мне, она улыбнулась, я механически улыбнулся в ответ. Потом сказал:

— Он никогда не называл меня Фрэнки. Не знаю, почему. Думаю, это неважно.

Вижу, как Тони курит сигарету у окна в пабе. Он разговаривает с девушкой, кладет ей руку на плечо. Я снова поворачиваюсь к Веронике.

— Он еще что-то кричал, но я не сразу расслышал. А потом разобрал: «Прекратите это! Прекратите! Прекратите!», как будто он был чем-то возмущен. Как будто кто-то нарушил его права. А ведь Джозеф был на самом деле гордым человеком, очень гордым. Его звали Джозеф. Джо Блю. И знаешь, что я сделал? Можешь себе представить, что я сделал?

Вероника напряженно слушает. Качает головой.

— Я ушел. Развернулся и ушел. Не дойдя нескольких метров до его палаты. А голос звенел в ушах. Больше к нему некому было прийти — его навещали только я и мама. Кроме меня, у него не было друзей. Но, понимаешь, я не смог этого вынести. Он умирал целую неделю. Но я не мог… я просто не мог… — Я почти прошептал это, а потом злость вернула мне голос. — Я больше ни разу не проведал его. Потому что он уже не был моим отцом. Он был сгустком боли. Боли, старости и одиночества. Вот такая чертовщина. Такая обыкновенная мерзость жизни.

Я откинулся на сиденье, с трудом приходя в себя. Вероника дотянулась до моей руки и стала водить по ней указательным пальцем. Ощущение очень приятное. Я никогда никому не рассказывал об этом. Ни Ноджу, ни Колину, ни Тони, ни Мартину Баклу, ни Нивену Бендеру. Так почему вдруг рассказал Веронике? И почему именно сейчас?

Потому что она патологоанатом. Потому что она знает, что там внутри. Она забирается туда при помощи своих маленьких острых скальпелей.

И тут мы оба подпрыгиваем на месте от громкого стука в окно машины.

Глава девятая

Безжалостная Немезида Кристофера Кроули

— Эге-гей!

Это Тони. Он явно хорошо принял. По запаху чувствуется. К тому же его шатает. По тому, как он сопит, пыхтит и утирает нос, можно догадаться, что он пропустил не одну рюмку и уже готов выяснять, кто кого уважает.

Я тут же беру себя в руки. Мне приходит в голову, что я делаю это каждый раз перед встречей с друзьями. Одно движение лицевых мышц — и я превращаюсь в самоуверенного, крутого, дерзкого всезнайку.

— Тони-Бриллиантовый!

— Фрэнки, чертов Выд… о, простите, просто Фрэнки. Офигительно невероятно честный Фрэнки. Девушка не знает твоего прозвища? Вронки, не надо обижаться. Пошли. Пошли, выпьем пива. У нас еще пятнадцать минут до того, как Махатма Ганди раскроет нам тайну мирозданья. Он осчастливит весь мир. Конец сомнениям и неуверенности. Два пива и «Бейлиз» для тебя, куколка. Ну хватит тут обжиматься-миловаться. Ненавижу женатиков. Опаньки. Вы ведь еще не того? Не женились?

Он одаряет Веронику одной из своих самых очаровательных улыбок: полумальчик, полусатир. Я вижу, как она замирает, думает, наконец сдается и начинает смеяться. Тони галантно открывает дверцу и протягивает Веронике руку. Расстегнутый ворот рубашки позволяет увидеть золотой амулет с рогами и ладонью, который он никогда не снимает. Вероника сжимает его ладонь — большую, мягкую, с черными островками волос на тыльной стороне, — и Тони начинает, спотыкаясь, продвигаться к входу в паб.

Я прихожу в себя и усмиряю свои эмоции, запихивая их в дальний ящик сознания. С тех пор, как я вышел из машины, мне удалось совладать с собой, теперь все опять под контролем. Я три-четыре раза провожу рукавом пиджака по лицу, пока не исчезает соленая влага, потом вхожу в зал. Тони с Вероникой уже сидят за столиком в углу. При моем появлении Тони начинает размахивать руками и громко звать меня, так что другие посетители паба оборачиваются.

— Фрэнки!

Я подхожу к столику и сажусь, потом залпом выпиваю пиво, которое Тони уже успел для меня заказать. На нем красивый льняной пиджак шоколадного цвета и (невероятно, но факт) коллекционная голубая рубашка от кого-нибудь типа Версачи. На ногах мокасины от Гучи с квадратными носами. Он как заведенный трещит про свою работу.

— Парикмахер — это не просто человек, который стрижет волосы. Это гораздо больше. Вы понимаете, о чем я? Понимаете? Может, звучит претенциозно. Не знаю. Но, приходя в салон, люди хотят попасть… в другой мир. И это то, что я им даю. Немного волшебства, милая беседа, новая внешность. На прошлой неделе у меня был Эван Макгрегор, потрясающий мужик, на самом деле он скорее мой приятель, чем клиент. Так вот, он сказал мне: «Я прихожу сюда не для того, чтобы постричься». Дело в атмосфере, в том, как это организовано. А я здорово умею создавать атмосферу. Да, и еще Алекс — Александр Маккуин — зашел вчера постричься наголо. Вы его знаете? Ну, дизайнер. Да? Он отличный парень, никакой распальцовки, даже намека на это. Так вот, он сказал примерно то же самое. Сказал, что ему у нас… комфортно. Так и сказал. Комфортно! Вот я и говорю: это одновременно ремесло и творчество. Кстати, Вероника, у тебя чудесные волосы. У кого ты стрижешься? Тебе идет. Разве что чуть-чуть снять на затылке. Можешь повернуться на секунду?

Вероника поворачивается, и Тони кладет руку ей на шею, легким движением поднимает волосы и проводит пальцем по кончикам. Вероника едва заметно вздрагивает.

— Не хочу обидеть того, кто тебя стриг, но здесь немного неровно. Я бы сделал чуть покороче, покомпактнее, что ли. Заходи ко мне. Тебя, красотка, постригу бесплатно.

Все идет хорошо. Вероника чувствует себя гораздо спокойнее, чем в прошлый раз. Движения мягкие, веки полуприкрыты. Я доволен. Внезапная волна уверенности в себе заставляет меня перегнуться через стол поближе к Тони:

— Есть разговор, это важно.

Тони отхлебывает из стакана и ставит его обратно на стол. Начинает теребить золотые рога на шее. Он смотрит на меня и одновременно как будто мимо. Тони вообще часто переключает свое внимание с близлежащих предметов на отдаленные. Он всегда контролирует, нет ли поблизости кого-нибудь более достойного.

— Мы с Вероникой хотели спросить. То есть нам было бы очень…

И тут Тони переводит взгляд в противоположный конец паба.

— Ричард! Привет!

Опять смотрит на меня. Ясно, что он слушал вполуха.

— Прости, Фрэнк. То есть Фрэнки. Это Ричард Блоук. Из «Биг-Грин-Три-Томатос». Отличный парень. Я сейчас. Вернусь через минуту.

С этими словами он вскакивает и начинает обнимать длинного худого человека, в смущении стоящего около барной стойки, в котором я после некоторых усилий распознаю вокалиста второсортной рок-группы. Какое-то время мы с Вероникой молчим. Потом я говорю:

— Обычное дело. С ним нельзя ни по улице пройти, ни в паб зайти, с ним только с места двинешься, а он уже встретил знакомого. Максимум, на что можно рассчитывать, это на десять минут непрерывного общения.

— Неудивительно. Он боится.

Чувствую, что снова начинаю потихоньку закипать. Я уже успел забыть, как нежна она была в машине.

— Почему ты во всем что-то видишь? Просто он пользуется успехом. Нравится людям.

— Нет.

— Что нет?

— Не нравится.

— Потрясающе. Я женюсь на докторе Катце.

Доктор Катц — герой моего любимого мультика.

Он психотерапевт. К сожалению, Вероника, похоже, не уловила смысла. Как раз в этот момент возвращается Тони. Он показывает на часы:

— У Ричарда сегодня выступление. Ему надо бежать.

Я бросаю взгляд в сторону столика, за которым сидит этот костлявый тип. Его приятель только что принес ему еще одну кружку пива. Ричард Блоук не торопясь усаживается и вовсе не спешит пить свое пиво. Тони показывает на часы:

— Думаю, нам пора.

Мы встаем. Тони выглядит слегка растерянным и сбитым с толку, но быстро берет себя в руки. Пока мы идем к выходу, он спрашивает Веронику:

— И кто же этот чудо-человек?

Вероника отвечает:

— Кристофер Кроули. Я о нем немного знаю. Он написал несколько книг о мифах и символах. Моя лучшая подруга, Гонория, считает его гением. Но обещать ничего не могу. Просто мне интересны различные взгляды на мир.

Пока Вероника рассказывает, Тони возится со своим органайзером, потом говорит:

— Ясно.

Когда она отходит достаточно далеко, он с ухмылкой шепчет мне на ухо:

— Любопытно на это посмотреть. Кристофер Кристалломагический, сукин сын из Калифорнии.

Это подтверждает мои подозрения насчет того, что Тони еще не созрел для Духовного Пробуждения.

Мы пришли в Таун-Холл. Лекция проходит в небольшом зале рядом с парковочными службами. Стены, выложенные красным кирпичом, не очень способствуют одухотворенности. Тони отлучается в туалет, я подозреваю, не для того, чтобы отлить. Он уже близок к среднетяжелой стадии опьянения.

В зале расставлено около семидесяти серых стульев. А перед ними — небольшая сцена. Едва заметные следы легкой белой дымки и негромкое, монотонное звучание медитативной музыки. Занято примерно половина мест. Публика самая обыкновенная. Разве что женщин больше, чем мужчин, и они помоложе: мужчинам, похоже, всем за сорок.

Тони, вернувшийся из туалета и пыхтящий, как проголодавшийся дракон, и я — определенно самые молодые здесь мужчины, при этом наберется пяток женщин моложе нас. Одинокий постер на стене возвещает: «Кристофер Кроули: Власть Символа и Зов Мифа». А под ним краткая биография. Оказывается, последние двадцать лет Кроули провел на западном побережье Штатов, но вырос в Бирмингеме.

В этот момент на сцене открывается боковая дверь. Выходит человек в отвратительном костюме. Дешевый светло-коричневый хлопок, широкие блестящие лацканы, хранящие следы поглощенного завтрака.

Но самой потрясающей деталью костюма является двойной ряд штрипок, параллельно пришитых к поясу брюк. И через каждый ряд продет дешевый широкий ремень. На ногах серые ботинки, цветом и формой напоминающие кефаль.

— Это он?

В зале раздаются жидкие аплодисменты.

Человек в дрянном костюме подкручивает микрофон и начинает говорить мягким, несколько женоподобным голосом. Он представляется Джоном Джереми Воном из Всемирного университета спиритизма. Поблагодарив публику за проявленное терпение, выражает признательность Комитету по организации досуга, проводит тыльной стороной ладони по лацканам пиджака, оставляя на них еще больше грязи. А затем, между прочим, делает знак рукой в сторону бокового выхода на сцену и с важностью провозглашает в барахлящий микрофон:

— А теперь поприветствуем нашего гостя из Оранж-Каунти, Калифорния. Перед вами Кристофер Кроули.

Из-за кулис появляется высокий, гладко выбритый блондин. Как и на фотографии, выглядит он потрясающе, будто с обложки рекламного журнала — молодой, подвижный, хотя очевидно, ему за сорок. Одежда безукоризненно выглажена. На джинсах почему-то стрелка впереди. Располагающая, легкая, непринужденная улыбка. Странным кажется только то, что на ногах нет ни носков, ни ботинок. Спортивная рубашка с коротким рукавом, ровный загар.

Следы бирмингемского акцента еще различимы, но почти погружены в рокот американской картавости. Голос достаточно звучный, чтобы обойтись без микрофона, поэтому Кроули его выключает.

— Спасибо, Джон Джереми. Добро пожаловать в Таун-Холл, и благодарю всех присутствующих за то, что вы решили провести этот вечер здесь. Надеюсь, не разочарую вас. Думаю, пять баксов за билет я смогу отработать.

Кто-то смеется. Кроули обводит широким жестом зал.

— Сегодня я хочу поговорить о мифах и символах, о их влиянии на нашу жизнь. Но вам потребуется немного терпения. Я собираюсь провести маленький эксперимент, в котором вы будете моими подопытными кроликами.

Он улыбается широкой улыбкой хозяина, припасшего рояль в кустах.

— У кого-нибудь есть пятифунтовая купюра?

В зале поднимается довольно много рук, в том числе и рука Вероники. Я нащупываю кошелек и, обнаружив угол пятифунтовки, выглядывающий из потрепанной кожи, вскидываю руку. Тони следует моему примеру и говорит мне вполголоса:

— Обожаю фокусы.

Произносит он это невнятно, но разобрать можно. Уже около тридцати человек подняли руки, все улыбаются, а Кроули ходит между рядами, собирает пятифунтовки из протянутых рук, складывая их в металлическую коробку размером с небольшую урну для бумаги. Подойдя к нам, он наклоняется прямо надо мной. От него пахнет океаном. Приятный запах.

Минут через пять у него уже пригоршня банкнот, думаю, фунтов сто пятьдесят. Он возвращается на сцену и садится на стул, коробку с деньгами ставит перед собой. Потом неторопливо достает спичечный коробок, вынимает одну спичку, зажигает ее и бросает в железную коробку. Деньги мгновенно загораются. Из коробки вздымаются языки пламени и валит дым. Несколько человек вскрикивают от изумления, но постепенно аудитория начинает аплодировать дерзости его выходки.

— Итак, что вы сейчас наблюдали? — спрашивает Кроули тихо, но внятно. При этом он как будто замер на стуле.

— Грабеж среди бела дня, — достаточно громко говорит Тони, сидящий слева от меня.

Кроули продолжает. Залив дымящуюся коробку водой, он прижимает ладони к груди и вновь обращается к аудитории.

— Только что вы наблюдали процесс уничтожения символа. А эмоции, которые вы испытали — неважно, что это было, смех или ярость, — свидетельствуют о силе воздействия символа на нашу жизнь. Все, буквально все в нашей жизни — символ. Каждая вещь — всего лишь система значений, которые мы сами задаем и ценность которых сами же потом определяем. Значения — и есть ценности.

Я чувствую, как Тони ерзает на соседнем стуле, он явно раздражен. Слышу, как он угрожающе бормочет:

— Дерьмо, а не фокус!

Для Тони деньги — святое. Подозреваю, что именно к этому и ведет Кроули.

Он неплохо придумал с поджиганием денег, но его самодовольство меня раздражает. И потом я не большой поклонник Джона Денвера[29], ковбойских образов и прочей сопутствующей ярмарочной мишуры, особенно учитывая, что во всем этом не меньше двадцати процентов от голливудских штучек Джеспера Кэрротта, актера, который мне никогда не нравился.

— Что такое деньги? Это бумага, которую принято считать эквивалентом ценности. Это сгусток энергии. Это самая святая ценность нашего общества. Однако их ценность — не более, чем нами же принятая условность. И все в мире имеет лишь то значение, которое мы ему приписываем. Но мы склонны расширять его, раскрашивать, отделять от первоначального смысла, затем снова возвращать.

И в таком духе минут на пятнадцать. На самом деле это интересно, несмотря на режущую глаз заутюженную складку на джинсах. Смысл его речи сводился к тому, что, по сути, мы ни черта не знаем и создаем что-то из ничего, чтобы заполнить пустоту. По большей части наши творения бессмысленны, но именно поэтому мы так страстно в них верим. Ведь если признать их бессмысленность, можно свихнуться.

Я уже увлекся ходом его рассуждений и перестал обращать внимание на то, как Тони раздраженно сопит носом. Потом Кроули поворачивается к аудитории и спрашивает:

— Может быть, кто-нибудь уже сейчас хочет задать вопрос?

Краем глаза вижу, как вверх взмывает рука Тони. Он напрягся как струна. Кроули поворачивается к нему, добродушно улыбаясь.

— Да. Пожалуйста, молодой человек в красивом пиджаке.

Тони слегка наклоняется, поправляет воротник.

— Вы можете вернуть мне мои пять фунтов?

Вероника гневно смотрит на Тони, потом на меня.

Я шепчу ей на ухо:

— Не волнуйся. Тони любит разыгрывать.

Вероника, похоже, мне не поверила. И правильно сделала. Все зрители передних рядов сворачивают шеи, чтобы увидеть, кто это сказал. Тони их даже не замечает. Мне знакомо такое его состояние. Сейчас он разделает Кроули под орех. Или будет разделан. Уже стоя он смотрит на пепел от банкнот.

— Простите? — переспрашивает Кроули.

— Я сказал, что хочу получить свои деньги.

Очень спокойно и уравновешенно. Вежливо.

Кроули одаряет Тони улыбкой, светящейся внутренним спокойствием и чистотой, обреченно качает головой. Мне хочется крикнуть ему: «Нет, нет! Отдайте ему деньги».

Но я понимаю, что это уже не поможет.

— Сожалею, что я огорчил вас, мистер… мистер…

— Диамонте. Энтони Диамонте.

Тони громко вдыхает через нос, делая последнюю, неудачную попытку прочистить заложенные ноздри. Он уже завелся не на шутку.

— Мистер Диамонте. Мне жаль, если я разозлил или разочаровал вас. Я вовсе не к этому стремился. Все испытывают злобу. В мире есть множество вещей, способных нас разозлить. Хотя, что такое злоба? Это всего лишь страх.

Кристофер Кроули поднимает загорелую руку и широким жестом приглашает Тони.

— Не хотите ли выйти на сцену? Посидите со мной немного. В конце концов, мы здесь собрались не только ради меня. Давайте поговорим.

Он снова делает знак рукой, как посетитель, подзывающий официантку. Тони пробирается мимо Вероники к проходу. Он в дупель пьяный. Тут же раздаются аплодисменты. Вероника что-то шипит и беспомощно оглядывается по сторонам. Я начинаю волноваться и хватаю Тони за пиджак, когда он проходит мимо меня.

— Тони. Перестань. Я дам тебе пятерку.

— Дело не в этом, Фрэнсис. Вероника, извини. Кстати, ты не прихватила свои инструменты? Тут клиент для тебя может образоваться.

И он начинает двигаться по проходу. Когда Тони подходит к сцене, Кроули поднимается и протягивает ему руку, они обмениваются коротким рукопожатием. Зал разражается овацией. В грохоте аплодисментов я различаю знакомый голос:

— Так вы вернете мне мою пятерку или нет?

Кроули печально качает головой, грустно улыбаясь. Потом садится на пол, скрещивает ноги и обращается к аудитории:

— Однажды к старому учителю Чуан Цзы[30], у которого только что умерла жена, пришел ученик. Каково же было его удивление, когда он увидел, как тот поет, отстукивая ритм по котелку. Он ожидал застать учителя в скорби, в траурных белых одеждах, а потому не мог не спросить, чем вызвано такое неподобающее поведение. Мало того, что на лице учителя не видно слез, пролитых над телом бедной женщины, так он еще поет и веселится. Разве это не кощунство по отношению к умершей? «Нет», — ответил мудрец и после недолгой паузы пояснил: да, его жена умерла, и он ощутил всю тяжесть утраты. Но сейчас ее уже нет, она перешла в другой мир, как времена года, сменяющие друг друга: осень следует за летом, весна за зимой. Продолжая плакать и убиваться, он лишь показал бы, что ему неизвестны законы природы.

История явно озадачила Тони.

— И что все это значит?

Кроули немного огорчен, но терпеливо объясняет:

— Это имеет лишь то значение, которое вы привнесете.

Тони изгибает бровь, изображая искреннее изумление.

— А какое значение вы в это привносите?