— Вентиляция оставляет желать лучшего, — кратко ответила миссис Барнет.

Целую неделю прожило на своей стоянке любопытное туземное семейство. Оба эскимоса из двадцати четырех часов двенадцать ежесуточно проводили на охоте за моржами. Только жителям снеговых хижин, вероятно, доступно терпение, с каким они подстерегали у лунок появление моржа, вылезающего подышать на поверхность ледяного поля. Как только морж показывался, туземцы накидывали на него стягивавшуюся под ластами петлю, не без труда выволакивали его на лед и убивали ударом топора. По правде говоря, это походило больше на рыбную ловлю, чем на охоту! Затем начинался пир: эскимосы упивались горячей моржовой кровью, что было для них истинным наслаждением.

Несмотря на стужу, Калюмах ежедневно прибегала в форт Надежды. Ей доставляло огромное удовольствие обойти все комнаты, посмотреть, как и что шьют, и последить за кулинарными манипуляциями миссис Джолиф. Она спрашивала английские названия предметов и часами беседовала с миссис Полиной Барнет, если только старательное подыскивание понятных друг для друга слов можно назвать беседой. Когда путешественница читала вслух, Калюмах слушала ее с напряженным вниманием, хотя, конечно, мало что понимала.

У Калюмах был довольно приятный голос, и она пела песни странного ритма, песни холодные, леденящие душу, печальные, с непривычным для европейского уха чередованием рифм. У миссис Полины Барнет хватило терпения перевести один такой образчик гиперборейской поэзии — любопытную гренландскую «сагу», грустный напев которой, прерывавшийся паузами и поражавший неожиданной сменой тональностей, не лишен был своеобразной прелести. Вот слова этой песни, выписанные из альбома самой путешественницы:

ГРЕНЛАНДСКАЯ ПЕСНЯ



На небе мгла.
Влачится солнце мимо,
Чуть зримо.
Боль тяжела
Невыразимо:
Та, что любима,
Златоволосая, не внемлет песне грез,
И в сердце у нее безжалостный мороз.
О ангел мой!
Рвусь к милой ежечасно
Столь страстно,
Что надо мной
Пурга не властна.
Ты так прекрасна!
Ах! Поцелуев жар сердечка не зажег,
Снегов твоей души он растопить не мог!
Но будет час!
Его, во тьме тоскуя,
Все жду я.
В сиянье глаз,
Смеясь, ликуя,
Ответ найду я.
И солнцем небосвод наш озарится вновь,
И в сердце у тебя растопит льды любовь.



— Но почему, почему вы хотите, чтобы это закончилось? Вы мой друг и хотите мне добра, как и я вам. Вы знаете, что Дитер — любовь моей жизни, — смутилась она.

Двадцатого декабря эскимосы всей семьей пришли в форт Надежды попрощаться с его обитателями. Калюмах сильно привязалась к путешественнице, и та охотно удержала бы ее при себе, но молодая туземка не хотела расставаться со своими. Однако она пообещала следующим летом непременно побывать в форте Надежды.

— Вы спросили мое мнение, я сказал, — просто ответил Томас.

— Но я не понимаю, почему вы хотите, чтобы я его бросила, избавилась от него…

Прощание было трогательное. Калюмах подарила миссис Полине Барнет маленькое медное колечко и в свою очередь получила агатовое ожерелье, которое тут же надела на себя. Джаспер Гобсон распорядился снабдить этих бедняков провизией на дорогу. Ее сложили в их сани, и Калюмах сказала несколько благодарственных слов; после этого необычайное семейство направилось на запад и вскоре скрылось в густом, нависшем над побережьем тумане.

— Я бы тогда мог утешить вас.

Она посмотрела на него, открыв рот.

— Томас, это неправда! — задохнулась она. — Мы же с вами просто друзья. Я вам не нравлюсь, это всего лишь вино и звезды.

20. РТУТЬ ЗАМЕРЗАЕТ

— Вы никогда не воспринимали меня в этом свете? — спросил он, склонив голову набок.

— Я действительно думала, что хорошо бы полюбить деликатного, вдумчивого человека, как вы. А не суетливого, беспокойного, как Дитер. Но я часто мечтаю о том, чего быть не может. Просто не может быть.

Сухая и тихая погода еще несколько дней благоприятствовала охотникам. Тем не менее они старались не особенно удаляться от форта, да в этом и не было надобности: обилие дичи позволяло им действовать на ограниченном пространстве. Лейтенанту Гобсону оставалось только радоваться, что он решил основать факторию в этой точке континента. В капканы попадалось множество различных пушных зверей. Сэбин и Марбр убили немало полярных зайцев. Штук двадцать голодных волков было прикончено из ружей. Эти хищники вели себя крайне вызывающе и, собираясь стаями вокруг форта, оглашали воздух хриплым воем. Со стороны ледяного поля, между торосами, часто показывались громадные медведи, за приближением которых настороженно следили охотники.

— Хорошо. Тогда, думаю, вам лучше вернуться к нему завтра же. К чему тянуть?

Двадцать пятого декабря вновь пришлось отложить все ранее задуманные экскурсии. Поднялся северный ветер, и опять начались жестокие морозы. На воздухе нельзя было оставаться без риска мгновенно закоченеть. Термометр Фаренгейта упал до восемнадцати градусов ниже нуля (-28°C). Ветер свистел подобно залпам картечи. Прежде чем снова затвориться в доме, Джаспер Гобсон позаботился о животных: собакам и оленям задали корму на несколько недель вперед.

— Как легко вы сдаетесь, — кокетливо произнесла она.

Двадцать пятого декабря было рождество — праздник, который так чтут и так свято соблюдают англичане. Его справили истово и благоговейно. Зимовщики благодарили провидение за то, что оно до сих пор хранило их от беды. Вечером труженики фактории, отдыхавшие весь сочельник, собрались за роскошно убранным столом, на котором красовались два громадных пудинга.

— Да что вы, Эльза, все, что я говорю, неправильно. Я просто из вежливости взялся советовать вам. Вы же не собираетесь этого делать.

Окруженный стаканами, запылал традиционный пунш. Лампы были погашены, и зала, освещенная синеватым пламенем брандвейна, приняла фантастический вид. Дрожащие отсветы заиграли на добродушных лицах солдат, оживленных предвкушением веселья, которое обещал им горячий напиток.

— Я только играю с вами, — призналась она.

— Не надо.

Огонь стал затухать, разбежался голубыми язычками по краям чаши с национальным угощеньем и погас.

Она каялась.

Но что за чудо! Хотя лампы не были еще вновь зажжены, зала оказалась ярко освещенной. В окно проникал красноватый свет, не заметный ранее за светом ламп.

— Знаю, что похожа на одну из тех феминисток, которые злятся, когда мужчина встает, чтобы уступить им место, и еще больше злятся, когда он этого не делает. Я только притворяюсь, потому что не ведаю, что делать. Я знаю, что надо делать вам. Это же так очевидно и просто. И что делать всем остальным — Дитеру, Дэвиду, Фионе, Андреасу, Вонни. Просто я так решила, что все ясно.

Пирующие поднялись, в изумлении глядя друг на Друга.

— Что же делать Вонни? — с интересом спросил Томас.

— Пожар! — крикнул кто-то.

— Она должна заставить Андреаса и Йоргиса отыскать ее сына и сказать ему, какая она теперь замечательная женщина. Ставрос-младший обязательно вернется, если они ему расскажут.

Томас улыбнулся ей.

Однако, коль скоро не горела сама фактория, какой же пожар мог быть по соседству с мысом Батерст?

— Крестоносец Эльза, — с чувством произнес он и похлопал ее по руке.

Лейтенант бросился к окну и тотчас догадался о причине зарева. Началось извержение вулкана.



В самом деле, на западе, позади скал, позади Моржовой бухты, весь горизонт был в огне. Вершины огнедышащих сопок, находившихся километрах в тридцати от мыса Батерст, не были видны, но огненный столб, взметнувшись высоко в небо, бросал на всю окрестность рыжий отблеск.

В таверне обсуждали путешествие Фионы домой и где ей жить.

— Это еще красивее северного сияния! — воскликнула миссис Полина Барнет.

— Можем поехать на последнем пароме завтра вместе, — предложил Дэвид. — Вместе веселее, и в Лондон можем полететь вместе.

— Неплохая идея, так будет легче проститься.

Томас Блэк возмутился. Разве может земное явление быть красивее небесного? Но вступать в спор с астрономом не захотел никто: несмотря на стужу и пронизывающий ветер, все высыпали во двор любоваться полыхавшим в черном небе ослепительным столбом пламени.

— На какое-то время, — сказала Вонни. — Вы еще вернетесь, у вас здесь много друзей.

— Завтра попрощаюсь с Элени и поблагодарю за все и за то, что она позвала доктора Лероса.

Если б у Джаспера Гобсона и его спутников и спутниц уши и рты не были так плотно закутаны в густые меха, они услышали бы доносившийся издали глухой гул извержения и поделились бы впечатлениями от этого грозного зрелища. Но, укрытые с головой, зимовщики не могли обмениваться словами и ничего не слышали. Им оставалось только глядеть. Зато какая величественная картина предстала перед их взорами! Какое незабываемое воспоминание запало им в душу! Между бездонным мраком небес и необъятной белой пеленою снега протянулись полосы вулканического огня, порождавшие световые эффекты, которых не описать никакому перу и не передать никакой кисти. Гигантское зарево охватило полнеба, одну за другою затмевая звезды. Снежный покров отливал всеми оттенками золота. Торосы на ледяном поле, а за ними огромные айсберги, словно бесчисленные горящие зеркала, отражали каждую вспышку пламени. Снопы света преломлялись и отсвечивали в гранях льда, а ледяные плоскости, по-разному наклоненные, отбрасывали их с еще большим блеском, придавая им новую окраску. Поистине волшебное скрещение лучей! Казалось, грандиозная ледовая декорация была, точно в феерии, нарочно воздвигнута для этого праздника света!

— А я дам Марии последний урок вождения и скажу ей, что теперь с ней будет заниматься Вонни. Правильно, Вонни?

— А она на этой неделе ездит лучше? — спросила Вонни.

Но сильная стужа скоро загнала зрителей обратно в их теплое жилище, и не один нос едва не заплатил дорогой ценой за удовольствие, которое в ущерб ему получили на свирепом морозе глаза!

В последующие дни было отмечено еще большее понижение температуры. Можно было опасаться, что на ртутном термометре не хватит делений и придется пустить в ход спиртовой градусник. И действительно, в ночь с 28 на 29 декабря ртутный столбик упал до тридцати двух градусов ниже нуля (-36°C).

— Гораздо лучше, — успокоил ее Дэвид. — И будет еще лучше, если вы постараетесь не кричать на нее, но поможете быть более уверенной в себе.

— Мы все чувствуем себя намного лучше, когда никто на нас не кричит и укрепляет нашу самоуверенность, — проворчала Вонни.

Печки были до отказа набиты дровами, но температуру в доме все же не удавалось поднять выше двадцати градусов (-7°C). Зябли даже в жилых комнатах, и жар печи в десяти футах уже совершенно не ощущался. Лучшее местечко предоставили младенцу, колыбельку которого поочередно качали все, кто подходил к очагу погреться. Строжайше было запрещено отворять окно и дверь, иначе скопившиеся в помещении пары немедля обратились бы в снег. В сенях человеческое дыхание мгновенно замерзало. Со всех сторон раздавался громкий сухой треск, очень удивлявший тех, кому в этом климате все было внове. Это трещали под действием мороза стволы деревьев, из которых были сложены стены дома. Запас спиртных напитков, водки и джина поспешили спустить с чердака в общую залу, ибо спирт уже сгустился на дне бутылок в виде шариков. Пиво из еловых почек замерзло, и бочки полопались. Твердые предметы точно окаменели и не поддавались влиянию тепла. Дрова горели плохо, и Джасперу Гобсону, чтобы облегчить их воспламенение, пришлось пожертвовать некоторым количеством моржового жира. По счастью, тяга была хорошая, и в комнатах совсем не оставалось дурного запаха. Но на вольном воздухе форт Надежды, вероятно, издалека выдавал свое присутствие-горьким и вонючим дымом и по виду мог быть причислен к вредным для здоровья жилищам.

— А ты сообщила своим в Ирландии, что возвращаешься? — спросил Фиону Андреас.

— Пока нет. Позвоню из Анна-Бич завтра.

Достойно упоминания то, что в течение этих очень холодных дней всех мучила страшная жажда. Чтобы освежиться, у огня то и дело оттаивали напитки, ибо в замерзшем виде они не могли бы утолить этой жажды. Другим характерным симптомом была неодолимая сонливость, с которой лейтенант Гобсон всячески увещевал бороться, но далеко не всем его товарищам удавалось ее победить. Мужественная миссис Барнет подбадривала всех своими советами, добрым словом и хлопотливой деятельностью, разгоняя тем самым и собственную дремоту. То она читала рассказ о каком-нибудь путешествии, то пела старинную английскую песенку, и все хором ее подхватывали. От этого пения волей-неволей пробуждались уснувшие и скоро в свою очередь начинали подпевать. Так протекали долгие дни заточения, а Джаспер Гобсон, наблюдая сквозь мутное окошко за наружным термометром, отмечал, что мороз все крепчает. Наконец, 31 декабря ртуть в чашечке термометра окончательно замерзла. Это означало, что температура упала до сорока четырех градусов ниже нуля (-42°C).

— Иди и позвони по моему телефону, — предложил он так же, как было, когда случилась трагедия с Маносом.

— Только короткий звонок, а потом подруге Барбаре. Огромное спасибо, Андреас. — И Фиона побежала на кухню.

На следующий день, 1 января 1860 года, лейтенант Гобсон поздравил миссис Полину Барнет с Новым годом и пожелал ей и в будущем с такой же твердостью и добрым расположением духа переносить невзгоды зимовки. С подобным же приветствием обратился он к астроному, но тот в замене цифры 1859 цифрой 1860 видел лишь наступление долгожданного года, в котором должно было состояться его знаменитое солнечное затмение. Добрыми пожеланиями обменялись и прочие члены дружной маленькой колонии; все они — благодарение богу — пользовались отменным здоровьем. Едва у кого-либо появлялись признаки цинги, как своевременным употреблением лимонного сока и известковых лепешек их быстро заставляли исчезнуть.

— Не странно ли это, что у вас, молодых людей, ни у кого нет мобильных телефонов? — удивился Йоргис.

— Да, это странно. Ни у одного из нас мобильник здесь не работает, — заметил Дэвид.

Но торжествовать пока было рано! Впереди было еще три зимних месяца. Правда, солнце вскоре уже должно было показаться над горизонтом, но достигла ли стужа предела — этого никто не знал, тем более что в северных широтах максимальное понижение температуры наблюдается главным образом в феврале. Во веяном случае, в первые дни нового года мороз не уменьшился, а 6 января спиртовой термометр, висевший снаружи у окна сеней, показал шестьдесят шесть градусов ниже нуля (-54°C). Еще несколько градусов, и температура на мысе Батерст сравнялась бы с минимальной температурой, отмеченной в 1845 году в форте Релайанс, а может быть, оказалась бы даже еще ниже.

— Нет ничего необычного, — сказала Вонни. — Вы все от чего-то сбежали. Зачем вам звонить куда-то, чтобы вас проследили?



Упорно державшийся свирепый мороз все сильнее и сильнее тревожил Джаспера Гобсона. Он опасался, что пушные звери уйдут на юг в поисках более умеренного климата и его планы на весеннюю охоту будут сорваны. Кроме того, он часто слышал под землей глухие раскаты, имевшие несомненную связь с извержением вулкана. Горизонт на западе был по-прежнему охвачен отсветом подземного пламени, и было ясно, что в недрах земли совершается какая-то гигантская плутоническая работа. Не таило ли опасности для новой фактории это соседство с действующим вулканом? Вот о чем думал лейтенант, прислушиваясь к грозному подземному гулу. Но свои тревоги, впрочем, тогда еще очень неопределенные, Джаспер Гобсон хранил про себя.

— Барбара?

— Господи Всевышний, это же Фиона!

Во время таких холодов нечего было и думать о том, чтобы выйти из дому. Собакам и оленям корму задали вдоволь, к тому же животные, привыкшие к длительным зимним голодовкам, не требовали от своих хозяев никакого особого ухода. Итак, подвергать себя риску обморожения не было нужды. Довольно было уже того, что все дрогли даже в той относительно сносной температуре, какую удавалось поддерживать усиленной топкой дровами и моржовым жиром. Несмотря на все принятые меры, сырость проникала в непроветриваемые комнаты и отлагалась на бревенчатых стенах утолщавшимся с каждым днем блестящим слоем инея. Конденсаторы наполнились до краев, и один из них даже лопнул от давления распиравшей его изнутри замерзшей воды.

— Барбара. Я возвращаюсь домой!

— Вот это новость. Когда же вы с ним приезжаете?

— Не мы, только я.

При этих обстоятельствах лейтенант Гобсон отбросил всякую мысль о сбережении топлива. Напротив, он щедро расходовал его, надеясь поднять температуру, которая, едва только в печке и в плите немного утихал огонь, сразу опускалась до пятнадцати градусов по Фаренгейту (-9°C). Дежурным истопникам, сменявшимся каждый час, было приказано поддерживать яркий огонь и следить, чтобы он не пригасал.

На другом конце провода молчали.

— Шейн остается там? — наконец произнесла Барбара.

— Как бы да, остается.

— Ну что же, очень жаль, — нейтрально произнесла Барбара.

— Не будь притворой, Барбара, ты же рада.

— Это несправедливо. Почему я должна быть рада, что моя лучшая подруга расстроена?

— Вовсе я не расстроена, Барбара. Как ты думаешь, мы можем с тобой пожить в одной квартире?

— Конечно, можем, начну поиски прямо сейчас.

— Отлично. И вот еще что, Барбара, могла бы ты предупредить папу и маму?

— Конечно, что именно мне им сказать?

— Что я возвращаюсь домой. — Фиона удивилась: что здесь может быть неясного.

— Да, но ты знаешь, как люди этого поколения любят задавать вопросы… — начала Барбара.

— О, да пусть себе спрашивают, — небрежно бросила Фиона.



Томас проводил Эльзу в ее гостиницу и поцеловал в щеку.

— Schlaf gut, — пожелал он.

— Вы учите немецкий, чтобы произвести на меня впечатление? — улыбнулась она ему.

— Нет, Эльза, думаю, ради того, чтобы произвести на вас впечатление, придется сделать гораздо больше, чем просто сказать «Спокойной ночи», — промолвил он грустно.

— Например? — спросила она.

— Придется стать нетерпимым и рьяным. Мог бы попытаться, но на это уйдет много времени.

— Оставайтесь таким, какой вы есть, поверьте, Томас. Увидимся завтра в полдень в гавани.

— Вы к тому времени еще не уедете в Германию?

— А вы — обратно в Калифорнию?

— Спокойной ночи, прекрасная Эльза, — попрощался он и отвернулся.



Фиона была уже в номере Эльзы и паковала вещи.

— Перед тем как ты что-то скажешь, хочу извиниться. Я вела себя с тобой совершенно глупо, пытаясь одолжить денег и все такое, — начала Фиона.

— Это не имеет никакого значения, но и я была слишком резка и груба с тобой, извиняться надо мне.

— Теперь это не важно. С Шейном покончено. Я уезжаю обратно в Дублин. Вдруг я представила, какое меня с ним ждет будущее, и оно оказалось бессмысленным и печальным. Полагаю, ты сказала бы или подумала, что это была не настоящая любовь, если прошла так быстро.

— Нет, это была настоящая любовь, — успокоила ее Эльза. — Но, как ты поняла, она закончилась, и это сильно облегчит тебе жизнь.

— Я не для того отказалась от него, чтобы облегчить жизнь! — воскликнула Фиона. — Просто вдруг увидела его в другом свете, так, как видели его все вы. И тогда уйти стало совершенно нетрудно. Конечно, ужасно сожалею, что он оказался не тем, за кого я его принимала. У тебя совсем по-другому.

— Почему ты так думаешь?

— Ну, потому что Шейн только терпел мою привязанность, а Дитер умоляет тебя вернуться, обещая измениться ради тебя. Вот это настоящая любовь.

Эльза ничего на это не сказала.

— Что именно заставило тебя уйти от Шейна? — спросила она.

— Думаю, в его тоне было какое-то равнодушие. Я увидела, что ему все равно.

— Знаю, о чем ты, — медленно кивнула Эльза.

— Ты не можешь знать! Твой парень перед тобой на коленях, умоляет, чтобы ты вернулась. Это совершенно другое!

— То, что ты сказала о тоне голоса, абсолютно сходится. Пойду на балкон посмотреть на море. Присоединишься ко мне?

— Нет, Эльза, я устала. Дорога в Афины и обратно… За один день резко сменила свою жизнь. Хочу выспаться.

Эльза сидела на балконе очень долго, глядя на лунный свет и море, потом вернулась в комнату. Взяв бумагу, она стала писать письмо, которое собиралась отослать факсом на следующий день.



Моя дорогая Ханна,

ты всегда была таким замечательным и самоотверженным другом для меня. Ничего не просила и всегда была готова выслушать. Как оказалось, мысль приехать сюда была очень правильной. А еще лучше, что мы с Дитером встретились здесь, и теперь я могу принять решение, которое основано не на фантазиях, а на фактах. Я все еще не уверена, что делать. Но еще несколько дней на этом безмятежном острове все прояснят. Сегодня я услышала две вещи. Одну от американца, который говорил о преодолении. Он бросил случайно, что любовь можно преодолеть, как выздороветь после коклюша. Не знаю, прав ли он. Потом одна ирландка сказала, что мне повезло, потому что Дитер обещал измениться ради меня. И я подумала, почему мы стремимся изменить людей. Надо либо любить их такими, как они есть, либо уйти.

Теперь уже поздно, и я пишу это при лунном свете. Я размышляла о своей жизни с Дитером так, как никогда прежде. Это было сложное бегство. Было от чего бежать. Отец бросил нас, когда я была совсем ребенком, и я всегда надеялась, что он свяжется со мной, если увидит по телевизору, но этого не случилось. Мы с матерью никогда не были близки, возможно, потому, что слишком одинаковые, вечно стремились к совершенству.

Но за недели моих странствий я узнала, что безупречной жизни не бывает, поэтому не стоит искать. Я повстречала много людей в этом путешествии, у которых проблемы гораздо серьезнее моих. Странно, но это меня успокоило.

И я думала о тебе, Ханна, и о твоем счастливом браке с Иоганном. Когда вы поженились пять лет назад, я сказала, что в нем нечего менять.

Я ужасно завидую тебе, моя дорогая, самая дорогая подруга.

Люблю тебя,

Эльза.

Глава шестнадцатая

Мириам Файн приготовила комнату Дэвида, купила новое пуховое покрывало и занавески в тон, развесила темнокрасные полотенца.

— Они смотрятся очень мило и мужественно. Надеюсь, ему понравятся, — сказала она.

— Не суетись вокруг него, Мириам, ему не нравится суета, — произнес отец Дэвида.

— И ты советуешь мне не суетиться? А что сделаешь ты? Да, что будешь делать ты, когда он войдет в эту дверь?

— Не сделаю ничего, что бы расстроило его.

— Начнешь говорить с ним об ответственности. Если его что и расстроит, так именно это!

— Нет. Не стану говорить об ответственности. По крайней мере, он наконец-то взялся за ум и бросил эти сумасшедшие идеи.

— Он возвращается, потому что ты болен, Гарольд. Он сам об этом догадался. Ты видел письмо, которое я ему послала. Ни словом не обмолвилась в нем. Ни единым словом.

— Мне не нужна его жалость. Не приму никакой жалости. — Глаза его наполнились слезами.

— Но от любви его ты не откажешься. Гарольд, в конце-то концов, именно поэтому он и возвращается, что любит тебя.



Отец Фионы повернул ключ в замке. В конторе день сегодня был тяжелый и длинный. С его пятидесятилетнего юбилея прошла неделя. Чувствовал он себя на восемьдесят пять. Плечи затекли и ныли. В конторе были молодые сотрудники, наступавшие ему на пятки. Вполне возможно, что ему удастся продвинуться еще раз по служебной лестнице.

Ему так хотелось зайти в паб и пропустить пинты три пива, но вспомнил, что Маурин приготовила ужин. Не стоило создавать дополнительных неприятностей.

Как только он открыл дверь, она выбежала к нему.

— Шон, ты не поверишь! Фиона возвращается домой. На этой неделе! — Маурин Райан умирала от радости.

— Откуда ты знаешь?

— Звонила Барбара, когда тебя не было дома.

— Неужели этот босяк не смог протянуть на пособии по безработице там? Это так? — ворчал Шон.

— Нет, что скажу тебе! Она его бросила… она возвращается домой одна!

Шон опустил портфель и вечернюю газету и сел, обхватив голову руками.

— Сегодня за обедом меня кто-то спросил, есть ли Бог, — сказал он. — Я посоветовал парню подрасти, потому что, конечно же, никакого Бога нет. Какой Бог позволил бы всему этому случиться? Но теперь я бы сказал иначе. Действительно, там, наверху, что-то есть. Она в самом деле возвращается?

— Завтра или послезавтра, она просила Барбару предупредить нас, опять хочет на старую работу.

— Ну что же, не здорово ли это? А девочки уже знают?

— Нет, хотела прежде сказать тебе, — произнесла Маурин Райан.

— Полагаю, ты приготовила ее комнату? — устало улыбнулся он.

— Нет, и скажу почему: она хочет жить в квартире с Барбарой.

— Ну и прекрасно, верно?

— Думаю, совершенно прекрасно, Шон. — У матери Фионы на глазах выступили слезы.



— Большой сюрприз, Билл, хочу взять тебя и маму на прогулку! — предложил Энди.

— Вот здорово! Куда мы идем?

— Твоя бабушка отправляется с группой в Большой каньон, помнишь, она говорила?

— Да? — Билл казался очень обрадованным. Папа часто говорил ему про Большой каньон, показывал картинки. Обещал, что когда-нибудь они отправятся туда. — Хочешь сказать, что и мы туда пойдем? — загорелось нетерпением лицо мальчика.

— Я говорил Ширли, что мы всегда мечтали там побывать, так почему бы не сделать это, если заодно можно встретиться с бабушкой?

— А что говорит мама?

— Сказала, что я добрый, и мне это понравилось, но я делаю это не ради того, чтобы казаться добрым. Решил, что так будет лучше для всех нас.

— Ты добрый, Энди, — согласился Билл.

— Я тебя обожаю, Билл, ты это знаешь, и, когда родится малыш, я буду такой же счастливый, как ты. Тогда у меня будет двое детей, чтобы любить их.

— Почему ты будешь такой же счастливый, как я?

— У тебя есть два папы, верно? И когда позвонишь папе в Грецию, ты скажешь ему про наше путешествие.

Билл набрал номер в Греции, но попал лишь на автоответчик.

Он оставил сообщение:

— Папа, Энди везет нас в Аризону посмотреть Большой каньон. Мы поедем через Сьерра-Неваду и собираемся повидаться с бабушкой. Она будет там со своим книжным клубом. Энди говорит, что я могу позвонить тебе, когда мы будем там, чтобы мы с бабушкой могли пообщаться с тобой вместе.

Потом трубку взял Энди:

— Томас, на случай, если ты услышишь это послание до нашего отъезда и захочешь поговорить с Биллом, вот номер моего сотового телефона. Постараюсь все показать малышу как следует. Теперь мы изучаем карту путешествия, но уверен, что я многое пропущу. Может быть, он когда-нибудь поедет вместе с тобой, когда ты вернешься.

— Это если он вообще когда-нибудь вернется, — влез в разговор Билл перед тем как Энди положил трубку, и его слова остались на автоответчике.

Когда Томас вернулся, после того как проводил Эльзу, он прослушал запись.

Он долго сидел и размышлял. В курятнике он заметил огонек фонарика. Он не ошибся, предположив, что Вонни не придет переночевать в комнату для гостей сегодня вечером. Он задумался над странной непростой жизнью, которую она вела среди этих людей в Агия-Анне.

Он думал о прекрасной, яркой Эльзе, возвращающейся к своему эгоистичному немцу, смотревшему на нее лишь как на трофей.

Он думал о простом, порядочном Энди, которого всегда демонизировал, но который просто очень старался быть хорошим.

Он думал о своем Билле, который верил, что отец никогда не вернется домой. Он сидел и думал до тех пор, пока звезды на небе не поблекли и холмы не озарились первыми лучами солнца.



Они собрались на последнюю встречу в ресторанчике со скатертями в бело-синюю клеточку.

— Представляете, мы часто здесь бывали, но так и не знаем, как он называется, — задумчиво произнесла Фиона.

— Он называется «Полночь», — сказал Дэвид. — Смотри на буквы. — И он медленно написал: «Месанита».

— Как в самом деле тебе это удалось? — спросила Эльза.

Медленно он еще раз вывел греческие буквы: то, что выглядело как «В», на самом деле было «Н».

— Из тебя бы получился отличный учитель, Дэвид. — Эльза была совершенно искренней.

— Не знаю, я не такой уверенный.

— Тем лучше для учителя, — сказал Томас.

— Буду скучать по вас, дома у меня мало друзей, — признался Дэвид.

— А я нет, но очень удивлюсь, если у вас не появятся новые друзья в ближайшем будущем, — добавил Томас. — И не забывайте, что через уроки вождения их будет еще больше!

— Здесь так просто, в Англии дороги другие, — заметил Дэвид. — Не думаю, что смогу открыть свою собственную школу.

— У тебя много друзей в Германии, Эльза? — обратилась к ней Фиона.

— Нет, не очень много, полно приятелей, но только один настоящий друг, Ханна. Когда ты на скоростной трассе или тебе так кажется, когда приходится всегда быть готовой и собранной, тогда настоящих друзей не бывает, — с сожалением произнесла она.

Все закивали, всем это было понятно.

Фиона объявила, что поедет на поезде, чтобы повидаться с родителями Дэвида и помочь ему сгладить возвращение домой, объяснив кое-что о жизни на этом волшебном острове и как они тут все образумились.

— Как едоки лотоса, — сыронизировала Эльза.

— Эльза хочет показать, как хорошо она знает английскую литературу. — Томас посмотрел на нее с любовью.

— Это из Теннисона, — улыбнулась она, не обратив на него внимания. — Когда они приезжали туда, где жили едоки лотоса и питались нектаром в стране, где вечно был полдень, один из них сказал: «О, братья мореплаватели, отдохните, нам больше не суждено странствовать». Мне думается, это место действует на нас точно так же.

— Разве что мы с Фионой уезжаем, — грустно произнес Дэвид.

— Но однажды вы вернетесь. Теперь время не Теннисона, он жил в девятнадцатом веке, когда не было дешевых билетов, и вообще никаких билетов на самолет, — подбодрил всех Томас.

— Хотелось бы, чтобы Барбара тоже побывала здесь со мной когда-нибудь, но без вас все будет иначе, — загрустила Фиона.

— Вонни будет всегда, и Андреас, Йоргис, и Элени. Полно людей. — Томас не унывал.

— Томас, а вы останетесь подольше? — спросила Фиона.

— Нет, не думаю. Собираюсь обратно в Калифорнию довольно скоро, — ответил Томас, и взгляд его был где-то далеко. Они не хотели расспрашивать его. Было ясно, что решение пока не принято окончательно.

— А когда ты возвращаешься в Германию, Эльза? — тихо спросил Дэвид, чтобы сменить тему.

— Я вообще не возвращаюсь, — просто ответила она.

— Остаешься здесь? — ахнула Фиона.

— Не уверена, но к Дитеру я не вернусь.

— Когда вы это решили? — Томас наклонился вперед и пристально посмотрел на нее.

— Прошлой ночью, на балконе, глядя на море.

— И вы кому-нибудь сказали, например Дитеру?

— Написала ему, отправила письмо сегодня утром, когда шла на встречу со всеми вами. Он получит его дня через четыре или пять. Так что теперь у меня много времени решить, куда направиться. — Она улыбнулась Томасу той неторопливой, теплой улыбкой, благодаря которой стала любимицей всей Германии.



— Вонни, ты не хочешь пойти в «Полночь» попрощаться с ними? — спросил Андреас, заглянув к ней в сувенирную лавку.

— Нет, надоела им всем, пока они тут жили. Пускай идут с миром, — бросила она, не взглянув на него.

— У тебя сложный характер, Вонни, колючий, как терновник. Фиона и Дэвид вчера вечером говорили, как они тебе благодарны. — Андреас покачал головой в недоумении.

— Да, очень вежливые, так же как и вы с Йоргисом, и я вам благодарна. Кстати, похоже, тяга к выпивке прошла, как летний дождик. Те двое, Томас и Эльза, кажется, я их действительно расстроила. Не хочу сидеть так, словно старая шляпа. Многие годы тому назад мы с тобой наслушались всяких советов, но хотя бы одному последовали? Нет, не слушали никого.

— А что бы ты изменила, если бы начала жизнь сначала? — поинтересовался он.

То была неизвестная зона для Андреаса. Обычно он воспринимал вещи такими, какие они есть. Без вопросов и не задумываясь.

— Я бы сражалась со Ставросом и Магдой. Я бы, конечно, не победила, но могла бы выиграть битву позднее. Устав от нее, он мог бы вернуться ко мне. И, конечно же, надо было отвоевать у Ставроса бензозаправочную станцию. Люди здесь справедливые, они бы знали, что это я купила ее для него. Я могла бы воспитать сына. Но нет, я думала, что решение на дне бутылки. Поэтому ничего этого не случилось. — Она грустно посмотрела вокруг.

— Кто-нибудь тебе тогда что-то посоветовал? — тихо спросил он.

— Да, отец доктора Лероса и твоя сестра Кристина, но я совсем утонула в вине и не послушала их.

— Ты не спросила, что бы я сделал, если бы мог начать сначала.

— Полагаю, постарался бы оставить Адониса здесь. Я права?

— Да, конечно, я бы это сделал. Но стал бы я слушать людей, которые мне это посоветовали? Нет, не стал бы. — Глаза его погрустнели. — И еще: двадцать лет тому назад мне надо было на тебе жениться.

Она посмотрела на него в изумлении:

— Андреас! Да ты что! Между нами никогда даже намека не было на любовь.

— Я и свою жену не любил, вовсе нет, это так. Ничего похожего на то, как об этом пишут. Мы просто хорошо ладили и были рады друг другу. Мы с тобой были бы отличными друзьями.

— А мы и есть друзья, Андреас, — подтвердила она тихим голосом.

— Да, но ты знаешь… — бормотал он.

— Нет, ничего бы не получилось, не за пять минут. Поверь мне. Ты здесь правильно все сделал. Понимаешь, я любила Ставроса именно так, как пишут, поют и мечтают. Я бы никогда не смогла принять никого другого.

Она произнесла это так просто, что их разговор снова перешел в нормальное русло.

— Значит, все было к лучшему, — заключил Андреас.

— Определенно. И послушай, Андреас, я знаю, что Адонис обязательно вернется повидаться с тобой. Уверена.

Он покачал своей большой головой:

— Нет, это всего лишь мечта, сказка.

— Парню тридцать четыре года, ты ему написал, конечно, он вернется.

— Так почему же он ни позвонил, ни написал до сих пор?

Он не хотел говорить Вонни про таинственный телефонный звонок, который подтверждал, что Адонис уже здесь. Это могла быть ошибка, недоразумение, он не хотел будить в ней надежды, как это случилось с ним и его братом. Но, даже ничего не зная про звонок, она продолжала твердо верить.

— Ему нужно время, Андреас. Чикаго далеко. Ему надо собраться с мыслями. Но он приедет.

— Спасибо, Вонни, ты действительно настоящий друг, — поблагодарил Андреас и громко высморкался.



— Эй, Димитрий?

— Да? — произнес Димитрий холодным тоном. Ему не приходилось видеть такой яростной атаки на нежную, влюбленную, верную девушку, которая пришла навестить Шейна.

— Можно написать письмо?

— Принесу бумагу.

Время от времени он заглядывал в камеру и видел, как Шейн пишет, раздумывает и снова пишет. Наконец он закончил и попросил конверт.

— Мы сами положим в конверт, просто скажи, куда отослать. — Димитрий не хотел тратить на него много времени.

— Черта с два вы это сделаете. Не хочу, чтобы вы читали мое письмо, — возмутился Шейн.

Димитрий пожал плечами.

— Можешь сам, — бросил он и ушел.

Через несколько часов Шейн позвал его.

Димитрий написал адрес: «Таверна Андреаса, Агия-Анна».

— Как странно! — удивился Димитрий.

— Ты просил гребаный адрес, хватит критиковать, — заворчал Шейн.

— Нет, просто я знаю сына этого человека, Адониса. Мы друзья.

— Да? Вот это да! Его папаша невысокого мнения о нем.

— Они разошлись во взглядах, такое часто случается между отцами и сыновьями, — произнес Димитрий с большим достоинством.



Они договорились встретиться на пароме за полчаса до отплытия, поэтому из кафе под названием «Полночь» они пошли в разных направлениях.