Это была их вторая ночь в Калатриаде, и, в отличие от первого посещения вместе с Дэвидом и Фионой, эта ночь была ясная и звездная.

Ирина накрыла небольшой столик для Томаса и Эльзы на открытом воздухе, где им были видны и площадь и люди, заполонившие ее. Для украшения стола она поставила в белую фарфоровую вазу два цветка бугенвиллеи.

Томас взял Эльзу за руку и погладил ее.

— Я чувствую себя здесь таким счастливым, мне так спокойно, словно бури прошли стороной.

— Мне тоже очень хорошо.

— Что, конечно же, странно, — сказал Томас. — Бури на самом деле пока не закончились. Они все еще рядом для нас обоих, и с ними скоро придется иметь дело.

— Но, возможно, нам спокойно, потому что теперь мы считаем, что можем с ними справиться, — предположила Эльза.

— Что вы имеете в виду?

— Вы возвращаетесь к Биллу, вопрос лишь, когда? А я не уезжаю в Германию, и единственный вопрос: куда теперь?

— У вас быстрый, сметливый ум, Эльза. Вы все отлично можете проанализировать.

— Не такой быстрый, есть кое-что, о чем я могла догадаться давным-давно.

— Не будем тратить время на сожаления, не так ли? — предложил он.

— Не будем. Согласна, что сожаления бесполезны. Даже разрушительны.

— Хотите кофе?

— Возможно, я немного нервничаю, Томас.

— Я тоже, но не думаю, что кофе кого-то может успокоить. Пойдемте. — Когда они спускались по деревянным ступенькам, она держала его за руку.

Ирина улыбнулась им и, казалось, поняла, что эта ночь была для них важной.

В спальне каждый чувствовал неловкость. Эльза указала на горные вершины, назвав их имена.

— Какое красивое место, — прошептала она.

Он подошел к ней, прижал ее к себе и нежно поцеловал в шею. По ней пробежал озноб.

Томас отстранился.

— Это было грубо или что-то не так? — неуверенно спросил он.

— Нет, это было восхитительно. Иди сюда.

Она погладила его лицо и поцеловала, крепко прижавшись, руками легко поглаживая его по спине. Он расстегнул ее блузку.

— Эльза, я не знаю… я надеюсь…

— Я тоже не знаю и тоже надеюсь, — прошептала она. — Но помни: не оглядываться назад, никаких сожалений, никаких сравнений.

— Ты прекрасна, Эльза.

— Обними меня, — попросила она. — Пожалуйста, люби меня, Томас. Люби меня на этом красивом острове, и давай не будем думать ни о чем, кроме этой ночи…



Вонни с Андреасом сели рядышком, и она начала писать Шейну письмо.



Отвечаю на твое письмо про Фиону Райан. Она покинула остров два дня тому назад, вернулась в Ирландию, где надеется снова устроиться медсестрой. Поэтому я не смог передать ей твою записку с извинениями, но полагаю, ты знаешь, как с ней связаться в Дублине.

Надеюсь также, что ты будешь сотрудничать с властями Афин по поводу твоего заключения. Они очень серьезно относятся ко всему, связанному с наркотиками.

Искренне,

Андреас.



Вонни перевела письмо Адреасу.

— Думаю, выглядит немного холодновато, — произнес он.

— Очень даже холодно, — согласилась Вонни. — Ты собираешься заплатить залог и пригласить его погостить здесь полгода?

— Нет, мне все известно. Просто он в тюрьме и он извинился.

— Андреас, ты всех жалеешь… всех, кроме собственного сына.

— Я и его жалею, Вонни, но, увы, слишком поздно. Нет, не говори, что у тебя предчувствие, я больше в них верю.

— Правильно. Хватит об этом, клянусь. Мы пошлем это письмо по электронной почте или попросим Йоргиса послать его факсом, что ты думаешь?

— Хочешь послать его в таком виде, даже несмотря на то, что оно слишком холодное? — усомнился он.

— По-моему, я могу и ошибаться, но в жизни бывают моменты, когда надо быть холодным. Теперь как раз такой случай.

— Ты ошибаешься, Вонни? Никогда! — улыбнулся он. — Давай пошлем по факсу и избавим бедного дурачка от глупого ожидания.

— Зайду в полицию по дороге домой.

— Где дом сегодня? У тебя в квартире или в курятнике? — спросил Андреас.

— Да ты хуже, чем Томас! Смеешься над тем, как я живу, не меньше! Но раз уж тебе любопытно, сегодня ночью я буду спать в маленькой комнате для гостей. Томас и Эльза уехали в Калатриаду вместе, в доме буду одна.

— Они уехали туда вместе? — Он почесал себе щеку. — Понимаю…

— Знаю, представляю, — подхватила она.

— А когда они возвращаются?

— Томас оставил записку. Сказал, что если все будет хорошо, то они побудут там несколько дней.

— Будем надеяться, что у них все хорошо, — сказал Андреас.

— Какой ты милый, — заметила Вонни.

— Ты раньше этого не говорила.

— Нет, но за многие годы я наговорила немало всякой ерунды. Тебе всегда хватало мудрости понять, что я действительно имела в виду, а что пустое. Я действительно считаю, что ты милый и замечательный человек. Надеюсь, ты это знаешь.

— Знаю, Вонни, и рад, что ты думаешь обо мне так.



Дэвид сидел и разговаривал с отцом, придерживаясь строго тех тем, которые они обсудили с Фионой. Ничего о болезни, которая угрожала его жизни, но много об офисе и предстоящей церемонии награждения.

— Я и не думал, что тебя это волнует, — расчувствовался Гарольд Файн.

— Но тебя же награждают, папа, почему я не должен переживать и гордиться?

Отец кивнул и улыбнулся:

— Ну что же, скажу тебе честно, сын, мне не было бы так приятно, если бы ты не принимал участие. Какой смысл во всем этом, если твоя плоть и кровь не может разделить с тобой эту радость?

В соседней комнате Фиона разговаривала с матерью Дэвида.

— Миссис Файн, вы так добры ко мне, что позволили остаться на ночь. Я вам так благодарна.

— Конечно, друзьям Дэвида всегда рады в этом доме.

— Он рассказывал мне о вашем замечательном доме, но не был достаточно справедлив. У вас восхитительный дом.

Мириам Файн смутилась и возгордилась в одинаковой мере.

— Дэвид говорил мне, вы живете в Дублине?

— Да, была в отъезде несколько недель. Просто мечтаю снова увидеться со своими. — Фиона искренне улыбнулась.

— Там было красиво, на том острове, где вы отдыхали?

— О, совершенно божественно, миссис Файн. Они такие простые, добрые люди. Хотела бы побывать там еще раз и обязательно поеду. Знаю, что поеду еще раз.

— А что конкретно вы там делали?

— Отдыхала от работы, — радостно произнесла Фиона. Они с Дэвидом договорились не упоминать Шейна, выкидыш и арест за наркотики. Ничего, что могло бы расстроить или угрожать жизни семейству Файн.

— А вы работаете медсестрой в Дублине? — Мириам Файн стала дышать более свободно. Похоже, эта девушка не имела видов на ее сына.

— Проработала шесть месяцев в онкологическом отделении перед тем, как уехала, и позвольте вас заверить, что это были самые стоящие дни, миссис Файн.

— Извините?

— Теперь такие методы лечения, вы даже не представляете. Дайте-ка я вам расскажу…

И, к своему удивлению, Мириам Файн заметила, что с удовольствием сидит и слушает девушку с ирландским акцентом, которая оказалась чрезвычайно полезной во многих отношениях. Она даже не могла мечтать о лучшем госте в своем доме.



В приемную гостиницы Анна-Бич Эльзе пришло сразу несколько факсов. Все очень срочные, с просьбой проверить электронную почту. Но Эльзу нигде нельзя было найти.

Служащий отыскал Вонни в фойе возле сувенирного ларька.

— Не могли бы вы подсказать, что делать с этими письмами? Эта немка не появлялась несколько дней…

Вонни взглянула на сообщения с интересом.

— Не читаю по-немецки. О чем здесь?

— Какой-то мужчина в Германии сообщает, что ей не стоит играть в игры, что она не может его оставить. Что-то подобное.

— Понимаю. — Вонни осталась довольна.

— Полагаете, стоит послать ему факс, что ее здесь нет? — спросил служащий, переживая, чтобы гостиницу Анна-Бич не обвинили в том, что здесь плохо работают.

— Нет, я бы ничего не делала. Лучше не вмешиваться. Конечно, если он позвонит, то можно сказать, что вы узнали, что она уехала.

— А она действительно уехала?

— На несколько дней, да, ей бы не хотелось, чтобы ее тревожили.



Дублин



Моя дорогая Вонни.

Я поклялась, что напишу Вам спустя сутки после возвращения домой. Вот я и пишу.

Путешествие прошло прекрасно, в самолете было полно туристов. Мы с Дэвидом чувствовали свое превосходство, потому что узнали настоящую Грецию, а не только пляжи и диско. К Дэвиду мы доехали на поезде. Он по-настоящему богат. Кстати, у его семьи один из этих огромных домов, где полно красивых антикварных вещей и дорогая отделка. Мама у него такая искренняя и заботливая и, похоже, посвятила всю свою жизнь мужу. Мистер Файн выглядит очень плохо, ему осталось всего несколько месяцев жизни. Очень мало. Он сильно испугался, но в итоге смог поговорить со мной о паллиативном лечении. Он не знал даже, что врачи делали, и не хотел спрашивать. Мы с Дэвидом плакали в аэропорту Манчестера. Люди подумали, что мы прощающиеся любовники.

Барбара была дома, когда я приехала, чтобы смягчить ситуацию. Папа едва сдерживался, старался не говорить ничего обидного. Мама — словно телевизионная ведущая передачи по кулинарии, можно было подумать, что я вернулась из какого-то концлагеря, а не с прекрасного острова, наполненного волшебными ароматами и вкусами. Все еще скучаю по запаху древесного угля в кафе «Полночь» или жареной баранины и кедровых орешков у Андреаса.

Передайте ему самый теплый привет от меня, Напишу, когда начну работать и когда мы с Барбарой снимем новую квартиру. В данный момент я сплю у нее на диване и через день навещаю папу с мамой. Они замечательные и практически не упоминают о своей серебряной свадьбе. Мои две сестры стали настоящими чудовищами. Я решила не упоминать ни о выкидыше, ни о Шейне в тюрьме. Более того, я решила просто забыть обо всем этом.

Вряд ли когда-нибудь смогу отблагодарить Вас, Вонни, по-настоящему, особенно за тот день в Афинах. Надеюсь и мечтаю, что Вам когда-нибудь удастся отыскать своего бывшего мужа и сына. Вы этого заслуживаете.

С любовью,

Фиона.



Манчестер



Дорогая Вонни.

О, как я скучаю по Агия-Анне каждое мгновение каждого дня. Как было бы хорошо проснуться под этим ярким небом и прожить день без тревог и забот, пока на небе снова не засияют звезды. Полагаю, здесь тоже есть звезды, но погода неважная, и мне их не видно.

Папа выглядит ужасно. Фиона с ним поладила просто восхитительно. Говорила с ним так, словно знала его всю жизнь, и рассказывала, как полезны лекарства, которые помогают избавиться от боли. Она понравилась даже маме. Она боялась, что я привел в дом свою девушку, очень расстроилась, но еще больше огорчилась, когда узнала, что мы просто друзья. Они заставили ее пообещать, что она приедет еще, когда папе станет хуже, и я знаю, что она обязательно приедет. Расставаясь в аэропорту, мы плакали. Это символизировало конец всего — лета, Греции, дружбы, надежды.

Рад ли я, что вернулся домой? Просто я должен был вернуться. Мне делается плохо при мысли, что я не сделал бы этого, если бы не Вы. Как Вы были проницательны и как настойчивы, заставив меня понять, что происходит. Самое ужасное в том, что тетушки, и дяди, и друзья продолжают восхищаться моей исключительной «интуицией», что я почувствовал беду. Какая там интуиция, Вонни. Это все Вы! Но, как мы договорились, я им ничего не скажу.

Дни проходят скучно, и скоро я снова начну работать в конторе. Надо сконцентрироваться, потому что отец хочет говорить об этом каждый вечер. Человек, который вел дела, просто ненавидит меня и сильно сопротивляется. Постоянно спрашивает, когда я приступлю к работе. Как мне хочется сказать ему, что я чувствую по этому поводу. Но, конечно, я не смею. Присуждение награды будет на следующей неделе. Приготовлений больше, чем перед высадкой на Луну. Напишу подробно про все. Можете ли Вы писать мне? Ужасно хочется знать про успехи Марии, про людей в «Полночи», остались ли Эльза и Том на острове или уехали или подружились, о чем я всегда думал.

Прошлой ночью видел сон, как Ваш сын вернулся. Прямо в гавань в моторной лодке. Возможно ли такое?

С любовью,

Дэвид.



— Когда мы вернемся в реальный мир? — спросила Эльза через несколько дней прогулок среди холмов и развалин Калатриады.

— Имеешь в виду Агия-Анну или места на Западе? — Томас нарвал диких цветов для нее и пытался сложить из них букетик, связав его ленточкой.

— Полагаю, в Агия-Анну, как основную базу.

Здесь у них была странная жизнь, полностью оторванная от реального мира. Они ходили на рынок и покупали сыр на обед среди холмов. В книжной лавке они отыскали книги на английском. Томас попросил гончара сделать тарелку с именем его матери.

Поскольку они специально не собирались так надолго, пришлось купить кое-что из одежды. Томас выглядел потрясающе в красочной греческой рубашке. Эльза купила ему пару элегантных брюк кремового цвета, отчаянно пытаясь отучить от его неуклюжих шорт с огромным количеством карманов, в которые он, казалось, был просто влюблен.

— Ореа! — воскликнула Ирина, когда увидела его в нормальной одежде.

— Да, действительно, он красив, — согласилась Эльза.

— Я скучаю по моим старым брюкам, — ворчал Томас.

— Ты единственный, кто по ним скучает, они просто ужасны!

— О, Эльза, позволь мне снова их надеть, я к ним привык, как к любимому пледу. Пожалуйста, — умолял он.

— Плед смотрелся бы гораздо элегантнее, — поддела его Эльза. — Ого, я говорю как жена. Этому не бывать, носи что хочешь, — засмеялась она.

— Нам стоит вернуться обратно в Агия-Анну на лодке завтра? — предложил он.

— Да, это же не прощание, мы можем быть вместе и там, — успокоила себя Эльза.

— Конечно, можем, нам вообще некуда спешить, — согласился Томас.



Мария и Вонни видели, что они возвращаются из Калатриады, заметив их лодку, заходившую с гавань.

— Американец выглядит очень хорошо. На нем нет этих дурацких штанов, — с одобрением заметила Мария.

— Возблагодарим Господа за это, — благочестиво произнесла Вонни. — Всемилостивый Господь помог и посодействовал. Я бы сказала, с помощью очень умненькой немочки. — Вонни следила, как они поцеловались на прощание. Эльза направилась в Анна-Бич, Томас в город. Они выглядели спокойными и счастливыми друг с другом. Несомненно, поездка удалась.

— Хей-хо, Мария, паме, поехали. По пути много перекрестков, а мне надо на площадь. У меня записка, что надо навестить Такиса, адвоката, у него, наверное, для меня сообщение.

— О чем?

— Ни малейшего представления. Вряд ли это вызов в суд, лет двадцать я веду себя очень хорошо. Но посмотрим. — Вонни была непроницаема. Мария не догадывалась, что та полночи размышляла, не по поводу ли Ставроса это сообщение. О Ставросе-сыне или его отце.



Эльза сидела в Анна-Бич со своим большим ежедневником. Впервые за несколько месяцев она искала контакты в Германии, связываясь с людьми, работавшими в средствах массовой информации.

Служащий принес ей пачку факсов и еще четыре телефонограммы. В последней говорилось, что Дитер приедет через две недели, чтобы отыскать ее.

Эльза спокойно порвала все факсы пополам, даже не прочитав их, и бросила в корзину для мусора вместе с телефонограммами. Затем она направилась в бизнес-центр, где могла проверить свою электронную почту, и начала работать.

Первое письмо было адресовано Дитеру.



Я написала длинное письмо с объяснением, почему не вернусь. Приезжай в Грецию, если тебе хочется, Дитер. Но меня здесь уже не найдешь. Это будет пустая трата времени.

Эльза.



— Энди, я тебе не помешал? Это Томас.

— Нет, ничуть. Сегодня мы в Седоне, в другом каньоне, здесь действительно красиво, Томас.

Томас услышал, как Билл радостно воскликнул:

— Это папа? Можно я с ним поговорю?

— Конечно, Билл. Он звонит, чтобы поговорить с тобой. Возьми телефон и выйди, чтобы вам никто не мешал.

— Папа? Это действительно ты?

— А кто же еще, Билл, именно я.

— Па, если бы ты только мог видеть это место. Нам тут очень нравится. Цвета вокруг постоянно меняются. А с бабушкой все ее друзья, старушки, совсем старушки, но она называет их девочками. А я сказал, что они девочки в морщинках, и все рассмеялись.

— Представляю себе.

— Что ты делал, папа?

— Был в маленькой деревне, совсем крошечной деревушке, по-настоящему очень старинной. Однажды я тебя сюда привезу.

— Правда, папа?

— Я никогда не обещаю того, что не собираюсь сделать наверняка. Однажды мы с тобой приедем на этот остров.

— Тебе было одиноко в этой маленькой деревне одному? — спросил Билл.

— Хм, нет, не одиноко, что ты…

— Значит, ты не скучаешь? — спросил мальчик разочарованно.

— О, скучаю, Билл, очень скучаю по тебе каждый день, и знаешь, что я собираюсь сделать?

— Нет, не знаю.

— Собираюсь вернуться через десять дней, и мы будем вместе.

— Папа, это же фантастика! Надолго ты приедешь?

— Навсегда.

Услышав, как мальчик, который всегда будет ему сыном, крикнул:

— Мама, Энди, папа возвращается домой. Через десять дней он возвращается навсегда.

Томас почувствовал, как на его глаза навернулись слезы.



— Такис, ты как?

— Прекрасно, Вонни, а ты?

— Слежу за Марией, чтобы она не протаранила твой офис.

— Давай будем следить за ней из офиса, тогда меньше риска попасть под удар. — Он провел ее внутрь. — Знаешь, о чем я хочу поговорить с тобой? — спросил Такис.

— Понятия не имею.

— Догадайся?

— Что-то связанное со Ставросом? — спросила она быстро.

— Нет, вовсе нет, — удивился он.

— Тогда скажи мне, Такис. — Лицо ее помрачнело.

Такис говорил быстро:

— Это касается Николаса Яннилакиса. Как ты знаешь, Николас умер на прошлой неделе.

— Бедный Николас. — Вонни немного встревожилась. Определенно, не могло быть и речи о расследовании, о том, что она дала ему дозу морфия. Доктор Лерос был в курсе всего и с ней заодно.

— Он все завещал тебе.

— Но у него же ничего не было! — Вонни сделала большие глаза.

— У него есть предостаточно. Полгода тому назад он пришел сюда и составил завещание. И все оставил тебе. Свой маленький дом, мебель и сбережения…

— Надо же, как он заботлив! — Вонни была потрясена. — Полагаю, дом надо отдать его соседям, у них много детей, им нужно больше места. Могу им объяснить.

— Ты не спросила про сбережения, — мрачно произнес Такис.

— Конечно, у бедняги Николаса не могло быть ничего, стоящего внимания.

— Он оставил более ста тысяч евро.

Вонни с изумлением уставилась на него:

— Этого не может быть, Такис, у него ничего не было, он жил в сарае…

— Все было в банке, часть в акциях, часть наличными. Пришлось обождать, пока шел подсчет, перед тем как сообщить тебе.

— Но откуда у него такие деньжищи?

— Тоже, наверное, наследство.

— Но почему, скажи мне ради бога, он не воспользовался ими, чтобы жить достойно? — Она разозлилась на старика за то, что он во всем себе отказывал.

— Не говори мне про семейные традиции. Это самое непонятное явление, когда-либо придуманное человечеством. Кто-то обидел кого-то в каком-то колене. Не спрашивай меня, потому что я не знаю. Но получилось так, что Николас не трогал эти деньги. Так что теперь все твое.

Они промолчали.

— И это правильно, Вонни. Никто не заслуживает их больше, чем ты. Ты ухаживала за ним так, как никто бы этого не сделал.

Она сидела очень тихо, глядя перед собой.

— Что ты сделаешь — отправишься путешествовать, вернешься в Ирландию?

Она продолжала сидеть молча.

К такой Вонни он не привык.

— Конечно, ты не должна принимать никаких решений сейчас. Я организую все переводы, а у тебя будет время подумать об указаниях мне.

— Похоже, я уже решила, Такис, если это возможно.

— Конечно. — Он сел перед ней, лицом к окну, глядя на площадь.

— Скажи мне прежде всего, эта сумасшедшая Мария перекрыла все движение на площади?

— Нет, она ведет себя прекрасно, делает большие повороты, но в остальном все в порядке. Все от нее держатся подальше. — Такис пододвинул к себе лист бумаги, чтобы записать указания.

— Я не собираюсь трогать эти деньги. Оставь их там, где они есть. Как я уже сказала, старый домишко отдаю соседям, но хотела бы, чтобы они думали, что дом перешел им напрямую от Николаса. И хочу написать завещание…

— Очень разумно, Вонни, — тихо произнес Такис. Он вовсе не думал, что так будет правильно, но это его не касалось.

— Хочу завещать все, что имею, — мой сувенирный магазин, квартиру и эти деньги — моему сыну Ставросу.

— Извини?

— Ты слышал, что я сказала.

— Но ты же не видела его многие годы. Он никогда не приезжал к тебе, несмотря на все твои мольбы.

— Ты собираешься составить мое завещание, Такис, или мне уйти к другому нотариусу?

— Завтра в это же время все будет готово. Здесь будут двое, чтобы засвидетельствовать твою подпись.

— Спасибо, и, полагаю, все это останется между нами?

— Да, Вонни. Исключительно между нами.

— Верно. Пойду спасать Агия-Анну от Марии, — сказала она.

Такис заметил, что она вышла покачиваясь. А потом наблюдал, как к ней подбежала Мария.

— Я поняла: надо поворачивать колеса совсем в другую сторону, чем кажется! В противоположную сторону! — победоносно крикнула она.

— Что бы ты ни думала, Мария…

— А что надо Такису?

— Помочь составить мое завещание, — ответила Вонни.



— Я скучал по тебе, — признался Томас Эльзе, когда она подошла к выбеленным ступеням его квартиры.

— Я тоже. Сладкие дни в Калатриаде прошли. — Она легко поцеловала его и прошла в гостиную. — Это красиво, — указала она на маленькую вазу с дикими цветами.

— Хотел бы похвалиться, что собрал их для тебя на холмах, но на самом деле их принесла Вонни. Она оставила записку с приветствием к нам обоим. — Он протянул ей маленький листок.

— Стало быть, она знает?

— Полагаю, она знала все заранее, — грустно произнес Томас.

— Интересно, что она думает?

— Посмотри на цветы. Это доказательство ее одобрения, не так ли?

— Верно, и, конечно, это также значит, что мы согласны с ее собственной беспутной, сложной жизнью, — согласилась Эльза.

— Беспутной?

— Ну, взгляни на нас! Считается, что все в мире происходит в свое время. У нас все фантастически несвоевременно, не так ли? Ты в одну сторону, я в другую!

Томас прикоснулся к ее руке.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал он.

— Знаю, — произнесла она неуверенно.

— Честно, мы вдвоем что-нибудь придумаем.

— Да, придумаем. — Тон Эльзы стал более уверенным.



Дублин



Моя дорогая Вонни,

спасибо за письмо. Я так сильно тосковала по Агия-Анне, когда читала его. Правильно, что я вернулась домой, но это не означает, что не могу не скучать по солнечному свету и лимоновым деревьям, по всем замечательным людям, которых встретила там.

Старшая медсестра Кармел — просто кошмар, когда-то она была нашей подругой, но власть портит человека… Она думает, что меня следует наказать за то, что я оставила больницу, и придумывает, как это сделать. У нас с Барбарой потрясающая квартира. В субботу будем отмечать новоселье, так что пожелайте нам удачи.

Мама и папа вели себя отлично, про Шейна не упомянули ни разу. Он теперь как семейная тайна, о которой никогда не говорят. Что, возможно, к лучшему. Они решили сделать более скромную серебряную свадьбу, без именных карточек для гостей и всей этой мишуры. Это огромное облегчение. Я позвонила Дэвиду, и он разговаривал немного жестко. Это был день награждения его отца. Он просто в ужасе, что вернулся. Но собирается остаться дома, пока не умрет отец.

Представляю, что Томас и Эльза теперь вместе! Никогда не догадывалась об этом, но это прекрасно!

Море любви всем вам,

Фиона.



Манчестер



Дорогая Вонни,

как замечательно, что Вы рассказали мне обо всем. Рад успехам Марии. Воображаю, как она ездит одна до самой Калатриады!

Рад узнать, что Томас возвращается домой, но как дела у Томаса с Эльзой? Как им удастся все уладить?

Я пока не в состоянии без эмоций описать день награждения отца. Это было ужасно. Еще хуже, чем я ожидал, потому что отец выглядел таким слабым, мама — такой нелепо гордой, а все эти бизнесмены просто молятся на деньги и доходы.

Напишу, когда немного успокоюсь. Папа сказал речь, в которой объявил, что я буду главой его фирмы со следующего января. Все аплодировали, и мне надо было притворяться ужасно довольным. Но как я все это ненавидел, Вонни. Понимаю, что это предел жалости к себе, что в двадцать восемь лет я считаю свою жизнь конченой. Знаю, Вы скажете что-нибудь положительное, чтобы я не сорвался. Думаю о Вас очень часто и в мечтах хочу, чтобы Вы были моей мамой, а Андреас отцом. Я бы никогда Вас не подвел. Но в собственной семье мне очень трудно.

С любовью,

Ваш отвратительно мрачный Дэвид.



Проходили дни. Эльза провела немало времени в Анна-Бич со своей электронной почтой.

— Кому, в самом деле, ты все время пишешь? — поинтересовался Томас.

— Изучаю ситуацию с работой, — сухо ответила она.

— Но я думал, что ты не возвращаешься в Германию?

— Сложно понять, но есть и другие страны, — засмеялась она.

Томас провел эти часы рядом с ней за другим компьютером. Он связался с университетом. В случае его раннего возвращения будет ли он иметь доступ в свои комнаты в кампусе? Все это надо было продумать заранее.



Это было за два дня до выезда Томаса в Афины.

— Хочу, чтобы ты зашел к Андреасу сегодня вечером на обед, — напомнила Эльза. — Надо многое обсудить.

— А там удобно будет говорить об этом? — задумался Томас. — Всегда кажется, что вокруг полно народу.