Я окинула взглядом большое помещение. В этом здании послевоенной постройки комнаты были внушительных размеров, но их портили бетонные потолки, похожие на огромные перевернутые тарелки с творогом. К достоинствам же можно было отнести огромные, до пола, окна, выходящие на простор Ист-Ривер.

Сегодня плотные облака висели низко, и мне удалось увидеть только мост на 59-й улице да вереницу машин, направляющихся к Ла-Гуардиа.

Судя по всему, Джемма Доген предпочитала простоту и суровость. Я прошла в гостиную, мебель для которой, казалось, купили в дешевом скандинавском магазине, продающем готовые наборы для комнат. Каждый предмет отличался острыми углами и прямыми линиями, все ткани были нейтральных цветов и немного грубыми на ощупь. Жаль, что у нее дома, в отличие от моего, не было глубоких насыщенных цветов и мягких, приятных материалов, которые словно обволакивали меня и успокаивали, когда в конце тяжелого дня я приходила домой, готовая расслабиться, сбросить туфли и забыть про работу.

Я повесила дубленку на спинку одного из стульев у обеденного стола и повернулась к маленькому коридору, который вел в спальню. На стенах коридора висели старые туристические постеры с видами Брайтона, Котсволда и Кембриджа, спальня же поражала стерильностью и огромной кроватью.

Если те фотографии, которыми окружила себя Джемма Доген, отражали ее интересы, то ей, несомненно, нравилось ее место в академическом мире. Джемма в докторском халате радостно улыбалась со сцен и кафедр. Флаги на заднем плане снимков говорили о том, что мероприятия проходили как в Америке, так и в Англии, и я мысленно поаплодировала этой состоявшейся женщине, которая добилась блестящих успехов в сфере, где традиционно правили мужчины.

Будильник на тумбочке все еще показывал правильное время. Я нажала маленькую кнопку, чтобы посмотреть, когда Джемма предпочитала вставать. Высветились цифры — 5.30 утра, — и я еще больше зауважала ее за железную дисциплину, благодаря которой она поднималась в такую рань, чтобы отправиться на пробежку по берегу реки, и это в марте. Громкий звонок в дверь прервал мои размышления, и я поспешила впустить Мерсера.

— А кого ты ждала? — спросил он, смеясь над тем, что я посмотрела в «глазок», прежде чем открыть.

— Ты знаешь, Мерсер, так уж меня научила мать. — Думаю, что инстинктивно смотрю в «глазок» с тех самых пор, как переехала на Манхэттен. — И, кстати, кто-то тут шастал, когда я входила. Ты никого не видел?

— Ни одной живой души, мисс Купер. Но ты не стесняйся, спрашивай.

— А ты видел ее будильник?

— Не припоминаю. Что-то важное?

— Просто хотела проверить, когда она обычно начинала свой день. В 5.30 утра — надо запомнить на тот случай, если мы точнее установим время нападения.

— Хорошо. — Мерсер что-то нацарапал в блокнот. — Значит, так, ваш фотограф заснял тут целый фильм, и криминалисты тоже. Джордж Зотос просмотрел горы бумаг. Не похоже, что она часто развлекалась. Использовала гостиную скорее как кабинет. Вон тот шкаф, слева, весь заставлен книгами, а правый — забит папками и разной фигней для медицинского колледжа. Мы просмотрели большую часть этого хлама. Но ты не тушуйся, делай свое дело, я буду рядом. Скажешь, если тебе понадобятся фотографии.

Я начала с кухни. Как и у меня, полки и шкафчики в ней были полупустыми. Стандартное дорогое оборудование — кастрюли и сковородки «Куизинарт» и «Калфалон», ножи «Хенкель», импортная кофеварка — все выглядело так, будто совсем не использовалось. В этом я прекрасно понимала Джемму Доген.

— Тут мы тоже все осмотрели, Куп. Зотос сделал перепись содержимого холодильника, но затем выкинул список. Обезжиренное молоко, морковь, кочанный салат. Смотри — не смотри, это нам ничем не поможет.

Я вернулась в спальню и села в кресло, которое стояло у прикроватной тумбочки. Кровать была аккуратно застелена, на покрывале ни единой складки. Либо Джемма встала, как обычно, и заправила постель после пробежки, либо она так и не вернулась вечером домой.

Я взяла с тумбочки книгу — тонкий справочник по травмам позвоночника, недавно изданный университетом Джона Хопкинса. Содержание книги казалось таким же мрачным, как и наше расследование. Я просмотрела страницы, уголки которых Джемма Доген загнула, и прочитала то, что она подчеркнула, но ничего не поняла и вернула книгу на место.

Я отодвинула дверь шкафа-купе, чтобы посмотреть, в чем доктор Доген выходила в свет. С одной стороны висели темные костюмы без рисунка и украшений — обычная безликая одежда. С другой хранились повседневные веши — брюки цвета хаки, простые хлопчатобумажные рубашки и пиджаки. На полу шкафа стояли всевозможные кеды, теннисные туфли и несколько добротных английских туфель-лодочек. Последние Джемма, наверное, надевала на рабочие встречи. О такой обуви моя мать говорила: удобная, но без фантазии. Несколько белых медицинских халатов, чистых и накрахмаленных, отделяли рабочую одежду от повседневной. Я потрогала рукав синего шерстяного пиджака. Мне не давал покоя вопрос, приходил ли кто-нибудь в морг за телом Джеммы Доген и не надо ли подобрать костюм для похорон.

Я вернулась в гостиную. Мерсер встал из-за стола, где просматривал содержимое папок, и предложил мне занять его место.

— Эту почту принесли сегодня. Мне отдал ее привратник, когда я поднимался второй раз. Коммунальные счета, счета за кабельное телевидение, уведомление из «Чейз-Банк», открытка от бывшего мужа из его путешествия в Гималаи. Прочти, похоже, он собирался встретиться с ней в Англии через несколько недель. Медицинский симпозиум в Лондонском университете. Захватим это с собой, чтобы отдать Петерсону.

— Хорошо. — Я просмотрела почту, мне понравилось, что у Джеммы такие цивилизованные отношения с мужем, ведь он написал, что будет рад увидеть ее вновь. Большинство моих знакомых не могли похвастаться подобными отношениями с бывшими. Я улыбнулась этой мысли, но тут же с грустью поняла, что Джеффри, возможно, даже не знает, что случилось с Джеммой.

Мерсер отошел в сторону и теперь изучал шкаф с книгами. Со своей обычной дотошностью он начал переписывать названия и краткое содержание книг, а я открыла ящики стола, чтобы просмотреть календари и ежедневники.

— Эта дамочка была очень серьезной, Купер. Здесь нет почти ничего, что не касалось бы медицины или ее профессии. Небольшая коллекция классики, вроде той, какую ты любишь. Джордж Эллиот, Томас Харди. Есть еще диски. Очень много немецких опер и Баха. Представь себе, ни одного сборника джаза или попсы! Слишком уж пресно, на мой взгляд.

— Мерсер, я что-то не припоминаю, у нее в офисе есть компьютер? — Меня удивило, что здесь его нет.

— Ага, его содержимое тоже изучают. Дома доктор Доген компьютер не держала, поэтому ничего странного, что она часто задерживалась в медицинском колледже. Когда мы были там прошлым утром, то практически все, с кем мы говорили, сообщили, что она любила работать по ночам, когда никто не мешал. К несчастью, это было известно всем, кто ее знал.

Я подкатилась на стуле к встроенному шкафу, напротив того, что изучал Мерсер. Нижняя часть представляла собой комод с ящиками для папок. Некоторые папки отличались по цвету и все были расставлены по годам. Это единственное, что я поняла, но в целом принципы расстановки остались для меня тайной. Как и Мерсер, я открыла блокнот и попыталась составить список документов и их видов.

— Странно, Джемма была так логична во всем, а тут я не вижу смысла. Не могу представить себе систему, по которой она находила нужный материал. Здесь одних только папок, помеченных «Профессиональная этика», штук двадцать...

— Угу, это была одна из ее специализаций, Куп. Она читала лекции по этой теме.

— Хорошо, но она воткнула между ними и двумя папками, озаглавленными «Регенеративные ткани», еще одну, помеченную «Игры Мет».

— Она любила пошутить, да?

— Да, но секретарша ей не помешала бы. Организовала бы тут все. Представь, ты собираешься обновить абонемент на бейсбол, а папка затерялась где-то в регенеративных тканях мозга. А в другом ящике полно материалов про оборудование для бега. Да уж, моя Лора, например, такого не допустила бы. Она бы сложила все о мозге в один ящик, а про спорт — в другой.

От просмотра бирок на папках и их пролистывания у меня зарябило в глазах. Я хотела понять Джемму Доген, но ни один из этих документов не имел для меня смысла и не будет иметь, если не окажется важной уликой для расследования.

Мерсер фотографировал предметы на столе, а я встала и потянулась.

— Мне нужно еще несколько снимков, чтобы мы знали, как здесь все было изначально, — заметил он.

— С ее родственниками все равно придется разговаривать, и мы должны будем показать им квартиру, так что фотографии придутся кстати.

— Ты можешь приходить сюда, когда пожелаешь. Рента оплачена до апреля, поэтому Петерсон не хочет, чтобы тут что-то трогали, пока мы не узнаем, кто является наследником. И еще мы должны выяснить, была ли она случайной жертвой или планировали убить именно ее.

В марте темнеет рано, и город успел утонуть в ночи, пока мы с Мерсером разбирали личные вещи Джеммы Доген. Шел седьмой час, и мне следовало присутствовать на небольшом приеме в Ленокс-Хилл в честь моей лекции в этой школе, организованном правлением в кабинете директора.

Мерсер несколько раз щелкнул фотоаппаратом, снимая гостиную в разных ракурсах. Свет от вспышки отразился от блестящей поверхности небольшого золотого предмета, и я подошла посмотреть, что так ярко сияет в этой тусклой комнате.

— Не нервничай, Купер. Это не украшение.

С третьей полки шкафа Мерсер взял черную подставку длиной в фут и прочитал надпись на прикрепленной к ней бронзовой табличке: «Джемме Доген, в честь вступления в Орден Золотого Скальпеля. 1 июня 1985 года. Королевское медицинское общество, Лондон, Англия».

Медицинский скальпель из чистого золота со стальным лезвием был водружен на подставку из черного дерева. Я взяла вещицу в руки, чтобы полюбоваться.

— Понимаешь, каким выдающимся хирургом она, по всей вероятности, была, если уже в молодости заслужила такую награду?

Я представила себе зал, полный пожилых английских докторов в очках и париках, вручающих молодой талантливой женщине золотой символ своего уважения.

— Выглядит весьма опасным, но при этом очень красиво, ты не находишь?

— Черт, для нее же было бы намного лучше, если бы она хранила это у себя в офисе. Может, тогда у нее был бы шанс оказать сопротивление.

Но мы оба знали, что это не оружие. Это был инструмент женщины, которая спасла не один десяток человеческих жизней.

Я поставила награду обратно на полку и сказала, что готова уходить. Мы оделись, погасили свет, и я закрыла дверь, пока Мерсер вызывал лифт.

* * *

Я распрощалась с Мерсером в шесть тридцать. Он высадил меня у школы имени Джулии Рикман, и я поспешила внутрь, чтобы найти распорядительницу мероприятия.

В шестидесятых и семидесятых годах, на которые пришлись мои детство и юность, разговоры о сексуальном насилии были табу. Изнасилование считалось преступлением, которое, как гласило общественное мнение, не могло произойти с «хорошими девочками» — с нашими сестрами, матерями, дочерьми, подругами. Считалось, что жертвы «сами виноваты», и если это с ними случалось, то они не должны были об этом распространяться. Если они не станут об этом говорить, то, возможно, все пройдет само собой.

Все законодательные реформы в этом направлении произошли в последние двадцать лет. Но оказалось, что законы изменить легче, чем общественное мнение.

Поэтому мы с коллегами проводили много времени, рассказывая людям о том, что составляло наши рабочие будни. Наша аудитория — религиозные организации, школы, колледжи, университеты, профессиональные клубы, гражданские организации — каждый из слушателей мог в любой момент быть избран присяжным по делу нашего профиля. И приходят они в зал суда со своими убеждениями и предрассудками насчет таких преступлений — вот где могут оказаться полезными посеянные нами семена.

Я редко отказывалась отвечать на вопросы аудитории, если люди хотели получить больше информации — о сходстве и различиях между случаями изнасилования знакомым и незнакомцем, о том, какие из сексуальных маньяков не могут быть реабилитированы, о том, как вести себя жертвам насилия в семье и как помочь субъекту нападения, о том, что такое ложный вызов, и о том, что судебная система могла бы лучше относиться к выжившим после сексуального нападения, если бы на подобные программы выделялось больше средств. Нас с Сарой Бреннер ужасно выматывали такие встречи, утренние, вроде круглого стола за завтраком, или вечерние лекции, такие, как сегодня. Чем больше мы станем помогать друг другу, тем больше мы поможем этим женщинам, детям и мужчинам, которые в один ужасный день могут оказаться жертвами, и им придется рассчитывать на справедливый вердикт двенадцати таких же простых граждан, как они сами.

На доске объявлений в школе, сразу напротив входа, были вывешены написанные от руки желтые афиши, оповещавшие о моем выступлении, большая черная стрелка указывала путь к аудитории. Я направилась в ту сторону и остановилась перед открытой дверью в нескольких футах от большого зала. Помедлив несколько секунд, я вошла внутрь.

Полная женщина с копной светлых волос, закрученных в пучок на макушке, поспешила мне навстречу и протянула руку:

— Здравствуйте, вы, должно быть, Александра Купер. А я — Лидди Максвейн. В этом году я отвечаю за приглашенных лекторов. Мы очень рады видеть вас здесь, особенно принимая во внимание это жуткое убийство. Мы видели ваше имя в газете этим утром, и я была уверена, что лекцию придется отменить.

Она провела меня в комнату, где было около дюжины членов комитета — они перекусывали бутербродами. Я представилась некоторым из них и решила поесть перед выходом на сцену. На трех подносах лежали кусочки хлеба «семь злаков»: на одном — с кресс-салатом, на втором — с салатом и яйцами, на третьем — с помидорами. Я мысленно обругала себя за то, что несколько часов назад отказалась от большого бутерброда с индейкой, что предлагал мне Чэпмен, и променяла его на эти крошки, но делать было нечего, и я положила несколько штук на бумажную тарелку.

Я обошла комнату, вежливо отвечая на вопросы о работе окружного прокурора и заверяя тех, кому пожимала руки, что передам их наилучшие пожелания Полу Батталье. Все больше женщин средних лет стекалось в комнату. Их можно было разделить на две группы — постарше и помоложе. Дамы за пятьдесят держали в руках сумочки «Вюитон» и были обуты в туфли «Феррагамо» на плоской подошве. Почти все были натуральными блондинками, и большинство сделали высокие прически, придав волосам пышность с помощью шампуня и бальзама «Клэрол», как предписывала реклама. Те, что были помоложе и, очевидно, новенькие, отдавали предпочтение сумочкам «Дуни энд Бёрк», которые носили не в руках, а на плече, и туфлям «Феррагамо» на низком каблуке. Они тоже в основном были натуральными блондинками, но попадались и крашеные. В целом же аудитория казалась практически монолитной, и я мысленно сделала для себя пометку не заменять выражением «половые органы» термины «пенис» и «влагалище».

За десять минут до выхода на сцену я сходила в дамскую комнату, и толпа плавно перетекла в большой зал. Пока более двухсот женщин занимали места, я просмотрела свои карточки, желая убедиться, что обозначила все моменты, на которых хочу остановиться в этой лекции.

Миссис Максвейн выступила с приятной вводной речью и великодушно перечислила все мои регалии. Я поднялась по четырем ступенькам на сцену, встала за кафедру и начала лекцию.

Я рассказала об истории создания отдела по расследованию сексуальных преступлений, детища Баттальи, который стал первым подобным опытом в Соединенных Штатах. Я хотела донести до них, как важна проблема сексуального насилия в нашей стране, поэтому привела некоторые шокирующие данные статистики. Даже двадцать пять лет назад — то есть на нашей памяти — законы в нашем городе были столь архаичны, что за целый год из более чем тысячи арестованных и обвиненных в изнасиловании мужчин осудили только восемнадцать. Некоторые дамы в первом ряду задохнулись от изумления. Я выбросила из головы мысли о Джемме Доген и сосредоточилась на настоящем.

Я объяснила, как изменилась законодательная база: перестали требовать предоставления дополнительных доказательств, помимо заявления жертвы; приняли постановления о защите жертвы изнасилования, согласно которым адвокаты обвиняемого потеряли право расспрашивать женщину о ее сексуальной жизни; перестали с абсурдным упорством настаивать, что жертва должна была сопротивляться даже в том случае, если ей угрожают оружием или нападающий намного сильнее физически. Все эти перемены произошли за последние двадцать лет.

Для меня час пролетел незаметно, поскольку я подкрепляла юридические вопросы примерами из реальных дел. Когда пришло время отвечать на вопросы аудитории, мне стало ясно, что эти женщины, в отличие от более старших поколений, прекрасно понимали, что изнасилование — это преступление, которое очень сильно влияет на жизнь человека. Ни одна из них — я готова была поспорить — никогда не имела дела с сексуальной агрессией. А ведь все, с кем я общалась в последнее время, могли рассказать о знакомой или родственнице, взрослой или несовершеннолетней, которая испытала на себе то или иное насилие, подпадающее под юрисдикцию моего отдела.

Я попросила задавать вопросы тех, кто поднимал руки, а члены комитета Лидди Максвейн ходили по рядам и собирали карточки, которые можно было взять на столике у двери. Женщины писали вопросы на карточках, которые потом передавали мне.

— Вот хороший вопрос, — и я зачитала с верхней карточки: — «Насколько важно использование в вашей работе анализа ДНК?» — Я отвечала на этот вопрос с энтузиазмом, который не слишком вязался с разочарованием из-за того, что в деле Доген у нас нет таких данных. — ДНК на сегодняшний день — это наиважнейшая улика. Мы можем использовать ее, когда на или в теле жертвы обнаруживается семенная жидкость. В этом случае мы можем провести идентификацию или подтвердить причастность опознанного жертвой преступника. Подобное опознание снимает груз ответственности с потерпевшей — теперь это не просто ее слова. Кроме того, такие данные могут использоваться, чтобы исключить подозреваемых, не причастных к преступлению. Если адвокат защиты скажет мне, что в день изнасилования его клиент был в Огайо, то я просто-напросто попрошу его, чтобы подзащитный сдал образец крови. Если он не тот, кого мы ищем — то есть если ДНК не совпадет, — то мы не станем производить арест. Также подобные методы позволяют нам подходить к делу творчески. За последние несколько месяцев осудили четверых насильников, вину которых невозможно было доказать иначе, потому что их жертвы либо были слепыми, либо преступник успевал завязать им глаза. Десять лет назад мы называли этот метод технологией будущего. Что ж, это будущее наступило, и теперь нам гораздо легче раскрывать подобные преступления и наказывать виновных.

Я просмотрела еще две карточки, где спрашивали, как ведение таких дел влияет на мою безопасность и личную жизнь. Извините, девочки, это я на публике не обсуждаю.

— А вот вопрос о приговорах насильникам. На него нельзя ответить однозначно, ведь подобные преступления квалифицируются по-разному, к тому же часто обвиняемые уже имели судимости, поэтому им назначают более длительные сроки заключения. — Но я все равно минут пять порассуждала о сроках, которые даются при различных видах изнасилования.

Мне на помощь пришла Лидди Максвейн. Она встала рядом со сценой и объявила, что у нас осталось времени только на три вопроса.

Я взяла следующую карточку, с вопросом о новой системе, призванной бороться с насилием в семье, — эту программу полиция Нью-Йорка ввела всего несколько недель назад. Затем меня попросили рассказать, какие услуги больницы нашего города могут предоставить детям и подросткам, подвергшимся насилию.

Прочитав вопрос на третьей карточке, я закусила губу и оглядела зал в поисках знакомых лиц.

Знакомым почерком на карточке было написано: «Ответ на финальный вопрос „Последнего раунда“: черный предмет длиной двенадцать дюймов. Что...?»

В дверях стояли Чэпмен и Уоллес. Мерсер согнулся пополам, трясясь от смеха, а Чэпмен серьезно смотрел на меня, показывая на него пальцем.

Я так устала, что чуть не потеряла лицо и не расхохоталась перед собравшимися здесь милыми дамами.

— Извините, леди, большинство оставшихся вопросов касаются трагической гибели доктора Доген, убитой вчера в Медицинском центре Среднего Ман-хэттена, и хода расследования по этому делу. Я не могу комментировать текущие дела, но хочу заверить вас, что в эти минуты над делом работают лучшие детективы города. Спасибо, что пришли на лекцию, несмотря на суровую погоду. Мне очень приятно сознавать, что людей волнуют такие проблемы.

Я спустилась со сцены, и меня тут же окружили слушательницы. Некоторые похвалили мое выступление, одна спросила, не могу ли я помочь ей связаться с участниками программы помощи жертвам насилия при больнице Святого Луки, она желает внести свой вклад, еще три, как обычно, хотели обсудить нечто, когда-то случившееся в их жизни.

Я выслушала каждую, сказала, что подобные вещи надо обсуждать в более приватной обстановке, дала им свои визитки и попросила позвонить в понедельник, чтобы назначить встречу. После моих выступлений оказывалось, что по крайней мере одна женщина из зала подвергалась насилию и после лекции набиралась смелости рассказать об этом. Иногда жертвой была она сама, иногда — дочь коллеги или лучшая подруга. Об изнасиловании до сих пор сообщают намного реже, чем о других преступлениях.

Моя дубленка висела на кресле в последнем ряду. Мерсер взял ее и подал мне, когда я подошла.

— Не стоит извиняться, джентльмены. Как бы я смогла вас узнать в этом зале, если бы вы не баловались, как малые дети? Вдруг я приняла бы вас за незнакомцев? Хотя в случае с Чэпменом подобное опознание срабатывает лучше, чем анализ ДНК. И не важно, куда вы собирались позвать меня сегодня вечером, я отклоняю ваше приглашение. У меня дела. — Все это я произнесла на ходу, подошла к массивной деревянной двери и распахнула ее. — И, как говорится, не звоните мне...

— Не волнуйся, Мерсер. Если она это серьезно, то у меня есть номер пейджера Пэта Маккинни, — громко прошептал у меня за спиной Чэпмен. — Он-то не откажется допросить убийцу Джеммы Доген. Позвоним ему.

Едва до меня дошло, что убийца задержан, я остановилась как вкопанная.

— Извини, блондиночка. Ты права, сегодня в шоу был совсем другой вопрос. Ты из-за этого так расстроилась? И... да, у нас есть подозреваемый. Очень подозрительный. Лейтенант послал нас за тобой, потому что хочет все сделать по правилам. И в гробу он видел шефа Макгро.

— Это кто-то из персонала? — спросила я, пока мы шли к лестнице, которая теперь была покрыта льдом.

— Нет. Парень из подвалов. Был по колено в крови. Как и сказал Чет, выглядел так, будто побывал на бойне.

— Он часа два сидит в 17-м участке.

— Дает показания?

— Я бы сказал, лепечет. Сама послушаешь.

Я села на заднее сиденье в машину Уоллеса. До Лексингтон-авеню было недалеко, и я приготовилась взглянуть в глаза монстру.

11

— Можешь себе представить? — спросил Мерсер у Чэпмена, пока парковался около участка. — Макгро еще не проболтался об этом репортерам.

Он имел в виду, что рядом с участком не болталось ни одного жадного до сенсации газетчика или телерепортера, прибежавшего освежевать подозреваемого в громком деле об убийстве.

Мы вылезли из машины, прошли в холл мимо сержанта в форме и поднялись по лестнице в убойный отдел. На этот раз детективы и полицейские развили бурную деятельность. Каждый из них внесет свой вклад в общее дело, чтобы за ближайшие сутки прижать подозреваемого к ногтю.

— Эй, Чэпмен, ты к этому уроду?

— Полли Морелли. Черт, мы же не виделись с тех пор, как твой партнер прищучил Зодиакального убийцу. Это благодаря тому аресту ты распрощался с Бед-Стаем[15]?

Мы поднимались, а Морелли спускался.

— Да. И попал сюда, в 17-й. Не такая уж звездная карьера для того, кто ловит убийц.

— Да уж, — согласился Чэпмен, продолжая подниматься. — Но если тебе нравятся женщины с зубами, Полли, то Верхний Ист-Сайд — это как раз для тебя. Ты тоже работаешь с нами над делом Доген?

— Иду искать подставных для опознания.

— Опознания? — переспросила я. — Ну-ка, попридержите коней и объясните мне, что происходит.

— Ты ведь за этим и пришла, так, блондиночка?

Майк провел меня через помещение убойного отдела. В отличие от прошлого вечера, сейчас каждый из присутствующих был занят — все работали на общее дело. Одни разговаривали по телефону, другие допрашивали свидетелей. Практически у каждого стола давали показания мужчины и женщины — некоторые были в форме медсестер или врачей, другие одеты как посыльные, а несколько — в разномастной одежде не по размеру, безошибочно узнаваемом прикиде бездомных.

Мы подошли к командному пункту Петерсона, и я заметила, что дверь «обезьянника» все еще широко открыта. Но сегодня там находился только один человек.

Я заглянула внутрь. На скамье сидел чернокожий мужчина, которому, на мой взгляд, было около шестидесяти. Он прислонился к стене и вытянул ноги. Там же стояли две большие магазинные тележки, набитые чем-то, что я не могла распознать на таком расстоянии. На мужчине был клетчатый фланелевый пиджак с очень длинными рукавами, надетый поверх футболки, и бледно-зеленые хирургические штаны с завязками. Я не смогла сразу отвести взгляд от темно-красных пятен, испачкавших обе штанины. Кровь Джеммы Доген.

Лейтенант Петерсон стоял у своего стола и говорил по телефону. Когда я вошла в кабинет, он уже заканчивал разговор и, морщась, произнес:

— Нет, шеф. Я не позволю этому чертовому зануде мною командовать. Ни за что. Я подумал, что гораздо лучше, если она будет здесь и сможет дать нам грамотный юридический совет — по обыску, опознанию и допросу. Нет, говорю вам, это дело ведем мы, и я всем дам это понять. Да-да, слушаю... Рад тебя видеть, Алекс. Похоже, у нас тут небольшой прорыв. Иди в раздевалку, и мы быстро введем тебя в курс дела.

Мерсер и Майк уже были в раздевалке, ставшей местом проведения наших собраний. Тут же были и новые лица, которые не присутствовали на вчерашнем совещании.

Петерсон познакомил присутствующих, и я села за стол.

— Ладно. Вот что у нас есть. Парни из подразделения \"Б\" провели весь день в Медицинском центре Среднего Манхэттена. Макгро также позволил нам привлечь команду \"А\" и использовать 17-й участок для бесед с людьми, обнаруженными в туннелях под больницей. Мои люди допросили администрацию и медработников, для этого им выделили комнаты в медицинском колледже. Там было тридцать-сорок человек из неврологии и «Минуита», все по первому разу. На это ушла вся вторая половина дня. У них спрашивали биографические данные, потом об отношениях с Доген и не видели ли они чего-нибудь ночью накануне того дня, когда обнаружили тело, — все как обычно. Никто не ждал чудес от первого раунда. Все чинно-благородно, первая примерка. Около половины седьмого детектив Лосенти ответил на звонок двух врачей, с которыми уже успел побеседовать ранее. Они оба здесь, Алекс. Я подумал, ты захочешь сама поговорить с ними. Они решили спуститься из неврологического в отделение рентгенологии на втором этаже. Им надо было посмотреть снимки пациента, которого они консультируют. Они зашли в подсобное помещение напротив рентгеновского кабинета и видят, что этот парень — тот, который сидит в «обезьяннике», — спит себе внутри, свернувшись калачиком на полу. Они разбудили его, чтобы прогнать, и тут заметили, что штаны у него в крови. Один из врачей остался с ним, а второй позвонил Лосенти, номер пейджера был на листовке, которую мы раздавали людям с просьбой позвонить, если они увидят или услышат что-нибудь полезное нам. Лосенти все еще был в здании больницы, поэтому сразу же спустился в рентгенологию.

Я обвела взглядом собравшихся детективов. Сейчас половина десятого, и все они работали с рассвета, но радость от скорого раскрытия дела улучшила настроение всем, и люди чувствовали себя одной командой.

— Он дал показания?

— Нет, он либо прикидывается, либо мы поймали настоящего психа. Несколько парней попытались поговорить с ним, но это ни к чему не привело. Пусть Чэпмен и Уоллес отведут его в комнату для допроса, может, они чего-нибудь добьются. Это может занять не один час. Он бормочет что-то непонятное, говорит только, что его зовут Попс и штаны он испачкал в красной краске. Правда, тут же извиняется за то, «что случилось с той леди».

— Вы ему не верите?

— Это кровь, Алекс. Человеческая кровь. Ее еще не проверили, но за последнее время я насмотрелся на нее столько, что мне хватит на шесть жизней вперед. Вот почему я хотел, чтобы ты пришла. Сама реши, что мы можем сделать без ордера, и скажи, как поступить, чтобы все собранные доказательства впоследствии можно было использовать в суде. Мне плевать на Макгро. Пусть себе красуется по ящику, а мы закончим дело по-моему. Еще когда мы с ним учились в академии и когда Нью-Йорк был совсем другим, лет сорок назад, было такое выражение. О начальниках, которые никогда не работали над делами в качестве простых детективов, говорили, что они не смогут найти еврея в Гранд-Конкорс. Это я не про тебя, Алекс.

— Да бросьте, шеф, — встрял Чэпмен. — Сегодня даже Шерлок Холмс не сможет найти еврея в Гранд-Конкорс.

Речь шла о районе Бронкса, где когда-то жили тысячи иммигрантов из Восточной Европы, а теперь там одни латиноамериканцы.

— А зачем вы проводите опознание? Я хочу сказать, у вас есть человек, который может уличить нашего подозреваемого в чем-либо?

— Практически все, с кем мы говорили, видели кого-то вечером или ночью вторника либо в коридоре, либо в лифте, либо на лестнице. Я не знаю, говорят они об одном человеке или о десятке проникших в больницу бомжей, может, это вообще их разыгравшееся воображение. Но пусть они посмотрят на нашего Попса и скажут, не похож ли он на их видение.

— Не думаю, что есть смысл проводить опознание на данном этапе. У нас нет ни одного свидетеля, который заявил бы, что слышал шум в офисе Доген или видел, как кто-то выходит из него, так? Давайте не будем терять время на эту процедуру.

— Алекс, у нас полно народу — хозяйственники, санитарки, студенты-медики, — и все они шастали по коридорам той ночью. Мне нужен хотя бы один человек, который видел этого парня рядом с местом преступления. А вы можете делать свою работу. Хуже не будет.

— Естественно. Допустим, он наш клиент, но никто его раньше не видел. Все это только предварительные данные. Самое главное сейчас — вытряхнуть его из штанов и отправить их в лабораторию немедленно. Пусть там проверят кровь и убедятся, что это кровь Доген. Криминалисты готовы его сфотографировать?

— Да, Шерман ждет.

— Отлично. Пусть его снимут прямо так. И убедитесь, что они сфотографируют его ноги, пусть будет видно, что там нет ран. И осмотрите его руки, может, она все-таки поцарапала его...

— Уже осмотрели. Ничего нет.

— Хорошо, Чет так и думал, что преступник не дал ей шанса. У вас есть во что его переодеть, когда мы снимем с него штаны?

— У нас тут хирургических костюмов больше, чем у Веника. Мы дадим ему чистые штаны.

Чэпмен спросил лейтенанта, что в тележках, которые стоят в «обезьяннике».

— Одна из них — это собственно дом Попса, мистер Чэпмен. А я не хочу обыскивать его дом без ордера на обыск. Поэтому мы пока припарковали их тут. Как вы успели заметить, здесь места как раз на два колесных средства. Вторая тележка принадлежит знакомому Попса, которого сейчас допрашивает Рамирес.

— А восьмерых «гостей», которые были тут прошлой ночью, вы отпустили?

— Не смешите меня, юная леди. Ральф, — обратился Петерсон к Лосенти, — кого сегодня навещают мои друзья?

— Мы перевели их в отдел по предотвращению преступлений, шеф. Они смотрят баскетбол. Покормили их вкусными ребрышками от «Уайли». С чего бы они захотели уйти?

Петерсон изложил нам свой план. Чэпмен и Уоллес должны отвести Попса в комнату, где обычно проводят опознания, и начать допрос. Таким образом, если я захочу посмотреть на процесс, то мы сможем заглянуть в комнату через стекло, которое было прозрачным с нашей стороны, но люди в комнате ничего сквозь него не видели.

— У нас еще около часа не будет подставных для проведения опознания. А сделать предстоит многое. Алекс, с чего ты хочешь начать?

— Во-первых, я хочу позвонить Батталье, просто чтобы ввести его в курс дела относительно последних событий. Думаю, мне надо переговорить с Сарой Бреннер, чтобы она приехала сюда и помогла мне. Мне нужен человек, который займется ордерами, когда здесь все закрутится, а я с удовольствием ее приму в команду. Затем я бы поговорила с врачами, которые нашли Попса, и с теми парнями, которые будут проводить опознание. И, Майк, сделай мне одолжение, позвони Морин. Скажи ей, не важно, что она услышит в новостях, наш план остается в силе. Все устроено, и нам обязательно пригодятся сведения, которые она сможет собрать. Не помешает точно знать, что там происходит.

— Хорошо. Можешь позвонить из моего кабинета, а я постараюсь найти комнату, где ты сможешь провести допросы.

— Куп, ты не знаешь, «Пиццу от Стива» доставляют в этот район? — поинтересовался Уоллес.

— А чем вам не нравится закусочная на углу? — возмутился Петерсон.

Чэпмен уладил зарождающийся конфликт:

— Это будет долгая ночь, шеф. Вы же не хотите, чтобы мы перетрудились? «Пицца от Стива» — это предел наших мечтаний, и ради Купер они, разумеется, доставят ее в Джерси. Это всего-то на 71-й улице, уже через двадцать минут будут здесь. Кто знает их телефон?

Я могла набрать этот номер даже во сне. Я сказала Чэпмену телефон и услышала, как он заказывает шесть больших пицц, тонких, хрустящих, с разными начинками, и просит порезать анчоусы на две половинки специально для мисс Купер.

— И запишите это на ее счет, хорошо?

Глупо было думать, будто я сообщу Батталье что-то, чего он еще не знает, особенно принимая во внимание пост его жены в правлении Медицинского центра Среднего Манхэттена. Поэтому я не расстроилась, когда он сразу объявил, что ждал моего звонка.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь?

— Я едва успела прийти, Пол, но у этого парня все штаны в крови. Петерсон сказал, что они его осмотрели, чтобы убедиться, что у него нет на теле ран и кровь не его. Думаю, мы пробудем здесь несколько часов. До утра ничего не обещаю, но ты знаешь, где меня найти.

Сара уже успела уложить ребенка, когда я позвонила ей. Они с Джеймсом наслаждались тихим семейным ужином.

— Сейчас поймаю такси и приеду к тебе, — сказала она.

— Ты уверена, что тебе стоит соглашаться? Я, конечно, не хочу списывать тебя со счетов и просить кого-нибудь еще, но не хочу также, чтобы ты соглашалась, если тебе тяжело или это может повредить будущему ребенку.

— Ты же знаешь, что я не стала бы рисковать. И мне очень хочется поработать с тобой над этим делом. Я приеду сегодня на несколько часов, посмотрим, как пойдет. Мне просто понадобится лишний стул, чтобы я могла класть на него ноги время от времени. Увидимся через полчаса.

— Я готова, шеф, — отрапортовала я Петерсону, выходя из кабинета.

Мерсер стоял, привалившись к двери «обезьянника». Я слышала, как он разговаривает с Попсом и спрашивает того, не согласится ли он пройти в другую комнату и рассказать свою историю еще раз. Пока они спускались этажом ниже в комнату для опознаний, я сказала лейтенанту, что мне нужно просмотреть записи допроса врачей, прежде чем я сама с ними побеседую.

— Чэпмен, слезай с телефона и принеси Купер свои бумажки.

Майк стоял у выделенного ему стола в дальнем углу комнаты. Он повесил трубку, схватил папку и вернулся в кабинет Петерсона в сопровождении хорошо одетого человека лет пятидесяти пяти.

— Мистер Дитрих, познакомьтесь с лейтенантом Петерсоном, моим шефом, и с Александрой Купер, она тоже вроде как мой шеф, — добавил Майк со смехом. — Она помощник окружного прокурора, работает с нами над этим делом. А это Уильям Дитрих, заведующий Медицинским центром Среднего Манхэттена.

— Очень приятно. Я бы хотел поблагодарить всех вас за огромную работу, что вы уже успели проделать, лейтенант. Все мы просто в шоке от смерти доктора Доген. Я... я подумал, не могли бы вы сказать мне что-нибудь определенное уже сейчас...

— Мы знаем, как чувствуют себя ваши люди, мистер Дитрих, — перебил его Петерсон. — Как только у нас появится информация для публики, вы будете первым, кто ее узнает.

Вкрадчивые манеры Дитриха подчеркивал искусственный загар и подкрашенные черные волосы. Он был важной шишкой в Медицинском центре и сейчас отчаянно пытался контролировать общественное мнение о больнице.

Лейтенант вернулся за свой стол и прикурил следующую сигарету, а Дитрих решил взяться за меня.

— Сегодня я навел о вас справки, Александра. Вы не возражаете, если я буду называть вас по имени?

— Не возражаю, мистер Дитрих.

— У вас прекрасная репутация, я хочу сказать, для этого дела.

У кого, интересно, ты наводил свои справки, подумалось мне. Дитрих решил перейти к прямому контакту и взял меня под локоть своими тонкими пальцами, чтобы аккуратно увести от кабинета Петерсона для небольшого приватного разговора.

— Я поклонник вашего отца, мисс Купер. Он живая легенда среди людей нашей профессии. Я так понимаю, сейчас он наслаждается заслуженным отдыхом?

— О да, мистер Дитрих, вы верно подметили, — ответила я, добавив про себя: «Даже не надейся, что тебе удастся использовать мою семью, чтобы подкатить ко мне, слизняк».

— Передавайте ему от меня самые наилучшие пожелания. Как бы мне хотелось, чтобы он вернулся в Нью-Йорк, прочитал несколько лекций нашим студентам и выступил консультантом в кардиологическом центре.

— Что ж, — я сжала папку, — когда у вас будет интересный случай аортального заброса, я куплю ему билет на первый же рейс. А теперь, мистер Дитрих, извините меня...

— Билл, Александра. Зовите меня Билл.

— Я хочу попросить вас подождать в стороне, пока мы с детективом Чэпменом будем заниматься делом.

— Я рассчитываю, что вы будете держать меня в курсе дела, Александра. Думаю, вы, как никто, понимаете, что такое крупный медицинский центр, подобный нашему. Я отвечаю за жизни многих людей, поэтому мне не хотелось бы, как простому обывателю, узнать новости по телевидению.

— Мы сделаем все возможное, мистер Дитрих, — сказала я и, оставив его, вернулась в офис Петерсона.

* * *

Майк закрыл дверь, и я села за стол, чтобы просмотреть его записи.

— Дитрих пришел сюда со своими врачами, этими двумя свидетелями. Хотел вызвать адвоката, но юрист Медицинского центра уже успел пропустить три аперитива перед ужином. Он велел Дитриху прийти сюда и оказывать содействие полиции. Те двое, с которыми ты жаждешь пообщаться, сидят вон там, через холл. Лосенти был не прав, когда решил допрашивать их одновременно. Теперь мы их разделили, поэтому можем побеседовать с каждым в отдельности.

— Как их зовут?

— Джон Дюпре. Чернокожий мужчина, сорок два года. Женат, двое детей. Он невролог. Университет Говарда, медицинский колледж в Тулейне, живет в южном районе. Два года назад открыл частную практику на Манхэттене и с тех пор работает по совместительству в Медицинском центре Среднего Манхэттена. Второй — Колман Харпер. Белый мужчина сорока четырех лет. Разведен, детей нет. Тоже невролог. Окончил медицинский колледж, сейчас учится в университете Вандербильта. Занимался частной практикой. Сейчас числится в центре в качестве стипендиата.

— Это как?

— Спроси у него. Я в таких вещах не разбираюсь. Он один из тех, кого Спектор — нейрохирург — вызвал с галереи, чтобы они помогли ему на операции, на которую не пришла Доген. И пациент чувствует себя отлично.

— С кого ты хочешь начать?

— Сейчас приведу Дюпре.

Скоро Чэпмен вернулся в сопровождении доктора Джона Дюпре. Я встала, чтобы поздороваться, и, пожимая протянутую им руку, успела окинуть его взглядом. Он был на восемь лет старше меня и на несколько дюймов выше, короткая стрижка, усы, очки в тонкой оправе, прекрасно сложен. Одет в спортивную куртку и синие брюки, лицо серьезное, как у всех честных людей, когда они оказываются втянуты в расследование убийства и впервые дают показания в полиции.

— Я знаю, что для вас это был долгий день, доктор Дюпре. Мы с детективом Чэпменом хотим попросить вас повторить свой рассказ, если вы не против.

— Если это поможет следствию, то я не возражаю. Похоже, у меня и выбора-то особо нет. Итак, я приехал в медицинский колледж в середине дня. Мой частный кабинет, где я принимаю большинство пациентов, расположен на Централ-парк-вест. В «Минуит» я отправился потому, что мне нужно было в тамошнюю библиотеку. Это на шестом этаже, где, ну... где офис Джеммы Доген. Был. Во второй половине дня в библиотеке всегда много народу, так было и на этот раз. Я обсудил с несколькими коллегами случай, над которым работает доктор Спектор.

— Боб Спектор? Нейрохирург, которому доктор Доген должна была ассистировать тем утром, когда ее убили?

— Да, именно. Спектор проводит серьезное исследование по болезни Хантингтона. Вы знаете, что это такое?

Дюпре склонил голову набок и посмотрел на нас, он говорил с едва уловимым южным акцентом.

— Я только знаю, что это наследственная болезнь, которая не поддается лечению.

— Правильно, мисс Купер. Это расстройство центральной нервной системы, оно характеризуется прогрессирующим разрушением интеллекта и непроизвольными моторными движениями. Спектор очень давно занимается этой болезнью, и... он тут важная шишка, так что...

— Но доктор Доген все равно была начальником, да? — подсказал Чэпмен.

— Да, но ходили слухи, что она собирается вернуться в Англию в конце семестра. Поэтому, честно говоря, — продолжил Дюпре, едва заметно улыбнувшись, — многие из нас считали, что теперь пора начинать лизать задницу доктору Спектору. Извините за прямоту, мисс Купер. Многие врачи пытались подружиться с Бобом Спектором. Думаю, он станет нашим новым начальником.

— А какие отношения были у вас с Джеммой Доген?

— Со Снежной Королевой? Очень поверхностные. Но заметьте, если нам приходилось общаться, то мы прекрасно ладили друг с другом. Но я плохо знал ее, и — наверняка вам скажут это многие — она, похоже, не очень-то меня жаловала.

— Почему?

— Понятия не имею. Абсолютно никакого понятия. Я не хочу рассказывать вам о дискриминации на расовой почве, как вы могли бы подумать. С таким же успехом она могла быть обычным снобом, не хотела тратить на меня время, потому что я не хирург. Она была сама по себе. Иногда я встречал ее по утрам — я тоже бегаю вдоль реки, — но, думаю, она была счастлива в своем одиночестве.

— Это вы ассистировали Спектору вместо Джеммы Доген в то утро, когда она была убита?

— Нет, что вы! Я ничего об этом не знаю, детектив. Меня даже не было в госпитале в среду утром. Я же невролог, я не имею права делать операции, понимаете. Я могу лечить пациентов с заболеваниями мозга, но только не путем операционного вмешательства.

— А почему вы пошли в отделение рентгенологии, доктор?

— Это была не моя идея. Это все доктор Харпер, Колман Харпер. Спектор сделал несколько снимков пациента с болезнью Хантингтона, которого лечит уже несколько лет. Мы разговаривали об этом его проекте, и Колман предложил сходить посмотреть снимки, чтобы сравнить с теми, которые сделали в прошлом году. Мы спустились на второй этаж. И удивились, увидев открытую дверь. Но вы же знаете, какие у нас проблемы с безопасностью. Но это не только у нас, поверьте. Так обстоят дела во всех крупных больницах. Я даже, помнится, слышал про убийство в Беллвью, подобное этому, это было еще до того, как я приехал в Нью-Йорк.

— Что же случилось? Прошу, расскажите точно, что случилось, когда вы вошли в комнату.

— Мужчина, которого вы арестовали, спал, свернувшись на полу. Колман включил свет, и мы увидели его. Не заметить пятна на его штанах было невозможно. Я понял, что это кровь. И велел Колману пойти и немедленно позвонить кому-нибудь, сказал, что останусь, прослежу, чтобы этот парень никуда не делся.

— Вы его разбудили?

— Нет, только когда вернулся Колман. Я хочу сказать, что не заметил у него оружия, но не был уверен, что он не спрятал его под собой. Мы вроде как легонько потолкали его ногами. Он открыл глаза и стал бормотать. Все время повторял: «Извините, простите». Я понятия не имею, за что он извинялся, за то, что был там, где ему быть не положено, или за то, что убил доктора Доген.

— А потом?

— Минут через десять появился детектив, которому мы сбросили сообщение на пейджер. И забрал этого джентльмена с собой.

Чэпмен задал Дюпре еще несколько вопросов, а я пока записала некоторые детали разговора в блокнот. Мы поблагодарили доктора Дюпре и попросили задержаться у нас еще на некоторое время, пока мы поговорим с остальными свидетелями. И, естественно, велели не обсуждать ни с кем нашу беседу.

Петерсон вывел его из комнаты, а Чэпмен пошел за Колманом Харпером.

Доктор Харпер все еще был в медицинском халате, и это через три часа после того, как его доставили в участок для повторного рассказа, как они с Дюпре обнаружили в больнице бродягу. Он был немного ниже Дюпре — примерно моего роста, — коренастый и крепкий, а в каштановых волосах уже наметилась проседь. И не мог унять нервную дрожь в левой ноге — я заметила это, когда он садился на стул напротив.

Мы пожали друг другу руки, я объяснила, почему нам снова необходимо поговорить с ним, и посоветовала ему успокоиться.

— Все это так странно, мисс Купер. Я никогда еще не был замешан ни в чем подобном. Даже не знаю, с чего начать.

— Не волнуйтесь. Большинство свидетелей, которые к нам приходят, раньше не сталкивались с преступлениями и полицией. Мы с детективом Чэпменом просто зададим вам несколько вопросов.

Сначала Чэпмен, как обычно, спросил свидетеля о нем самом. Харпер рассказал о себе и своем образовании.

— Меня приняли в Медицинский центр Среднего Манхэттена примерно десять лет назад. Но где-то через год после прихода туда доктора Доген я ушел, так что большую часть времени, которое она проработала в центре, меня там не было. Я уехал обратно в Нэшвилл, где живет семья моей жены, и там практиковал как невролог. Затем, после развода, я подумал, что можно попытаться вернуться в большой медицинский центр и заняться тем, чем всегда мечтал. Вернулся я в прошлом сентябре.

— И вы здесь стипендиат? — уточнила я, просматривая записи Майка.

— Собственно говоря, да. Это, конечно, некий компромисс, но, когда жена бросила меня, я решил попытаться и заняться вещами, которые мне действительно нравятся. Меня всегда интересовала нейрохирургия. Поэтому я пошел на небольшое понижение зарплаты и согласился на эту должность — я немного старше других участников этой программы, — но зато получил право ассистировать на операциях. Возможно, я пойду дальше и запишусь на программу подготовки нейрохирургов здесь же, в центре. Я давно должен был это сделать.

Мы с Чэпменом переглянулись, и я перевела взгляд на дрожащую ногу Харпера. Полагаю, мы с Майком подумали об одном и том же, и я была ему благодарна, что он не отпустил шуточку по поводу того, как будут дрожать руки доктора во время операции на мозге. Простая беседа с полицейскими — и врач трясется как осиновый лист. Я замечала, что мы с Майком часто производим на людей такое впечатление.

— Значит, вы были в операционной тем утром, когда доктор Доген не появилась?

— Да, да, я был. Доктор Спектор оперировал пациента с нарушением кровообращения правой доли мозга. Я всегда стараюсь присутствовать на операциях доктора Спектора, когда это возможно. Он настоящий гений.

— И он вызвал вас из толпы в качестве ассистента?

— Да, получается, что так. Нас было человек двенадцать или около того, и только двое когда-либо работали с ним на подобных процедурах. Это большая честь.

— Кажется, пациент чувствует себя хорошо?

— Ну, опасность еще сохраняется, но, похоже, дело идет на поправку.

— Вы также участвуете в программе исследования болезни Хантингтона вместе с доктором Спектором?

— Только неофициально. Но я, разумеется, рассчитываю на его поддержку в том, что касается моего участия в программе подготовки нейрохирургов. И, конечно, работая неврологом, я сталкивался с этим заболеванием. Так что правильнее будет сказать, что я пристально слежу за его работой.

— А как получилось, что вы встретились с доктором Дюпре этим вечером?

— Я зашел в библиотеку, чтобы взять нужную книгу. А там несколько коллег разговаривали о новых рентгеновских снимках пациента доктора Спектора, и Дюпре предложил сходить посмотреть. Эти снимки висели внизу, в рентгенологии. Я хотел остаться и найти то, что искал, но...

— Извините, что перебиваю, — произнесла я, — но кто все-таки предложил посмотреть снимки?

— Доктор Дюпре. Он сказал, что не может меня ждать, потому что хочет успеть домой на ужин, и попросил меня пойти с ним, не задерживаясь.

Отлично. Полчаса допроса, и у нас уже противоречивые показания по какой-то несущественной ерунде. Дюпре сказал, что пойти в рентгенологию предложил Харпер, а Харпер утверждает, что его уговорил Дюпре.

Противоречия, часто наставлял меня Род Сквайерс, показывают, где скрыта правда. А по-моему, так это заноза в заднице. Естественно, что разные люди видят одни и те же события по-разному — этому нас тоже учили, — но такие вот мелочи могут развалить хорошее дело.

— Хорошо, значит, вы с доктором Дюпре спустились на второй этаж, и что случилось потом?

С этого момента версия Харпера не отличалась от рассказа Дюпре.

— Я хочу сказать, что как только увидел кровь, то сразу подумал о Джемме. Он уже сознался?

— Позвольте задать вопрос вам, доктор Харпер. Вы слышали, как бродяга говорил что-либо о докторе До-ген или нападении?

— Нет, он почти не говорил при мне. Но я бегал в холл, к телефону. А в промежутке между моим возвращением и появлением вашего детектива он нес какую-то чушь. По-моему, он не совсем нормален.

— Вы хорошо знали доктора Доген?

— Зависит от того, какой смысл вы вкладываете в этот вопрос. С ней было нелегко...

В дверь заглянул лейтенант Петерсон:

— Извини, Алекс. Приехала Сара, и, думаю, мы почти готовы провести опознание. И не подходите к окнам убойного отдела. Кто-то разболтал прессе. Перед зданием несколько камер, и если папарацци заснимут тебя здесь, Алекс, то будут очень довольны собой.

— Спасибо, доктор Харпер. Извините, что нас прервали. Не будете ли вы столь любезны подождать? Мы продолжим разговор, как только разберемся с предстоящей процедурой.

— Угощайтесь пиццей, док, — посоветовал Чэпмен, вставая и хлопая доктора Харпера по спине. — У нас тут несколько бездомных смотрят баскетбол, им не помешает врачебный осмотр. Возможно, вы с доктором Дюпре окажетесь им полезны.

12

— Что я должна делать? — спросила Сара, которая уже расположилась за столом и включила ноутбук.

— Попробуй выписать ордера на осмотр тех двух тележек. Одна принадлежит Попсу, а другая — его приятелю. Возможно, Лосенти и Рамирес помогут тебе с обоснованием — сейчас им известно куда больше, чем мне. Петерсон хочет провести опознание, и, может статься, мне понадобится помощь при допросе свидетелей, если они кого-либо опознают. Только не перетрудись, ладно?

Я оставила ее в убойном отделе и прошла по коридору в комнату для опознаний. Мерсер и Чэпмен расставляли Попса и пятерых подставных на отведенные им места. Джерри Маккаб раздавал им чистые хирургические рубахи с V-образным вырезом, чтобы все были одеты одинаково.

Попса был теперь в чистых штанах, он сидел на четвертом стуле от двери, держал табличку с номером и говорил сам с собой.

— Мне они не нравятся, Джерри, — сказала я, осмотрев подставных. — Те двое с краю выглядят намного моложе.

— Ага, а ты найди подставных в это время ночи. Обычно люди не подбегают ко мне, напрашиваясь на процедуру опознания.

— Пошли полицейского в круглосуточную аптеку на углу Лексингтон-авеню. Пусть купит тальк. Я хочу немного запачкать им лица, чтобы больше походили на Попса. Хорошо?

Мерсер рассказывал подставным, что им нужно делать, чтобы заработать свои пять баксов за ночь. Они должны держать номера перед грудью, встать по его команде, по очереди подойти к зеркалу и стоять около него столько, сколько он скажет, сначала в фас, потом в профиль слева и справа, а затем вернуться и сесть на место. Полчаса работы на опознании, и эти парни заработают себе на выпивку.

Я подошла к Саре, чтобы посмотреть, как у нее дела. Она на минуту перестала печатать, подняла голову и сказала, что одежду Попса забрали в лабораторию.

Анна Бартольди все еще отвечала по горячей линии, сидя все за тем же угловым столом в убойном отделе. Она встала и прошла мимо меня к автомату, чтобы взять содовой.

— Поедим?

Я махнула Саре, и мы втроем направились по коридору к автомату за газировкой, прихватив по дороге по куску полуостывшей пиццы.

— Люди все звонят? — поинтересовалась я у Анны.

— Уже больше трехсот пятидесяти звонков. Четыре женщины заявили на мужей, а еще шесть подозревают своих приятелей. Завтра будет потише, как только станет известно, что у нас уже есть подозреваемый.

Я отложила пиццу, взяла банку содовой, и тут меня позвал Мерсер. Я вернулась в комнату для опознаний, где он пудрил детской присыпкой «Джонсонс» головы подставных помоложе. Мерсер велел мне встать и смотреть на них через стекло, чтобы сравнивать с теми участниками процедуры, которые были старше.

— Так гораздо лучше, Мерсер. Давайте не будем больше терять время.

На опознание детективы Петерсона привели четырех человек. Один был студентом-третьекурсником из «Минуита», который до часа ночи занимался в библиотеке на шестом этаже, поблизости от офиса Доген, именно в те сутки, когда произошло убийство. Две женщины были уборщицами из ночной смены, а последняя — санитаркой, которая по ночам тайком бегала в помещения колледжа, чтобы позвонить по телефону из приемной и поболтать с приятелем.

Я встала у стены в затемненной комнате, из которой свидетели производили опознание, а Мерсер с Маккабом стали по очереди заводить сюда людей. Студент-медик и медсестра не опознали никого. Но обе уборщицы, которые прибирались в профессорских кабинетах каждую ночь, опознали мужчину, который называл себя Попе.

Я вышла из комнаты и велела Майку по очереди привести обеих ко мне в кабинет Петерсона.

Достав новый блокнот, я написала дату и время — 23.45. Личные данные свидетельниц уже записали детективы, проводившие опрос в больнице, поэтому я просмотрела ксерокопии и выяснила, что Людмила Граскович и Грасиэла Мартинес должны были убираться в кабинетах на пятом и шестом этажах «Минуита».

Обе женщины были иммигрантками — Людмила из Польши, Грасиэла — из Доминиканской Республики. Первая проработала в Медицинском центре три года, а вторая — шесть месяцев. После убийства Доген Людмила попросила перевести ее в дневную смену, а Грасиэла вообще уволилась. Они знали Доген в лицо, так как она часто бывала в офисе в их смену — с полуночи до восьми. Но ни одна с ней не общалась, потому что у них были четкие инструкции — не входить в кабинет доктора ночью. Она не любила, когда ей мешали во время работы с книгами или бумагами, поэтому ее кабинет всегда убирали днем или тогда, когда дверь была открыта. Она не любила, когда вторгались в ее владения, и терпеть не могла, когда кто-то трогал ее папки.

У Людмилы был сильный акцент, расплывшаяся талия и толстые лодыжки. Ее грудь вздымалась, когда она старательно отвечала на вопросы, и после каждого ответа она осеняла себя крестом. Да, за последнюю неделю она часто видела человека под номером \"4\". Несколько раз он пытался с ней заговорить, но она не поняла его. Она пришла на работу в половине двенадцатого в понедельник вечером и встретила этого человека на лестнице между пятым и шестым этажами.

Нет, в его облике не было ничего необычного, и одежда была нормальная. Но вообще-то она всегда старалась не смотреть на него, поскольку не раз сообщала охране, что он шастает по колледжу после закрытия. Еще одно крестное знамение, еще одно пожелание «земли пухом» доктору Доген, и больше Людмиле добавить было нечего.

Грасиэла была так издергана, что Людмила по сравнению с ней казалась глыбой спокойствия. Да, она убиралась на тех же этажах. Хотя они с Людмилой редко разговаривали, но вместе пожаловались на ночные прогулки Попса. Кто-то дал Грасиэле стакан воды, чтобы подбодрить ее перед разговором со мной, и теперь она разбрызгивала его содержимое на стол и на мои записи — так у нее дрожали руки. Грасиэла была уверена, что видела этого человека на шестом этаже после полуночи во вторник, он выходил из мужского туалета. Она не вызвала охрану, потому что они все равно не слушали, когда она к ним обращалась. И она тут же отправилась убирать библиотеку, потому что знала, что там окажется хотя бы один студент.

Я поблагодарила женщин за сотрудничество и предоставила лейтенанту разбираться с тем, как их отвезут по домам.

Сара зашла в кабинет Петерсона спросить, что мы будем делать теперь. Ордера были выписаны, и она обещала проследить, чтобы их подписали уже завтра утром, как только судья предъявит обвинение.

Мы вернулись в комнату для опознаний и посмотрели через стекло. После ухода подставных Мерсер переставил стулья, и теперь они с Попсом сидели за столом. Мерсер разговаривал с ним тихо и спокойно, пытаясь завоевать доверие. Мы с Сарой не раз видели, как ему это удавалось.

— Странно, не правда ли? — заметила Сара. — Они выглядят такими безобидными, когда оказываются в полицейском участке или в суде. Пока я ехала сюда на такси, меня переполняла такая ненависть к этому человеку, что я даже почти пересмотрела свое мнение по поводу смертной казни. Такое кошмарное убийство, мне кажется, я сама могла бы сделать ему смертельную инъекцию.

Я думала точно так же, когда только приехала сюда и увидела на нем кровь Джеммы Доген. Как можно сотворить такое с другим человеком и спокойно уйти?

— А смотришь на этого парня через полчаса, и он выглядит таким жалким, да?

Мы стояли, скрестив руки на груди, и смотрели на него через стекло.

— Он не кажется достаточно сильным для того, чтобы победить такую спортивную женщину, как доктор Доген. Наверное, я соглашусь с Четом Киршнером, что убийца застал ее врасплох, поэтому она не сопротивлялась.

— Мы уже знаем, кто он?