И тут полковник заторопился, тем паче они почти дошли до станции «Таганская-кольцевая» (а радиальных тогда и не было). По-хулигански, однако незаметно шлепнул Леру пониже спины, шепнул «До связи» – и исчез в эскалаторном подземелье.
* * *
Кудимовой потребовалось настоящие чудеса словесной эквилибристики демонстрировать. Подлинные подвиги дипломатии, чтобы залучить-таки к себе Иноземцевых, да еще в полном составе, Владика и Галину вместе. Она давно смекнула, что ее друзья – люди порядочные и совестливые, и поэтому решила проэксплуатировать товарищеский долг, к отдаче которого, что ни говори, большинство советских граждан было предрасположено.
Лера позвонила Владиславу – у того, чудо из чудес в тогдашней Москве, в съемной квартире на Лосинке имелся домашний телефон. Попросила: приезжай, пожалуйста, в субботу вечером, после работы, надо помочь с мамой, по лестнице ее спустить, на дачу перевезти, там на второй этаж поднять. Тот, как узнал, что требуется его подмога, – сразу встрепенулся, как боевой конь, согласился. Только Кудимова попросила еще: «И ты обязательно, обязательно Галю с собой захвати. Ее моя мамочка особенно любит, без нее и не поедет никуда», – вранье, конечно, чистой воды, но чего не сделаешь, выполняя приказ.
– Да Галя так занята, – попытался отбояриться Иноземцев, – может, она и увольнительную не получит.
– А ты ей скажи от моего имени: мол, Лера говорит, что у тебя перед ней (передо мной то есть) должок имеется. Вот пусть приедет и отработает. Прямо так и скажи.
– А какой должок-то? – спросил не посвященный ни во что Владислав.
– Она знает, какой. Ты только ей от моего имени напомни.
Оставалось лишь бедненькую мамочку представить несколько более тяжелой больной, чем она есть на самом деле. Но для этого требовалось пошептаться предварительно с Виленом и папашей. Впрочем, с обоими своими главными мужчинами она договориться всегда сумеет.
Вот и получилось: в ближайшую субботу, вечером, четверо молодых людей перевозили «истосковавшуюся по воздуху» Ариадну Степановну в Барвиху. Там затащили ее на второй этаж дачи, выпили по рюмке, дождались, когда прибудет Федор Кузьмич, и отбыли на виленовском «Москвиче» назад, на Кутузовский. А уж из квартиры Лера никуда гостей не отпустила. Пили водку, чачу и сухое грузинское; слушали, сквозь вой глушилок, радио «Свобода» в папашином кабинете; судачили, будет ли война.
Владик уверял, что будет: «Наш Никита если удила закусит, так не остановится, пока весь мир в могилу не сведет». Он предлагал Гале срочно взять отпуск, прихватить Юрочку и уехать – хоть к его маме в Энск, хоть к ее, в Воронежскую область. Она не соглашалась и уверяла, что и самому Хрущеву и его коллегам по Президиуму ЦК тоже хочется жить, и поэтому они отступят. Вилен поддерживал Галину. Лера тоже соглашалась с ними, но говорила: «А вдруг кто-нибудь возьмет и запустит ракету или направит бомбу – не выдержат нервы или случайно?» – «Что ты, – успокаивал ее Иноземцев, – чего-чего, а случайностей при запуске быть не может».
И это был единственный момент, когда за весь день произносилось слово «ракета». Кудимова точно выполнила задание Пнина: с Иноземцевыми повстречалась, но никаких секретных данных выведать у них даже не пыталась.
* * *
Так как полковник просил докладывать по делу незамедлительно, утром воскресенья, едва она проводила страдающих от похмелья друзей, набрала связной номер:
– Гастроном?
– Вы ошиблись.
– Это «и‑двадцать один-десять-три»?
– Ошиблись, говорю я вам.
Она вызвала начальника на конспиративную квартиру на сегодня, воскресенье, двадцать первого октября, на три часа дня.
И снова тот прибыл раньше ее и опять предложил погулять. Они вновь вышли на набережную.
– Мы встречались с Иноземцевыми… – промолвила она.
Пнин кивнул: «Я знаю».
Девушка взвилась:
– Вы следите за мной?
– Помилуй, какая там слежка! Все и так видно, как на ладони. Ну, как, поговорили?
– Ты же сам запретил мне с ними о чем-то разговаривать!
– И правильно.
– И зачем мы тогда, спрашивается, с ними встречались? Столько хлопот!
– А ты представь, – терпеливо ответил полковник, – вдруг за тобой следят и с того берега – тоже? Всегда нужно иметь обоснование, откуда ты получила ту или иную информацию.
– Какую еще информацию?
– А вот эту. – И Александр Федосеевич незаметно положил ей в карман плаща бумажку. – Ты сейчас вернешься домой, зашифруешь ее, затем положишь в свой тайник, а потом подашь сигнал, что появилась срочная информация. Ясно? Только безо всякой отсебятины, я тебя прошу. Переписывай и шифруй все слово в слово.
* * *
Дома на Кутузовском Лера выгнала Вилена гулять, а сама зашифровала послание для американской разведки. Удивительно – с тех пор минуло более пятидесяти лет, а она помнила сообщение слово в слово:
САПФИР – ЦЕНТРУ. В связи с особо важным заданием я провела неформальную встречу с источниками, которые являются сотрудниками ведущего ракетного ОКБ‑1 и неоднократно бывали на секретных советских полигонах Тюратам и Плесецк.
Источники оценивают количество советских межконтинентальных баллистических ракет следующим образом. На полигоне Тюратам (Кзыл-Ординская область) имеется одна стартовая позиция для запуска МБР
[13]
типа Р‑7 (или Р‑7 А), одна позиция для МБР типа Р‑9 и одна или две площадки для МБР типа Р‑16. На полигоне Плесецк в Архангельской области имеются четыре старта для Р‑7 А и два – для Р‑16. В ракетной дивизии в Нижнем Тагиле поставлены на боевое дежурство не более девяти ракет Р‑16, которые в данный момент приведены в состояние полной боевой готовности. Другими позициями СССР в настоящий момент НЕ РАСПОЛАГАЕТ. Все упомянутые ракеты – наземного базирования. Время подготовки пуска изделий Р‑7, Р‑7 А и Р‑9 не превышает три-четыре часа. Время подготовки ракет Р‑16 из состояния полной боевой готовности не менее тридцати минут.
С этим коротким текстом Лера поступила, как велел Пнин: зашифровала текст, положила его в тайник вблизи от Старо-Можайской дороги и оставила в условленном месте сигнал: «Имеется срочная посылка».
Спустя неделю она получила по радио шифровку из ЦРУ: «Мы благодарим вас за оперативное и точное выполнение нашего поручения. Вы по-настоящему послужили делу мира и разрядке международной напряженности. Ваш банковский счет увеличился на пятьдесят тысяч долларов США. Вы будете представлены к правительственной награде США».
Когда Лера отправляла послание церэушникам, она не сомневалась, что это умелая деза. Не может быть, чтобы Советский Союз располагал настолько малым количеством межконтинентальных ракет! Всего-то несколько стартовых столов, да и боеготовность очень низкая. Вот только непонятно почему, в то время как Хрущев, наоборот, изо всех сил надувает щеки, его контрразведка запускает дезу о том, что мы настолько слабы?
Лера пару раз потом переспрашивала полковника – разумеется, на свежем воздухе, где вероятность прослушки была минимальной: «Почему мы запулили именно такую дезинформацию?» – а он только посмеивался и говорил, что так надо.
Впоследствии, много позже, когда в перестройку стали открываться архивы, Лера принялась изучать вопрос и поняла, что полковник в шифровке для американцев передал ей (и им) чистую правду. Ровно столько, сколько она сообщила «штатникам», имелось тогда в СССР межконтинентальных ракет. Вот только зачем понадобилось Пнину сливать американцам правду?
Вашингтон, округ Колумбия, США.
Добрынин Анатолий Федорович
В шестьдесят втором году не существовало еще «красного телефона», чтобы руководитель СССР снял трубку и поговорил напрямую с президентом США. Договариваться между собой, даже когда напряжение нарастало до немыслимой величины, лидерам приходилось через посредников – тех людей, которым они могли полностью доверять. С советской стороны одним из подобных доверенных лиц стал посол СССР в США Анатолий Добрынин. На момент карибского ракетного кризиса ему исполнилось сорок два, он работал в системе министерства иностранных дел с конца войны, однако на должность посла в Америке заступил только в начале года. Интересы Соединенных Штатов в этих абсолютно секретных и не афишировавшихся в тот момент переговорах отстаивал Роберт Кеннеди – младший брат действующего тогда президента Джона Фицджеральда Кеннеди и генеральный прокурор страны. Роберту в то время исполнилось тридцать пять лет. Встречались они строго один на один, в посольстве СССР или, чаще, в здании министерства юстиции США (которое возглавлял младший Кеннеди). Машина посла подъезжала к неприметной двери в громадном здании минюста на Пеньсильвания-авеню, и Добрынин, никем не замеченный и не узнанный, исчезал внутри билдинга.
Кабинет Роберта, как впоследствии вспоминал посол, в те дни пребывал в беспорядке. На диване валялся плед. Создавалось впечатление, что младший Кеннеди здесь, на рабочем месте, и спал. Впрочем, американские средства массовой информации сообщали, что в эти дни в конце октября шестьдесят второго свет почти непрерывно горит и в Кремле. Вся Америка тогда пребывала в панике и шоке. Войны – а значит, удара русских ядерных ракет – ожидали со дня на день.
Одну из встреч с советским послом американский министр юстиции – генеральный прокурор начал со следующего: «Господин посол, позвольте мне быть с вами совершенно откровенным. Я знаю своего брата, которому волей американцев доверено сейчас кресло в Белом доме. И я знаю американские традиции, нормы и правила. Поэтому хочу заявить вам со всей откровенностью: мой брат-президент не хочет войны между нами. Это самое худшее, что только можно представить. Для любого американского президента – и Джона, разумеется, в том числе – война была бы кошмаром. Но еще большим кошмаром для него явилась бы война на американской территории, война, в которой гибли бы мирные американские граждане. Поэтому должен заявить вам со всей определенностью: президент никогда и ни за что не потерпит на территории Кубы ракеты с ядерными боеголовками, нацеленными на Америку. Никогда и ни за что! И если премьер Хрущев не примет решения о том, что эти ракеты следует оттуда вывести, президент, как бы ему этого ни хотелось, примет решение об их физическом уничтожении. Это обсуждению не подлежит. Ни один американский руководитель, и мой брат в том числе, не потерпит ядерных ракет враждебной державы на расстоянии ста миль от Америки. Никогда и ни за что!»
– Но если мы представим себе, – осторожно сказал Добрынин, – что Советский Союз не выведет с Кубы ракеты средней и промежуточной дальности – тогда это значит – война?
– Да, война.
– Но вы ведь говорили, что для мистера президента это станет наихудшим кошмаром.
– Да – потому что будут гибнуть люди, в том числе американские военнослужащие. Но это будет война не на нашей территории.
– Однако война, которую Америка развяжет в отношении Кубы – и наших военных, находящихся на Кубе, – неминуемо приведет к тому, что начнутся боевые действия между советскими войсками и войсками США и НАТО по всему фронту. И на Кубе, и в Европе.
– Да! И в то же время – пусть это звучит цинично – это будет не наша война. Она будет идти где-то там, далеко. Там расположены ваши основные ракеты и ядерные бомбы. И гибнуть ТАМ будут русские, немцы, англичане, французы, поляки – в том числе, да, увы, мирные граждане. А американцы пострадают в меньшей степени.
– Термоядерная война непременно затронет и ваш континент.
– Буду откровенен. До того, как вы развернете ракеты на Кубе – а вы их пока НЕ развернули, только доставили туда, – масштабы ваших ударов по Америке будут весьма ограниченны. Поэтому, повторюсь еще раз – мириться с ракетами на так называемом Острове свободы мы не будем, даже если на кону стоит война. И счет идет на часы. Наш президент не даст вам их там развернуть. Если не выведете – он начнет вторжение на Кубу. И это значит – война.
Добрынин, конечно, не знал, что не далее как сегодня его собеседник вместе с братом-президентом Джоном Кеннеди, а также министром обороны и ситуативной группой анализировали, какие возможности имеются у Советов, чтобы достичь со своими ядерными бомбами и водородными боеголовками американской территории. Они в Белом доме были вооружены всей возможной шпионской информацией – снимками с разведывательных спутников, с самолетов «У‑два», данными радиоперехватов и агентурной разведки – в том числе сообщениями нового, чрезвычайно важного агента в Москве под кодовым именем «Сапфир». Данные всех видов разведки совпадали: советские дальние бомбардировщики будут сбиты или уничтожены на аэродромах, немногочисленные ракеты русских наземного базирования будут также разрушены первой волной ракетной атаки американцев. Но для того, чтобы не рисковать людьми, в особенности мирными жителями США, атаковать американцам следует немедленно и по всему фронту, нацеливаясь и на ракеты на Кубе, и по базам и аэродромам в СССР. После этого Советский Союз превратится в дымящийся ад.
– Поэтому я прошу вас, господин посол, – чуть не умоляюще промолвил Роберт, – уговорите премьера Хрущева отступиться. Убедите его. Пусть примет решение о выводе ракет с Кубы. Взамен мы согласны дать обещание никогда не вторгаться на территорию этой страны или пытаться переменить там режим. Я вам обещаю: ни брат, ни последующие американские президенты не станут пытаться воевать против Кастро. И еще один момент – насколько я понимаю, очень важный для господина премьера Хрущева. Мы выведем свои ракеты из Турции. Только просим вас не делать последнее решение предметом широкой гласности – мы имеем обязательства перед союзниками по НАТО, знаете ли. Но я твердо вам обещаю: до конца года ядерных ракет в Турции не станет. Пожалуйста, господин посол, передайте все, что я вам сказал, мистеру Хрущеву незамедлительно.
Москва.
Хрущев Никита Сергеевич
По тому, что рассказал ему из Вашингтона по закрытой линии посол Дубинин, по его встревоженному тону председатель Совета министров СССР понял: американцы не отступятся. Они даже готовы на третью мировую войну, лишь бы ракет на Кубе не стало. Ну, и прекрасно, товарищи и господа, прекрасно! Пойдем им в этом вопросе навстречу. Да, давайте выведем ракеты с Острова свободы – но скажите, разве, поступив так, мы проиграем? Мы заставили дрожать и нервничать саму великую (в кавычках) Америку – это главное. Заставили с нами по-настоящему считаться! А какую военную операцию провели, а? Пятьдесят тысяч человек перебросить на другой конец света и сто двадцать ядерных боеголовок – и так, что до самого последнего момента никто не узнал! И потом – ракеты из Турции «штатники» и впрямь выведут, не обманут! Никто теперь не будет нам грозить с того берега Черного моря! Можем жить, гулять и работать спокойно – на Кубани, Дону, в Крыму и Донбассе! Вдобавок мы военную угрозу отвели от братского, свободолюбивого народа Кубы, от этих замечательных барбудас, бородачей, во главе с Кастро и его верным Че. Разве это не прекрасно, товарищи?! Можно считать, что советский народ под руководством коммунистической партии добился очередной, внушительной, эпохальной победы! Пусть об этом нельзя трубить на всех перекрестках – все-таки имели место сверхсекретная операция, наши увертки в ООН, шантаж, с нашей стороны, второй великой державы, Америки, и прочее – но кубинскую эпопею Советский Союз твердо может записать себе в плюс.
Полигон Тюратам (космодром Байконур).
Галя
Для Гали все лето прошло в тренировках. Их, шесть космонавток, возили в Феодосию. Там прыгали: и днем, и ночью, и на воду, и с задержкой раскрытия. И это был восторг, конечно. Ради этого даже стоило пойти служить в армию. Единственное, она очень скучала по маленькому Юрочке. Так хотелось его – крохотного, теплого – обнять, прижать к себе, и так жалко было, что он от нее настолько далеко. И еще требовалось постоянное внимание, особенно после травмы, – чтоб не брякнуться на асфальт или при прыжках в море не отстегнуть парашют раньше времени. А самым серьезным испытанием для всех девочек стали прыжки на воду в скафандрах, вместе с лодками и НАЗом – носимым аварийным запасом. Пока ни один из четырех слетавших советских космонавтов при приземлении в воду не угодил – это потому, что все полеты проходили в штатном режиме и посадка совершалась плюс-минус в заданном районе. А если спускаемый аппарат вдруг собьется с курса и придется приводняться в океан? Все-таки воды, морей и океанов на планете Земля гораздо больше, чем суши.
Прыжки в скафандрах в море, конечно, оказались жесточайшим испытанием. Требовалось на глаз определить в конце полета, сколько метров осталось до воды. Вовремя отцепить парашют. А потом, бултыхаясь в воде в раздутом скафандре, попытаться влезть в лодку. Мужики-то подобное упражнение с трудом проделывали – а девчонкам совсем туго приходилось. Никитин, руководитель прыжков, и подбадривал, и уговаривал, а порой просто за руку втаскивал в надувное суденышко.
Спина и копчик у Гали, конечно, побаливали, особенно после прыжков, но как-то неостро – а может, она просто притерпелась. А Жанна подвернула ногу, и ее увезли в госпиталь. И жалко было подругу, конечно, но и подленький червячок точил: может, одной конкуренткой на полет стало меньше?
В конце августа, после того как вернулись на Землю Андриян и Паша, космонавток повезли на полигон. Видимо, во время экспедиции «звездных братьев» девушек отправлять туда не захотели – слишком высокое напряжение там царило, не хотело начальство, чтобы и они болтались под ногами. А тут вроде и повод есть, и интересно все поглядеть, но надсада совсем не та: теперь планировались запуски автоматической станции на Венеру. Ну, Венера – интересно, конечно, ново, необычно. Если все получится – обеспечен громовой голос Левитана: «…запущен исследовательский корабль в направлении планеты Венера! Очередное достижение технического гения советского народа, свидетельство преимуществ нашего образа жизни!» Но если даже что с ракетой случится – ничего особо страшного. Полетит в сторону Утренней звезды в другой раз.
Циклопические сооружения Тюратама произвели на Галю, как и на остальных девочек, огромное впечатление. И грела душу мысль, что они, шесть молодых советских девчонок, оказались среди немногих избранных и допущенных. Их водили в МИК, показывали станцию «Венера», и как ее стыкают с ракетой, и как вывозят потом на старт. А в остальном жизнь была прежняя, полувоенная: утром подъем, затем зарядка, построение. И по площадкам они ходили в гимнастерках с погонами младших лейтенантов.
С наблюдательного пункта в паре километров – там построили специальную трибуну – они смотрели, как ракета ушла со старта, – было страшно и радостно. И внутри у каждой теплилось: может, в следующий раз лететь придется мне?
От полноты чувств Галя при всех продекламировала: «На далекой звезде Венере солнце пламенней и золотистей, на Венере, ах, на Венере, у деревьев синие листья!» Стоявшие рядом с ними на трибуне военные (много генералов, в глазах блестит от звезд) и важные гражданские слегка покосились в сторону столь восторженной и поэтической младшей лейтенантши, однако ничего не сказали. А от стоящей рядом Жанны (ее тоже взяли, несмотря на опухшую ногу, на полигон) Иноземцева получила незаметный, но внушительный пинок.
– Ты чего? – спросила Галя шепотом.
Жанна (как и она, учительница по образованию) прошипела в ухо:
– Ты кого цитируешь при всех?! Это ведь Гумилев! Он белогвардеец, его в двадцать первом году расстреляли!
– Правда? – удивилась Иноземцева. – А я не знала. – Хотя все она прекрасно знала – просто захотелось похулиганить.
Ближе к вечеру Провотворов (он, разумеется, тоже отправился с ними, ходил всюду, руководил и опекал) вызвал Галину к себе. Он проживал, за неимением более важных персон, в так называемом «маршальском домике», где ночевали перед стартом все ребята, уходившие в полет. В домике царила блаженнейшая прохлада – недавно там установили кондиционеры, едва ли не первые в здешней пустыне. С тех пор как Галя послала его (если выражаться грубо, но точно) во время приема в Кремле, генерал ни разу с ней даже не заговаривал. Она тоже первой не начинала, держала фасон.
Иван Петрович хмуро пригласил садиться – ни дать ни взять строгий начальник (или даже, скорее, военачальник), вызвавший к себе нерадивую подчиненную. Начал издалека и миролюбиво:
– У тебя, Галина, с прочими кандидатками в космонавтки какие отношения?
– Какие? Нормальные. Товарищеские. Даже можно сказать, дружеские. Теплые.
– А вот ты знаешь, например, что они порой допускают нарушения режима труда и отдыха космонавта?
Она вылупилась:
– Что вы, Иван Петрович, имеете в виду?
– Покуривают девчата. Выпивают.
Но Галя, хоть, бывало, и сама сигаретку с другими могла высмолить, и пивка с устатку дернуть, сделала круглые глаза:
– Да что вы, товарищ генерал? Никогда не видела!
– Ладно, допустим. А знаешь ли ты, к примеру, что совсем недавно две твои товарки без разрешения покинули расположение части?
– Понятия не имела, – на голубом глазу отвечала девушка. – И кто это был?
– Ирина и Валентина Маленькая, как вы ее называете. Они уехали с Германом на его автомобиле и провели у него на квартире вместе с ним всю ночь.
– Что вы говорите?!
Он строго посмотрел на нее, а она подумала, не слишком ли переигрывает. Все эти случаи (и несколько других), включая курение и алкоголь, были ей прекрасно известны.
– А знаешь ли ты, к примеру, – продолжал Провотворов, – как Валентина Маленькая отзывается о Вале Большой, которая является, между прочим, командиром вашего маленького, но такого важного отряда?
– Только хорошо она о ней отзывается.
– Да? У меня имеются другие сведения. Например, она говорила, что Валентину слишком испортили партия и комсомол. Каково!
– Ничего подобного, Иван Петрович, я не слышала.
– Да, Галя. По-моему, не хочешь ты быть со мной полностью откровенной. Понимаешь, – задушевно продолжил Провотворов, – срок полета приближается. И следующими в космосе из советских людей будете вы. Точнее, одна из вас. Хотя есть мнение – и я его всячески отстаиваю, – чтобы произвели групповой полет двух советских женщин, – но кто знает, пойдет ли руководство на подобную акцию… Кораблей, как ты знаешь, мало, и они не резиновые. И решение, кто из вас отправится в первый полет, будет зависеть от множества факторов. В том числе и от того, как у кандидата обстоят дела с дисциплиной. Поэтому, Галя: тебе дается важное комсомольское поручение. Ты должна информировать меня о поведении прочих девушек-космонавток.
– Я – первая? – Усмехнувшись, неожиданно переспросила она.
– Что?! – набычился, не поняв, генерал.
– Ну, я первая из девчонок, к кому вы обратились с подобным предложением? Так сказать, по блату? Или вторая? Третья? Пятая? И согласились ли остальные? Или, напротив, вас послали?
– Ты нарушаешь все правила субординации, Галина.
Но она закусила удила.
– Да? А что вас, к примеру, товарищ генерал-майор, будет интересовать о девочках? Курение, выпивка, встречи с парнями, анекдоты про Хрущева?
– Я прошу тебя понять, Галина: то, что я тебе предлагаю, делается исключительно в целях улучшить эффективность вашей подготовки и, в конечном итоге, выбрать для полета наиболее подготовленного и подходящего товарища.
– Того, кто не курит и не пьет, ночует только дома и отзывается о партии и правительстве исключительно положительно.
– Ты, я вижу, – вздохнул Иван Петрович, – совершенно не настроена на сотрудничество.
– Быть вашим сексотом – нет, не настроена.
– Ох, Галина, ты слишком самонадеянна и высокомерна. Похоже, тебе грозит опасность оторваться от коллектива.
– От коллектива? Это от вас лично, что ли?
– Да! Да, от меня. Не забывай: от меня здесь многое что зависит. И поэтому тебе со мной совершенно не следует ссориться.
– А я и не ссорюсь.
– Я вижу. И в Кремле, и сейчас.
– Что вы от меня хотите? – спросила она, и голос ее прозвучал устало и даже, против воли, слегка томно.
Во взгляде генерала проявилось неприкрытое вожделение. Он с хрипотцой проговорил:
– Иди ко мне. Сейчас.
– Знаете что, товарищ генерал? – напрямик сказала она. – Идите к черту.
Он грозно сжал губы, расширил ноздри:
– Ты в космос – хочешь полететь? А карьеру в полку сделать?
Слово «космос» имело над ней тогда роковую, неизъяснимую власть и сладость, и она, презирая себя и стыдясь, шагнула к нему.
…А когда он овладевал ею прямо на железной, с шишечками, кровати – на которой, как говорят, спал перед стартом Юра Первый, – она вдруг поняла, зачем он тогда, год назад, убедил ее пойти в космонавтки, а потом пробивал и поддерживал ее назначение. Генерал просто не верил, что она, несмотря на весь комфорт, которым он окружил ее, – Дом правительства, нянька, двухсотая секция Гума, – останется в итоге вместе с ним. Ему требовалось, чтобы она была зависима от него – самым непосредственным, военным образом, чтобы он мог ею командовать, строить и унижать. Он именно так привык в войну вести себя со своими ППЖ – походно-полевыми женами, – и других моделей отношений между мужчиной и женщиной в его голове, наверно, просто не сохранилось. Таких, чтобы имелись любовь, понимание, уважение, ласка – лучше взаимные. Нет, Провотворову милее – даже если он в этом никогда не признается и сам не осознает – оказывалось иное: ать-два, подойди сюда, хочешь доппаек или в космос полететь – раздвигай ноги. Можно было пожалеть его, чурбана неотесанного, – но кто бы лучше пожалел саму Галю?
Кстати, корабль к Венере так и не улетел. На орбиту вокруг Земли вышел, а потом начались сбои, двигатели четвертой ступени не запустились, в результате он остался новым спутником родной Голубой планеты. О нем даже ТАСС не сообщил, только американские радары зафиксировали появление нового, огромного, пятитонного космического объекта.
1963 год.
Воронежская область.
Галя
На декабрь ей, как и всем девочкам-космонавткам, дали отпуск.
Она забрала Юрочку из сада и от Владика и уехала к маме в поселок, в родную Воронежскую область.
Декабрь не лучшее время отдыхать – кругом снега, темнеет рано, и печь в избе приходилось топить дважды в день. В сараюшке за стенкой ворочалась и вздыхала корова.
Мама всю жизнь была учительницей. И всю жизнь, кроме тех времен, когда по ним дважды прокатился фронт, держала свое хозяйство. И корову обязательно, а иначе как выжить? «В городе ни масла нет, ни мяса. За молоком очереди, – рассказывала мама. – А ко мне уполномоченные ходят. Избу рулеткой обмеряют, хлев. Выясняют, где я корма для Зорьки взяла – не украла ли. Выспрашивают, кому молоко, яйца продаю и почему налог не плачу. Частной собственницей называют. Куркулихой. Отжившим элементом. Зорьку четвертый год подряд уговаривают в колхозное стадо сдать! А я видела, что они творят с тем стадом колхозным – р‑раз, и на мясо. Вон, посмотри, в поселке – перед войной стадо голов сорок было. А сейчас – две, у меня и у Бобылихи».
– Ладно, мамочка, не переживай, пустое. Это перегибы на местах.
– Ага, Никитка обещал Америку по молоку и мясу превзойти – теперь что-то не слыхать про те обещания. Теперь они коммунизм строят. А меня в коммунизм с моей коровенкой не возьмут. Ну, и чем питаться там будут, в коммунизме? Программой партии?
Юрочку бабушка баловала, и он ее немедленно полюбил. Даже о папе, оставленном в Лосинке, не вспоминал. Долгими вечерами, после дойки, они играли в настольные игры, которых у мамы оказалось множество, а когда укладывали сыночка, читали друг другу вслух, как бывало в школьные Галины годы, Тургенева и Гарина-Михайловского. И молодая женщина все чаще думала: а нужен ли он ей вообще, этот космос? Не вернуться ли сюда? Пить парное молоко? Нежиться в объятиях мамы? Пойти преподавать в школу – как раз у них ставка учителя иностранного не занята. Мамочка давно уж пенсию выработала (хоть понемногу пока преподавала), будет с внуком сидеть.
Вместе встретили Новый год. Первого приходил Мишка, одноклассник. Неженатый, между прочим. Он тоже отучился в педагогическом, только в Воронеже, и вернулся учительствовать в родной поселок. Мамочка (которой Галя рассказала обо всех перипетиях в своей жизни, кроме, разумеется, строго секретной эпопеи с космосом) шепнула: «Подмечай». Но Гале настолько хватило неудач с мужем, Провотворовым, Нелюбиным, что она даже смотреть теперь в сторону мужчин не могла, даже на распрекрасного Мишеньку.
С мыслью все обдумать и желанием переменить свою жизнь она села на поезд до Москвы. И мама напоследок шепнула: «Возвращайся! Будет тебе летать! Где родилась – там и пригодилась».
Москва.
Владик
Владик Новый год встречал у Кудимовых. Почему бы и нет? Радушные, хлебосольные хозяева. Дом полная чаша. История с убитой Жанной забылась – словно была в прошлой жизни.
А ему отсутствие Юрочки только на руку. Смог он наконец погрузиться в работу – а то сыночек отвлекал, конечно. Вовсю занялся конструкцией нового корабля – «Союза». И его непосредственный начальник Феофанов, и сам Королев торопили: надо не позже шестьдесят четвертого года провести летно-конструкторские испытания, а в шестьдесят пятом «Союз» должен уверенно летать! Нас ждет Луна! Американцы могут обогнать! Слово «Марс» не произносилось, как завиральное, однако Владик знал – от мамочки своей, наверное, – что у Сергея Павловича это главная цель.
Сразу после Нового года мама пожаловала из своего Энска – да с бабушкой, Ксенией Илларионовной. Антонина Дмитриевна приехала на курсы повышения квалификации, а бабушку взяла, чтобы с Юрочкой для сына ситуацию облегчить.
Так что, когда Галя с ним вернулись, мальчик сразу из объятий одной бабушки попал в другие две любящие пары рук, бабки и прабабки. Поселились все четверо, разумеется, на съемной Владиковой квартире в Лосинке, и Иноземцев стал как сыр в масле кататься: мама жарила блинчики и оладушки, Ксения Илларионовна с правнучком гуляла и купала – самое время Владику было, чтобы заняться общественно полезным трудом на благо советской науки и конструкторской мысли.
Подмосковье,
военный городок (Звездный).
Галя
Тренировки в Центре подготовки космонавтов возобновились.
Провотворов все больше пребывал где-то в сферах, на Чкаловской появлялся редко. С Галей разговаривал сухо, по-служебному.
А в их небольшом девичьем кругу неизвестно почему распространилась мысль, что летит Валя Большая. Непонятно откуда она взялась и кто произнес ее первой. Наоборот, все руководители, включая Провотворова и даже заезжавших в центр маршалов, а также Королева и Келдыша, говорили, что ничего еще не решено, и решено быть не может, и все определится за день-два до старта, и надо быть прекрасно готовым всем шестерым, и прочая ля-ля-ля три рубля. Однако чем больше начальники говорили, тем сильнее девчата уверялись в обратном: да, Валентина Большая – кандидат номер один. И шептались, что вроде бы самому Хрущеву возили фотки всей девичьей шестерки, и он безапелляционно ткнул пальцем именно в Валюху. Да и потом, шептались, она Никите, что называется, социально близкая. Ткачиха – ведь всем известно, как Никита Сергеевич любит ткачих! Вдобавок не отягощена никаким высшим образованием (как и сам первый секретарь, и почти все руководители страны из Президиума ЦК) – наглядное свидетельство того, что любая кухарка может, при справедливом строе, управлять государством, а любая ткачиха – в космос слетать. А другие кандидатки какие-то шибко умные. Вторая Валя, Маленькая, авиационный окончила, летчица, в парадах в Тушине участвовала. Жанна – педагог, иностранный преподает и мастер спорта по парашютизму. Ира – инженер и член сборной СССР по парашютному спорту. Нет, как-то это слишком заумно. А может, просто Валина физиономия Хрущу глянулась. В мире мужчин ведь так: кто личиком мужикам нравится, тот и на коне. А остальным говорят: нет, извините, не подходите, зайдите завтра.
В первое время, как мысль эта, о готовой кандидатке на полет, овладела массами, они, остальные девочки из отряда, Вале Первой настоящую обструкцию устроили. Не сговариваясь даже. Само так получилось. Не общались с ней и даже отворачивались демонстративно, когда она у них чего-то спрашивала.
А Галя по вечерам на своей койке в профилактории мечтала – пусть и грех был большой, – чтобы Валентина где-нибудь упала, хоть с парашютом, хоть без, и переломала бы себе все ноги. И хоть Галя понимала, что даже в таком случае ее собственные шансы на полет весьма малы и призрачны – в рядах первых запасных шли Валя Маленькая и Ирина, все равно было страшно обидно: почему ей – все, а мне – ничего?
Ситуация с бойкотом Валентины была настолько явной, что ее даже заметили мужики-космонавты. А может, нажаловался им кто. И так как варились все в одном котле – зарядка, завтрак, построение, обед, все вместе – не устраивали никаких собраний с протоколами, а просто задержались после ужина и поговорили. Сначала выступил Юра Самый Первый. Потом Гера. Говорили, каждый со своей стороны, одно: да, бывает страшно обидно и больно, когда в полет назначают другого. Но это тоже испытание, вызов, вроде центрифуги или сурдокамеры, и его тоже надо претерпеть. И выйти из него достойно, как подобает советским людям и комсомольцам, не унизить себя пошлостью, обидой и склоками.
После этого внешне отношения наладились, но в сердце обида на Валентину Большую у Галины все равно осталась. На всю жизнь осталась.
* * *
А однажды Галю вызвал к себе в кабинет Провотворов. В последнее время никаких шагов к близости он не делал – ни к душевной, ни даже к телесной. Ну, и ладно, думала она. Прощай, мой друг, прощай. Ищи себе более податливую девушку – из официанток, буфетчиц и других представительниц «службы бэ».
В этот раз генерал был мрачнее тучи. С ходу, не предложив сесть, огорошил вопросом:
– Кто сказал Королеву, что мы с тобой находимся в связи?
– А мы находимся?
– Оставь этот глумливый тон, Иноземцева! Ты понимаешь, что это может значить? Для тебя и, главное, для меня? У меня сейчас как раз отношения с Сергеем Павловичем далеко не радужные. Он мне, конечно, формально не начальник – но, чтобы меня поддеть, начнет разглашать эту информацию. Дойдет до моего командования, до маршалов, до главкома ВВС, до министра! Ты представляешь, какой скандал!? И тебе после такого уж точно никакой космос не светит!
– Мне он и так, насколько я понимаю, не светит. А вы чего всполошились? Это я замужем, а вы ведь, Иван Петрович, человек неженатый. Ну, соблазнили молоденькую и хорошенькую девушку – случился грех. Так ведь я на вас ни в партком, ни командованию телеги не пишу. Живите себе спокойно.
– Как ты не понимаешь?! Ведь ты – моя подчиненная!
– Ну, и что теперь? Сплетня на вороту не виснет. А если вас так эта ситуация задевает – сделайте мне официальное предложение, как когда-то намеревались. Предложите, к примеру, руку и сердце. И тогда никто не придерется, комар носу не подточит.
– Но ведь ты замужем.
– Ради такого случая я, может, подумаю и разведусь.
– Ты мне лучше скажи: как ты могла допустить, что слухи о нас дошли до Королева?
«Нет-нет-нет, ни к какой свадьбе он не готов. А я? Я хотела бы быть с ним? До самого конца – как говорится, пока смерть не разлучит нас? Ему ведь за пятьдесят, он уже старый и с каждым годом будет становится все старше, дряблая кожа, вялые мышцы, вставные зубы… Нет, фу! Как я его почти любила?.. А теперь он пытается докопаться, кто узнал о нашем былом романе. Трус и перестраховщик».
– Я? – переспросила она. – Как я могла допустить, что о нас узнали? А вы мало со мной на своей «Победе» разъезжали? В самом Кремле в Георгиевском зале на ушко нашептывали, интимную близость предлагали? Вы ведь мне сто раз твердили: у нас везде даже стены имеют уши!
– Нет-нет, кто-то на нас Королеву настучал. И я даже догадываюсь, кто конкретно.
– Что вы говорите?
– Это твой муж. Иноземцев. Он мало того что в ОКБ работает и поэтому с Сергеем Павловичем встречается, так еще и свекровь твоя, Антонина Дмитриевна, у Королева некогда в подружках-секретаршах ходила. А сейчас она в столицу со своей периферии приезжала, с ЭсПэ встречалась – значит, или она, или муж твой ему шепнули.
– Да откуда вы знаете?!
– А как еще ты объяснишь случившееся? Представь, приглашает меня к себе в ОКБ Королев – по делам, конечно, – я еду. А он, между делом, по ходу разговора, глумливо так о нас с тобой речь заводит! И даже не в предположительном тоне, а наверняка: знаю, знаю, говорит, брат Иван Петрович, какую ты себе девчонку отхватил, парашютистку, космонавтку, молодец, поздравляю! Иноземцева, говорит, классный кадр! И это как раз в тот момент, когда мы с ним по вопросу полета двух женщин бодаемся! Я в лице ВВС хочу, чтобы две девушки летели, на двух кораблях. А он против. И по боевому применению корабля «Восток» у нас споры! И по тому, что надо весь пилотируемый космос в руки ВВС отдать! А тут твой муж ему такой подарок против меня преподносит!
– Не думала я, что вы, Иван Петрович, столь подвержены воздействию сплетен.
– Ты лучше с муженька своего спроси! – прорычал Провотворов. – Почему он слухи распространяет!
– Спрошу, конечно. А ну, как это не он?
– А кому еще быть? Он, конечно! Кому еще это выгодно!? Ему! Чтоб ты в космос не летела, чтоб больше со своим сыночком несовершеннолетним сидела, чтоб я пострадал, а еще лучше – меня в отставку отправили! Ладно, иди, Иноземцева, очень ты разочаровала меня.
* * *
После такой беседы Галя не могла не спросить о происшедшем у Владика. Случилось это вечером в ближайшую субботу, когда она в профилактории и отревелась в подушку, и пару граненых стаканов в столовой расколотила – девушки с кухни давали ей бить те, что со щербинкой, была у нее такая привилегия.
Из квартиры в Лосинке свекровь с бабкой уже съехали, вернулись в свой Энск. Разговор у Гали с мужем состоялся, когда она уложила Юрочку – малыш долго не хотел засыпать, возбужденный приездом мамы и предстоящим выходным днем.
Когда Галя высказала супругу все, чем накрутил ее генерал, тот спокойно переспросил:
– И как ты себе все это представляешь? Я пошел на прием к ЭсПэ и вывалил ему про тебя с Провотворовым? Или в коридоре его встретил и ка-ак начал сплетничать? Ох, боюсь я, совсем не в таких мы с главным конструктором отношениях.
– А мамочка твоя?
– Да, она в этот раз, как в январе приезжала, с Королевым встречалась, даже коньячка с ним в его кабинете выпила. И про вас с Провотворовым она в курсе, и не одобряет, конечно, вашей связи. Однако мама совсем не из болтливых, и я не могу представить, с чего ей так перед Сергеем Павловичем откровенничать.
– А кто еще мог ему про нас с Иваном рассказать? Да в подробностях?
– Мало ли у вас там глаз, в вашем полку космической подготовки? Мало ты с Провотворовым по ресторанам расхаживала?
– В последнее время и не ходила совсем.
– Значит, тебя настигло твое прошлое.
– А тебе бы все смеяться.
– А что мне еще делать? Плакать, что ли? Ты знаешь, я ни тяги твоей в межзвездное пространство, ни тем более романа с генералом никак не одобрял и не одобряю. Сидела бы спокойно, работала в ОКБ и растила сына.
– Ага, и варила борщи, и вязала носочки.
– А что плохого в носках и борщах?
– А я не хо-чу! Слышишь! Не хочу! И если мне жизнь и судьба дали шанс совершить что-то необыкновенное, что-то героическое – я хочу его, этот случай, использовать!
– Ага, переспать с генералом.
– Молчи! Урод! Подлец! Невежа! Ненавижу тебя! Убью!
– Все, дорогая. Надоела ты мне. Я ухожу.
– Нет, уйду – я!
И, несмотря на то, что на улице темень и время приближается к одиннадцати, она сдернула с вешалки пальтишко, натянула ботики – и была такова.
Владик вслед за ней не бросился. Во‑первых, много чести. Он самоуважение должен иметь. А во‑вторых, советская пропаганда, никогда не сообщавшая ни о каких преступлениях на территории СССР, приучила его, что на улицах столицы ничего с человеком случиться не может – даже в ночь на воскресенье, даже с девушкой.
А девушке было зябко – не от мороза, а все-таки именно от того, что приходилось брести в одиночестве по пустынной улице. И то, что Владислав отпустил ее в ночь одну и не заставил остаться, было еще одним баллом ему в минус.
Иноземцева добежала до Лосиноостровской и села в последнею электричку, идущую в сторону Чкаловской: двери профилактория для нее всегда открыты, там она своя, там девочки – немосквички, Жанна, Таня, Ира и Валя Первая – всегда растормошат, расспросят, посочувствуют.
Но сочувствие оказалось еще ближе, чем она предполагала. В почти пустом вагоне – ну, кто поедет в феврале в ночь на воскресенье из Москвы в Щелково или Монино? – она вдруг увидела знакомое лицо. Капитан-космонавт Нелюбин. Один. В гражданке. Слегка навеселе.
Обрадовался, усадил рядом. Стал расспрашивать, куда едет да почему. И как-то вышло, что пришлось ему рассказать. Не все, конечно. Про Провотворова она молчала. Как кремень – да и кем бы она выходила, когда бы в ее рассказе появился генерал? Самой настоящей «бэ» получилась бы. А без наличия Ивана Петровича все выходило складно: муж подлец, пришлось с ним поцапаться и удрать – в ночь, в никуда, на Чкаловскую.
Всплакнула. Григорий, разумеется, стал сочувствовать. Утешать. А потом их губы встретились в поцелуе – сладком-сладком, тем более что уж полгода никто Галину толком не целовал. Скорострельное домогательство генерала на полигоне не в счет.
От Григория разило хмельным, и электричка была пустая, неслась, посвистывая, открывая двери на пустынных, замороженных станциях, когда никто не входил и не выходил. Сначала Перловская, Тайнинская, Подлипки. Потом Валентиновка, Соколовская, Воронок…
От Чкаловской ей добраться до профилактория оказалось непросто – километров десять, и все лесом. Автобусы не ходят, никаких такси нет. А Гриша шепнул: «Пойдем ко мне». Февральская метель холодила, выдувала из головы дурь и романтику, и Галя встрепенулась: «Ты что? Какой к тебе? А жена твоя?» – «Ее сейчас нет дома, уехала к своим». – «Нет-нет-нет, не пойду ни в коем случае». – «Не бойся, милая, я в зале на диване лягу или на кухне посижу, пока ты спать будешь». – «Нет-нет, пойду в профилакторий хоть пешком». А он в ответ – красавец, гусар: «Что ж, хочешь – иди. Дорогу знаешь».
Вот и получилось, что она оказалась у него дома. И он уговорил ее выпить с морозца коньяка. И оказалась Галя словно вне пространства, вне времени: командование, в лице Провотворова, и девчонки-подруги думают, что Иноземцева – дома, в Лосинке, с мужем и сыном; супруг полагает, что она с космонавтками в профилактории, – а она видишь что учудила!
Подмосковье, Подлипки.
Владик
Владик как-то столкнулся после работы с Жориком. Слово за слово, оказалось, что оба вечером свободны – от работы и от семейных обязательств. Решили слегка выпить, Иноземцев приятеля к себе в съемную квартиру зазвал – после приезда мамы остались сальце, вобла.
Разумеется, разговор зашел – как всегда у русских бывает, как выпьют, – о работе. Жора взахлеб рассказывал про то, как всю осень и зиму прошлого, шестьдесят второго года на полигоне просидел. Видел даже, как во время Карибского кризиса в октябре к ракете атомную боеголовку пристыковывают. Все эти месяцы они на стартовой позиции вплотную спутником-разведчиком занимались. И он, что называется, начал летать. Был успешный полет в августе, а потом еще три: в сентябре, октябре, декабре. Как говорили, на кассетах, отснятых «Зенитом-два» и успешно возвращенных на Землю, в отличном разрешении, как на ладони, представала территория США и стран НАТО со всеми стартовыми позициями, военными заводами и воинскими базами. Работа была признана успешной, Жорика по такому случаю даже включили в наградной лист: «А потом, представляешь, выкинули. Молодой, говорят, еще успеешь. Зато премию дали – аж двести рублей».
– Но ты представляешь, наш ЭсПэ, – (то есть Королев) продолжал возмущенно Жорик, – дальше вести тематику спутника-разведчика отказывается! Передает его в Куйбышев. Я его, говорит, летать научил, а волжане пусть дальше эксплуатируют и совершенствуют. Зачем отдает – совершенно непонятно. Зачем отказываться от курочки, что несет золотые яйца?! Это сколько ж можно было диссертаций защитить! Какой урожай наград и премий собрать! А нашему главному это, видите ли, неинтересно.
– Да, – рассудительно заметил Иноземцев, – ЭсПэ всегда на новое, невиданное нацелен. А сейчас вообще – только на мирный космос. По-моему, он все лавры космические хочет собрать. И Луну за Советским Союзом застолбить, и на Марс первыми слетать. А военная тематика ему неинтересна стала.
– И очень зря, – припечатал Жорик. – Стране надежный щит от американцев нужен. А Королева нашего – ты разве не видишь? – уже на повороте Янгель обходит, и Челомей… А ты тоже, – сменил он тему, что частенько случается с выпившими людьми, – сидишь тут, в Москве, кукуешь – мог бы на полигоне бесценный опыт нарабатывать. – Товарищем, судя по всему, овладел бес обличения.
– Да, жаль, конечно, – кротко согласился Владик, – что меня не было с вами, но что поделать.
– Да ты совсем папашкой-клушей заделался!
Иноземцев только руками развел. «Зато, – утешил он себя, – при мне мой сынок. Которого я ращу и который любит меня. И неизвестно, что еще для мира и моей судьбы важнее, сын или полигон».
Вдобавок (Владик не стал рассказывать Жоре) он втянулся в работу над будущим кораблем «Союз». Это было интересней, потому что – совершенно новое. А главное, он, этот трехместный космический аппарат, скоро заменит устарелый «Восток», и советские люди (раньше американцев – в этом Иноземцев тогда, в шестьдесят третьем, не сомневался) именно на нем облетят Луну и совершат первую посадку на ее поверхность.
Москва.
Лера
Очередная шифровка, полученная ею по радио из Франкфурта, гласила: «ЦЕНТР – САПФИРУ. Просим вас с помощью источников в ракетно-космических кругах оценить, насколько успешно Советский Союз развивает программу разведывательных спутников. Сколько полетов они совершили? Насколько они были удачны? Какие участки территории США и наших союзников по НАТО сфотографированы советской техникой? Какова разрешающая способность советских фото– и кинокамер? Удовлетворены ли военные в Генштабе полученными результатами?»
Это послание она обсудила с Пниным – как стало у них принято в последнее время, на прогулке вдоль берега Москвы-реки. Вести особо секретные беседы в конспиративной квартире он со времен Карибского кризиса избегал. Стоял март, московская зловредная зима постепенно сдавалась, и в прогалинах туч кое-где виднелось высокое весеннее небо.
Прочитав шифровку из американского центра, Александр Федосеевич потер руки: «Прекрасно! Просто прекрасно! Они там у себя, в Лэнгли, штат Виржиния, поверили тому, что мы им скормили в прошлом октябре, поверили, что у тебя имеются ценные источники в нашем ракетно-космическом комплексе. Самое время впарить господам империалистам умную, качественную, полноценную дезу. Давай, моя дорогая, мне надо подумать и кое с кем посоветоваться. Пока напиши шифровку нашим американским коллегам: задание поняла, приступаю к разработке».
Возможно, их прогулки имели и другое объяснение (думала Лера): полковник охладел к ней. Он, может быть, счел свое задание выполненным и решил больше не вступать с ней в интимные отношения. С одной стороны – хорошо: совесть ее успокоится и не будет мучительно стыдно. Но с другой: она привыкла. И ей, как оказалось, было хорошо с ним. Кудимова протерпела – месяц, затем другой. А потом, преодолевая дикое смущение – оттого, она чувствовала, что выглядела страшно развязной, – сказала:
– А что это мы с вами, Александр Федосеевич, давно наедине не оказывались? Под одеялом не баловались? Прошла любовь? Так я ведь вас, полковник, замуж не зову. У меня дома свой муж имеется. Или что – на нашей квартире вас другая стажерка теперь ублажает?
Пнин на что циничный и вольнодумный был товарищ, и то аж крякнул от столь прямого предложения.
– Очень много хлопот всевозможных и суеты, – ответствовал. – В голове одна работа крутится – думаю, ты меня понимаешь.
– Не стоит, что ли? – напрямик брякнула она. – Так мы это поправим, только дай.
Полковник хмыкнул:
– Понял вас, Валерия Федоровна, и ваши пожелания. Давайте послезавтра устроим встречу, на том же месте, но безо всяких разговоров о работе.
– О, вот это я понимаю, речь не мальчика, но мужа! – Лера большой своей рукою похлопала Пнина по плечу. Ростом она была почти с полковника, а если на каблуках, то и превосходила. А сама подумала: «Докатилась. Верх пошлости и цинизма. Напрямик уговариваю любовника с собою в постельку лечь».
Провотворов
В последнее время Галя приносила ему гораздо больше разочарований и огорчений, чем радостей и удовольствий. И вот теперь снова. А ведь он предупреждал – и его, и ее. Но нет – сколько волка ни корми, он все равно в лес глядит. Или еще можно выразиться грубее, но точнее, как в деревнях наших говорят: зарекалась свинья дерьмецо не жрать.
После того как генералу доложили, что Иноземцева провела ночь в квартире Нелюбина, он не сразу бросился принимать меры, как в прошлый раз, минувшей весной, когда застукал их впервые. Но основное он понял и для себя сформулировал: с ними надо расставаться, с обоими. Это ясно. В них, Галине и Григории, есть главное качество, самое вредное для будущего космонавта, – они оба непослушные. Своенравные. Слишком гордые и много о себе понимающие. А люди, которые готовы идти умирать за что-то (к космонавтам это относится), не должны переспрашивать при этом: «А зачем мне идти умирать? Расскажите и докажите».
Поэтому с Галей он по поводу происшедшего решил не говорить вовсе. Как будто и не ведает ничего. А Нелюбина вызвал на третий-четвертый день. Был мягок, по стойке «смирно» не ставил, предложил сесть. А когда усыпил его бдительность вежливым разговором, сказал:
– Мне доложили, какие дела ты, Гриша, творил с Иноземцевой в прошлую субботу. Значит, вы меня и мои предупреждения, сделанные по-хорошему, не послушали, да? – Капитан немедленно понурился, уставил в полированный стол бесстыжие свои глаза. – Я ведь, ты помнишь, говорил с самого начала: кто будет лезть к космонавткам, получит большие неприятности по строевой и партийной линии. Но мне тут, в полку, никаких персональных дел не надобно. И грязь эту развозить мне совсем не хочется. И жене твоей тебя закладывать мне противно. Поэтому прошу тебя: сам садись и пиши рапорт о переводе в другую часть. Мол, я летчик и хочу летать. Обещаю тебе: пошлю в элитный отряд и в европейскую часть страны. В Липецк, в учебный центр, например.
Капитан поднял голову и глянул генералу в глаза.
– Я ведь понимаю, почему вы так за Иноземцеву печетесь.
– Понимаешь? – посуровел Иван Петрович. – И?.. И дальше – что?
– Вам ведь тоже никакой скандал не нужен.
– Намекаешь, что знаешь о наших с Иноземцевой отношениях?
– Да, знаю.
– И – что? Предашь их гласности, на это намекаешь?
– Да почему ж намекаю, впрямую говорю.
«Да, он, конечно, наглый беспредельно – так разговаривать с командиром и генералом! Нет, нет, Нелюбину в первом отряде точно не место!»
– Ладно, Нелюбин. Считай, что ты меня испугал. И, значит, рапорт о переводе в другую часть ты писать не станешь, так?
– Так точно, не стану.