Полковник Пнин должен был ее наставлять, опекать, оберегать. Именно для этого, а не для того, о чем кто-то, испорченный, мог бы подумать, встречался он с Кудимовой один-два раза в неделю на конспиративной квартире. Впрочем, половой контакт тоже был важен, потому что способствовал взаимному пониманию и обоюдной привязанности, которые в отношениях с агентом далеко не последние качества.

Вот и сейчас он спрашивал ее: «А почему вы с Виленом так мало стали встречаться с вашими институтскими друзьями? К примеру, с Владиславом Иноземцевым и женой его Галей?»

– А это надо? – мурлыкала она, размякнув, под атласным покрывалом. Она поводила пальчиком по груди Александра Федосеевича, густо волосатой и кое-где седой. Что ни говори, связь с ним давала больше вдохновения и удовлетворения, чем жизнь с Виленом и тем более с кем-либо до мужа. Хотя и стыдно, конечно, бывало до сих пор, и гадко. Почему, ну, почему, спрашивала она себя, жизнь у меня не может быть, как у всех, прямой и честной? Почему она вся изломанная и тайная – и в смысле службы, и по части любви? Но на эти риторические вопросы не находилось ответов.

– Надо ли встречаться с Иноземцевыми? – переспрашивал полковник. – Конечно! Любой контакт очень важен для разведчика (и контрразведчика). Тем более такой, который связан с секретной работой. Это открывает новые горизонты для возможной дезинформации противника.

– Мы тут с Галиной Иноземцевой видались, – растеклась Лера. – Я ей аборт делать помогала. Нашла врача.

– А почему она в поликлинику не пошла?

– Тренируется вместе с парашютистками в сборной СССР.

– Что, Иноземцева ушла из ОКБ ради этого?

– Да, говорит, всю жизнь мечтала прыгать, нравится ей это.

– Н‑да? Что ж – хорошо, что ты подруге помогла. Это сближает. Да и она тебе теперь обязана, согласись. Поэтому сам бог вам велел продолжить общение. Пригласи ее и Владика к себе.

– Они не живут вместе.

– Зови по отдельности. Сходи с ней в театр.

– Я Иноземцеву уже на «Лебединое», на Плисецкую, позвала.

– Видишь, как хорошо, и какая ты у меня умница! Сама все знаешь и понимаешь.

И Пнин снова начал целовать Леру в плечи и в шею.

А потом, когда они оба приняли душ и лениво, в халатах, ели за столом виноград (видать, специально привезли из Узбекистана), а также чудной иностранный вонючий сыр «рокфор», Пнин сказал:

– А теперь, моя девочка, соберись и послушай меня очень внимательно.

– Яволь, херр оберст! – сказала она, дурачась, однако Пнин посмотрел строго. Она приняла серьезный вид, и тогда он начал:

– Тебе предстоит провести весьма важную спецоперацию. О ней, в полном объеме, знают только два человека: я да ты. Целью ее должна стать дезинформация главного противника. Наш спецотдел, после консультаций с учеными, подготовил документы, которые должны будут ввести церэушников в заблуждение относительно приоритетных работ, что ведутся в «ящике», где ты служишь. Пусть думают, что у вас в шараге разрабатывается то направление, что мы им с тобой продемонстрируем, – в то время, как ты и твои коллеги трудятся по совсем другим темам.

– Я поняла, – кивнула девушка.

– Действовать ты будешь совершенно самостоятельно и на свой страх и риск. Никто больше не знает об операции и помогать тебе не будет. Провалишься – тебя, конечно, не расстреляют, как американского агента, но неприятности начнутся крупнейшие. И вся наша игра с церэушниками пойдет насмарку.

– Что надо делать?

– Принесешь на работу фотоаппарат, которым тебя снабдили наши заокеанские коллеги. Запросишь в вашей секретной части те чертежи и тома техдокументации, что я тебе скажу. Эти тома и чертежи были изготовлены нашими людьми специально. Никто – ни в секретной части, ни в руководстве – не знает, откуда и почему в архиве взялись эта техдокументация и листы. Им было сказано хранить – они и взяли. Затребуешь якобы для работы указанные чертежи и тома. Затем все перефотографируешь.

– Как я это пересниму, если своего кабинета у меня нет, а в отделе постоянно народ толчется?

– Придумай. Агент ты или кто? После того как сделаешь дело, пленку оставишь в тайнике с пояснением: это проект, над которым наш отдел трудился все последнее время, в авральном режиме и закончил только к первому мая. Поняла?

…В понедельник начальник отдела, где работала Лера, собрался на весь день убыть к смежникам. Лера подкатилась к нему:

– Павел Петрович, будьте добры, дайте ключик от вашего кабинета.

– Это еще зачем? – ощетинился начальник.

– Я стенгазету делаю ко Дню воздушного флота. В отделе совсем негде развернуться.

– Да? Только смотри, чтоб у меня без пьянки и разного прочего!

– Что вы, Павел Петрович! Разве я могу! Замужняя женщина. Никто, кроме меня, даже порог не переступит.

И она сдержала обещание.

Только рано утром взяла в секретной части комплект документов по проекту «Оса» и восемь томов пояснительной записки.

Она закрыла дверь кабинета Павла Петровича на ключ и разложила ватманы и тома на столах. Предварительно посмотрела и поразилась, насколько липовые чертежи и записка вышли похожими на настоящие. Даже в перечне исполнителей стояли реальные фамилии, ее в том числе, – а бумага и шрифт машинки, которым был напечатан подложный отчет, точь-в‑точь совпадали с подлинными. Да и сам проект – она успела оценить – с точки зрения содержания был выполнен тщательнейшим образом. Примерно пару лет назад они в отделе как раз обсуждали, что следует пойти этим путем. Но в конце концов их руководитель, членкор и большая умница Павел Петрович, отверг идею и предложил разрабатывать иную тему – которая, как теперь видится, оказалась более правильной. А теперь, значит, наши контрразведчики собираются подсунуть американцам ложный след. Ловко.

Она принялась фотографировать.

«Интересно, – мелькнула мысль, – а если американцы разберутся и все-таки поймут, что мы их дурачим? Ладно, не надо думать так далеко. Другой вопрос важнее: когда и где я успею сделать стенгазету, которую предъявлю потом отделу и Павлу Петровичу?»

Тут в кабинет постучали. Можно сказать, даже забарабанили. Лера замерла. На столах разложены чертежи и тома «левой» пояснительной записки. Пара чертежей прикноплены к кульману. Нет, открывать ни в коем случае нельзя.

– Кто там еще? – вопросила она через закрытую дверь.

– Лера, там твой муж звонит, Вилен. Говорит, что-то срочное.

– Пусть наберет сюда. Скажите ему здешний добавочный номер.

Через минуту зазвонил телефон уже в кабинете Павла Петровича.

Вилен был страшно взволнован.

– Лера, там твоя мама… Короче, мне сейчас позвонила Василиса, сказала, что Ариадне Степановне плохо. Насколько она мне сумела рассказать, кажется, инсульт. Выезжай.

Лера дернулась, но потом окинула взглядом чертежи, тома. Их придется долго собирать, а потом отдавать в секретную часть. И еще неизвестно, когда совпадет, чтобы спокойно их переснять. А заокеанские хозяева уже второй раз напоминают в шифровках о том, что она должна сфотографировать последнюю работу ее отдела. И тогда она сказала в аппарат мужу:

– Василиса «Скорую» вызвала?

– Да, сказали, уже едут.

– Я сейчас уйти никак не могу. Просто никак. Поезжай домой сам, у тебя машина. И везите маму в госпиталь Бурденко – слышишь, в Бурденко, козыряйте именем отца, его самого с работы вызовите, но чтобы мама оказалась там, именно в госпитале. А я туда приеду, как смогу.

Она положила трубку и стала двигаться и нажимать на бесшумный затвор гораздо быстрее, чем прежде, но старалась не пропустить ни одной важной страницы. Долг прежде всего. Так ее учили в школе, на примере Зои Космодемьянской, Маресьева и пионеров‑героев.




Владик


Галя старалась появляться в их съемной квартире в Лосинке по вечерам в субботу. В крайнем случае, утром в воскресенье. Юрочка ждал ее и встречал с неописуемой детской радостью. Она прижимала его к себе и в первый момент нередко плакала.

С Владиком в короткие минуты свиданий она была холодна. На все рассказы и новости реагировала сухо. Например, он говорил:

– Нас поставили на очередь на квартиру в Подлипках.

– Я рада за тебя.

– Почему только за меня? Квартира будет наша, нашей семейки.

– Я с тобой, извини, жить не буду.

Или он начинал о постороннем:

– Наша техничка из отдела, Марина, вышла замуж.

– Поздравь ее от меня. Как же ты ее отпустил?

– Да она не больно-то мне нужна была.

– Да уж! Я видела, как она на тебя смотрела.

– Так ведь она на меня, а не наоборот.

Или, к примеру, он говорил:

– Вилен звал меня попить пива в «Пльзене».

– Чего от Вилена еще можно ожидать? Только пиво. А в особом случае – водка.

Она словно мстила ему: за то, что он когда-то любил ее. За то, что он сидит с их ребенком, за то, что Юрочка фактически принадлежит не ей, а ему. И за то, что пытается наладить с ней отношения, за то, что стремится установить между ними контакт – здесь, на квартире в бывшем Бабушкине. И за то, что ей пришлось делать от него аборт (впрочем, сам он об этом не знал).

Беседы с Галиной никакого удовольствия ему не доставляли, поэтому он вскоре оставил попытки с нею разговаривать. Собирался и уходил. Оставлял маму с сыном. У него, на работе в ОКБ, всегда зависали недоконченные дела с новым кораблем – будущим «Союзом». Да и пивка с сослуживцами или тем же Виленом попить – наслаждение после того, как шесть вечеров и утро подряд с ребеночком просидишь.

От Юрочки он уставал, конечно. От постоянных вопросов. От капризов, которые время от времени обуревали сынишку. От того, что мальчику постоянно хотелось играть или хотя бы разговаривать с папочкой.

Но он не сомневался – нет, не сомневался – в том, что поступил правильно, не перепоручив мальчика кому-то еще. Зачем пренебрег своей карьерой и взял на себя подобное послушание? «Карьеру я наверстаю, – думал он, – а Юрочка, где бы и с кем бы он ни оказался, вырастет с мощным фундаментом в голове: папа – хороший, папа – заботливый и любимый. К тому же – а вдруг? – глядишь, наша мама в космос полетит. То-то будет радости и гордости!»

В одно из воскресений в начале июня, когда ОКБ тишало и пустело по сравнению с буднями, он снова повстречался с Жорой, с которым работал на полигоне над спутником-разведчиком. Тот был взъерошен.

– Ты представь себе, какой-то прям рок над «Зенитом-вторым» висит! Казалось бы: тем же носителем пускали, который сто раз отработан, с той же установки. И вот подумай: авария, на второй секунде! Ракета упала метрах в трехстах от стартового стола. А одна боковушка прямо на нем сгорела, старт очень сильно повредила. Будут теперь позицию восстанавливать – не знаю, как минимум на месяц работы.

– Это потому, что меня там не было, – мрачновато пошутил Владик.

Он не знал того, о чем ведали Королев и Провотворов: раз старт поврежден и пусковую площадку надо чинить – это снова отложит намеченный и полностью готовый полет Андрияна и Павла.

А жена его отправилась в Феодосию – прыгать. Заключительная часть парашютной программы: прыжки на воду, и ночью, и в полном космическом снаряжении.

На то, что у нее дико болит ударенная спина и копчик, Владику она, как и никому на свете, даже не пожаловалась.

…А лето шестьдесят второго шло своим чередом. Такого холодного и дождливого лета жители столицы и Подмосковья не могли и припомнить. А в стране и мире происходили события – о части из которых советские люди знали, а другие оставались для них тайной за семью печатями.

Больше семидесяти грузовых судов втайне перебрасывают на Кубу военных и боевую технику.

В Москве проходит Всемирный конгресс за всеобщее и полное разоружение.

С первого июня в СССР повышают цены на мас-ло и мясо – в первый (и последний) раз после войны.

В Новочеркасске это вызовет мощную антисоветскую демонстрацию, разогнанную войсками и спецслужбами. Больше двадцати мирных людей погибнет под пулями, потом еще девятеро будут расстреляны по приговору суда.

Твардовский, главный редактор «Нового мира», передает Хрущеву, на высочайшее прочтение, рассказ рязанского учителя Солженицына «Щ‑854». Никита Сергеевич от рассказа будет в восторге, и в ноябрьской книжке «Нового мира» он появится под названием «Один день Ивана Денисовича».

Балет Большого театра собирается ехать в Америку на гастроли, которые начнутся осенью.

Советская сборная по футболу во второй раз в своей истории участвует в чемпионате мира. Выходит из группы, но проигрывает в четвертьфинале.

По общему мнению, выступление признано неудачным.

Двадцатидевятилетний поэт Андрей Вознесенский выпускает свой третий сборник: «Сорок лирических отступлений от поэмы «Треугольная груша». Вскоре, осенью того же года, состоятся первые чтения советских поэтов на зимнем стадионе в Лужниках, в присутствии многотысячной аудитории.

В Англии никому не известный ансамбль «Битлз» записывает свой первый сингл «Love Me Do».

На экраны СССР выходит первый полнометражный фильм молодого (тридцатилетнего) режиссера Тарковского «Иваново детство». Выходит первым экраном – напечатано более полутора тысяч копий, рецензии самые благожелательные. Картину в Советском Союзе посмотрят более шестнадцати миллионов человек, а этой осенью на венецианском кинофестивале она завоюет главный приз.

Готовится к прокату – к стопятидесятилетию Отечественной войны двенадцатого года – фильм режиссера Рязанова «Гусарская баллада».

Но никто не знает, что на полигоне Тюратам (который по-прежнему еще не называют Байконуром), на восстановленном стартовом столе, успешно запускают спутник-разведчик из серии «Зенит-два». Он приземлится через пять дней близ города Уральска. Запуск будет признан успешным. Военные получат снимки миллионов квадратных километров территории США.

И сразу после этого удачного запуска начнет вплотную готовиться групповой полет советских космонавтов.




Полигон Тюратам (космодром Байконур).



Королев Сергей Павлович


Понятно, для чего космос Хрущеву – полет, фанфары и свидетельство преимуществ советского строя.

Для десятков и сотен генералов и ученых, прилепившихся к столь выгодному делу в последние пару лет, – это возможность быть на переднем крае, сиять и получать ордена и новые звездочки.

Для космонавтов это вообще счастливый лотерейный билет – круче, чем «Волгу» выиграть. Только что сидели, безвестные лейтенанты и старлеи, в своих дальних гарнизонах, – а теперь обрушивается на них всенародная любовь и великая слава.

Но это все действует, лишь когда полет проходит без сучка и без задоринки. А вот за это прежде всего отвечает он, Королев. И если что не дай бог случится – спрашивать в первую голову будут с него.

Значит, надо обеспечить высочайшую надежность, которая только возможна. А еще – в каждом полете делать шаг вперед. Не шажок, как предлагают некоторые, а полноценный, полновесный шаг. Перед полетом Германа многие говорили: пусть летит на три оборота. Или на пять. А он, Королев, настоял: послать на сутки. На семнадцать витков парня отправили – и не прогадали. Получили в итоге большой задел. Теперь американе нас не так скоро догонят.

Но после экспедиции «Востока-два» и того, как плохо Герман себя на орбите чувствовал, среди посвященных и высокопоставленных начались разговоры: надо повторить суточный полет. В крайнем случае, при идеальном самочувствии космонавта, продлить его на двое суток. Но летать больше – нет, нет, опасно, ни за что!

И только он, Королев, единственный сразу и твердо сказал: летим на трое суток. Против этого были – все. И военные. И академик Келдыш, главный теоретик космонавтики, как его называли в газетах. И медики. И сами космонавты, и их дядька – Провотворов. Сколько же ему, главному конструктору, понадобилось споров, совещаний, заседаний, чтобы убедить: полет должен продолжаться три дня! Причем сразу у обоих космонавтов! Королеву потребовалось разбивать скептиков и маловеров поодиночке. Убеждать колеблющихся. Взывать к авторитетам.

Он хорошо понимал: только по более-менее длительному полету можно определить, действительно ли человеческий организм не приемлет невесомости и космоса (как казалось многим из тех, кто знал о состоянии Германа Второго). Или плохое самочувствие – лишь случайная особенность одного, отдельно взятого, пусть и подготовленного человека. Или, может, первые сутки человеку на орбите и впрямь бывает плохо – но потом он привыкает. Ответом на эти вопросы может быть только практика. И очень хорошо, что тогда, в феврале, в Пицунде, с Хрущевым удалось согласовать групповой полет. Когда по трое суток каждый летают сразу два человека, притом столь разных по складу и темпераменту, как обстоятельный флегматик Андриян и подвижный весельчак Паша, можно будет, на основании их экспедиции – шесть суток на орбите в общей сложности – сделать достоверные выводы.

Но в этой экспедиции самочувствию космонавтов потребуется уделять первостепенное внимание (после надежности техники, конечно). Главную роль тут будут играть не пульс, не давление, которые по каналам телеметрии на Землю, худо-бедно, сообщаются. Основными станут – их личные ощущения. А также слова и выражения, которыми они будут докладывать на Землю о своем состоянии. Однако говорить в эфире: «Чувствую себя плохо» – нельзя ни в коем случае. Все переговоры слушают американе. И страны НАТО. И просто радиолюбители, которые с радостью сольют информацию продажным буржуазным писакам. А советский космонавт не может чувствовать себя плохо. Равно как передовая советская космическая техника не может ломаться, терпеть аварии и катастрофы. Королев не думал, что подобный подход единственно правильный, однако – не им заведено, не ему отменять. Поэтому договорились с Пашей и Андрияном о кодовых словах. Если идет с орбиты доклад: «Чувствую себя отлично», – значит, и впрямь все нормально. Если «Самочувствие хорошее» – есть проблемы со здоровьем, но можно потерпеть, подождать, посмотреть, что дальше будет. А уж если «Состояние удовлетворительное», – надо немедленно прерывать полет и на ближайшем витке сажать корабль. Кроме того, завели огромное количество условных слов. Например, если, упаси бог, тормозной двигатель не работает – то это «пихта». Когда радиация выше нормы – «банан». Вместо доклада: «работать с оборудованием не могу», – надо говорить «береза», а «прошу срочный спуск» – «георгин» и так далее. Кодовые слова то и дело меняли и заморочили в итоге головы и космонавтам, и всем вокруг.

Перед стартом Королеву вспоминались ужасные аварии с «Зенитом-два», происшедшие в декабре, а особенно в июне, когда ракета взорвалась на второй секунде. Тот же носитель Р‑7, что прекрасно отправил на орбиту Юру, а потом Германа, та же стартовая позиция, а ракета дважды не летела. Поэтому нервничал в бункере на запусках космонавта-три Сергей Павлович, как ему самому показалось, едва ли не сильнее, чем когда взлетал Юра Самый Первый. И уж точно сильнее, чем с Германом. Но вот благополучно отсчитали первые семьсот секунд – вывели Андрияна на орбиту, и отлегло. Со вторым, Пашей, через сутки будет легче. А теперь главное, как они оба в космосе чувствовать себя будут.

И оказалось, что он-то, Сергей Павлович, был прав. Ощущения у обоих оказались нормальные. То есть по рации докладывали, что самочувствие – отличное. Потом, на Земле, на разборе полетов, оба сообщили, что вначале испытывали легкое головокружение и казалось, будто висят вниз головой и вверх ногами – но к этому удалось привыкнуть. И вторые, третьи сутки дались каждому из них легче, чем первые, – что и требовалось доказать. Нормально спали, ели, не блевали. Андрияна даже, по согласованию с Хрущевым, решили посадить не через три, а через четыре дня. Так бы поступили и с Пашей – да он в эфире вдруг ляпнул: «Вижу грозу» – и ушел из зоны радиовидимости. Врачи схватились за голову: «гроза», согласно секретной терминологии, означала рвоту. Решили немедленно приземлять космонавта-четыре, благо свои трое суток он уже отлетал.

А на Земле Паша, при разборе полета, ушел в несознанку: я и впрямь, говорит, видел грозу над Индийским океаном – так красиво! Поэтому и сказал, забылся. Так правды и не добились.

Поэтому каждый получил свое от экспедиции «звездных братьев» (как немедленно окрестили двух новых космонавтов газетчики) – кто славу, кто гордость за передовой общественный строй, а он, Сергей Павлович Королев, обрел точное знание: в космосе жить и работать – можно. И, значит, можно лететь на Луну и на Марс.

А для этого – надо готовить большую ракету и строить новые, маневренные корабли. Главные победы еще впереди. И Марс – впереди.




Москва.



Галя


На запуск Андрияна с Пашкой девчонок не взяли. А вот на торжественный прием в Георгиевский зал Кремля вместе с остальными нелетавшими – пригласили. И она сама воочию увидела, как вновь обретенных героев чествуют – красиво и помпезно: фанфары, почетный караул мальчиков и девочек, лестница к славе, дипломатический корпус, важные писатели, художники и академики, и члены правительства, которые так и норовят облобызаться с вновь появившимися знаменитостями.

Она уже была с Провотворовым в Георгиевском зале – когда слетал Юра Самый Первый. Но теперь все сильно переменилось: нынче она чувствовала себя гораздо более причастной. И ей, как и Вале Маленькой, двум замужним космонавткам, выдали пригласительный билет «с супругом». Так что она пригласила Владика и видела, какой эффект на него производят эта мишура, и позолота, и великие люди, которые снуют вокруг. Провотворов старался держаться от нее подальше, не подошел, ни слова не сказал, а лишь метал временами издалека на Иноземцева снисходительные взгляды. Зато девчонки, коллеги по полку подготовки космонавтов, от мужа, как обычно, млели: такой воспитанный, умный, интеллигентный, веселый. Да и на полторы головы выше, чем любой из космонавтов. Парни первые подходили с ним здороваться, помнили его по тем лекциям, что он читал им еще в шестидесятом году, уважали науку.

Они тоже все были с женами, и Галя заметила, какие те, в сущности, деревенские и провинциальные клушки, волею судеб вознесенные к самому Кремлю. Впервые, кстати, увидела жену Гриши Нелюбина – а что, на фоне остальных довольно милая и приятная. Хотя тоже глубочайшая провинция. Да и девочки из отряда, если разобраться, не очень-то от женушек космонавтских отличались – такая же периферия. Одна – ткачиха из Ярославля, другая – учителка из Тулы, третья – стенографистка, четвертая – инженерша с Урала. Толька Валя Маленькая москвичка, МАИ окончила. Хотя, если разобраться, Галя ведь тоже недалеко от всех ушла. В Москве всего десять лет как проживает. Если разобраться, нечего и ей задаваться – она такая же простая девчонка, как остальные, из поселка в Воронежской области.

Издалека она все смотрела, как чествовали новоиспеченных героев, и понять не могла: неужели это те самые Пашка и Андриян, с которыми они сиживали, бывало, за чаем в столовой – и вот теперь, внезапно, вдруг, они вознеслись на бог знает какую неслыханную высоту! Брежнев вручает им золотые звезды, Хрущев лобызает в уста… Их родители и Пашкина жена тоже, растерянные, находятся в центре этой суеты… И все, что с ними происходило, Галя невольно примеривала на себя, и от этого у нее захватывало дух. Впрочем, она смотрела на пятерых девчонок-космонавток, кандидаток, которые были рядом, и понимала, что у каждой из них в душе творится то же самое: неужели смогу и я?

Когда вечер подходил к логическому концу, рядом с Галиной наконец-то нарисовался Провотворов. Выждал момент, когда Владик отошел – с четырьми-пятью нелетавшими обсуждал новый корабль «Союз», сказал углом рта: «Давай уйдем отсюда».

– С какой это стати? – возмутилась она. – Я замужняя дама, пришла сюда с супругом, как следует из пригласительного билета, – с ним и уйду.

Генерал не стал уговаривать, бросил холодно: «Ну, ладно» – и отошел.

А Галя увлекла мужа к столу, выпила с ним по паре рюмок коньяку – здесь, в Кремле, он был совершенно особенный, удивительного вкуса – и отправилась с ним домой, в Лосинку. Прямо на выходе из Спасских ворот, на улице Куйбышева[11], поймали «Волгу»-такси. В машине на заднем сиденье она дала себя обнять. Помимо прочего, Провотворов все-таки был слабый, вяленький, и на многое его не хватало. А от мужа исходили молодая горячность и сила. «Какая я все-таки испорченная», – подумала о себе Иноземцева, прикрывая глаза, и решила вспомнить лучше о Юрочке: он уже спит, с ним согласилась посидеть соседка, совершенно бесплатно – а завтра, спозаранку, он увидит, что приехала мама и прибежит к ним с Владиком в постель.




Лера


Вилен, можно сказать, спас Лерину маму: он примчался на своем «Москвиче» одновременно со «Скорой», настоял, козыряя именем тестя, генерала Старостина, чтобы Ариадну Степановну отвезли в Бурденко. А там ей сделали операцию – и, можно сказать, вытащили с того света. Врач так и сказал им: «Получасом позже – и мы бы ее не спасли».

Однако Лерино промедление с мамой на службе даром не прошло. Она благополучно пересняла ложный проект «Оса». Затем заложила отснятую микропленку под заветный камень в Парке Победы, неподалеку от Старо-Можайского шоссе – и через неделю получила шифровку по радио из Франкфурта: «Посылка получена». А еще через три недели: «Мы благодарим вас за прекрасно проделанную работу и уведомляем, что сумма на вашем счету в банке выросла еще на двадцать пять тысяч американских долларов».

Пнин тоже остался весьма доволен. «Какая ты молодец, девочка!» – сказал он.

* * *

В октябре ситуация в мире накалилась. Как обычно, советские газеты, радио и ТВ ни о чем не сообщали, кроме очередных миролюбивых заявлений советского правительства. Однако Вилен вдруг притаранил с работы пять противогазов – по числу членов семьи, включая Варвару. Он же рассказал, что всем офицерам Советской армии и спецслужб отменили отпуска и отложили очередное увольнение в запас солдатиков.

Однако работали театры, цирк и рестораны, и в магазинах тоже не наблюдалось особенного ажиотажа. Разумеется, все москвичи, включая Леру, аккуратно ходили на службу.

И вот в один из октябрьских дней она вышла на улице Радио из своего троллейбуса номер двадцать четыре, привезшего ее от метро «Лермонтовская»[12], и увидела: на ближайшем столбе – вертикальный штрих, сверху вниз, губной помадой. Еще через два столба повторен такой же сигнал. Это означало срочный вызов. То есть не далее как сегодня, начиная с шести вечера, через каждый час и пятнадцать минут, для нее будет передаваться по радио, по известной ей волне, срочное шифрованное сообщение. Сердце на секунду дало перебой. За год с лишним, что она работает на американцев, ничего подобного раньше не происходило. Никакой срочности до того не бывало, никакой спешки.

Ситуация осложнялась тем, что дома особо радиоприемник не послушаешь. Мама после инсульта постоянно находилась в квартире. У Ариадны Степановны перекосило правую сторону лица, плоховато действовали правая рука и правая нога. К ней наняли сиделку-массажистку, которая уходила только вечером, когда с работы приезжал отец, Федор Кузьмич. Иногда, пару раз в неделю, когда Ариадну Степановну следовало купать, сиделка задерживалась допоздна.

При взгляде на маму Леру охватывало острое чувство вины. А муж Вилен так ей напрямик и высказал: «Что, не смогла со службы вырваться? Мамочке с инсультом помочь? Чем ты там была занята, интересно мне знать?» Лера начала оправдываться: ехать из Лефортово, на троллейбусе, потом на метро с пересадкой – ей все равно было бы явно дольше, чем Вилену на «Москвиче»! Но он пожал плечами: «Такси бы взяла». Валерия расплакалась и только позже, на прогулке, рассказала супругу о реальной ситуации – хотя обычно его в детали своей шпионской деятельности не посвящала. Муж буркнул: «Ну, ладно, считай, что отмазалась», – а женщине стало еще горше: неужели она и впрямь виновата, что мамочку, пусть частично, но парализовало?

Коротковолновый приемник в квартире Старостиных размещался в кабинете отца-генерала. Заходить туда разрешалось лишь по его особому приглашению – в последнее время там вечерами отец с Виленом слушали порой радио «Свобода» или выпивали. А уж посещать комнату в его отсутствие и вовсе считалось недопустимым – за чем тщательно следила Ариадна Степановна (а когда ее не было, Варвара). Поэтому-то постоянным днем для приема шифровок из Франкфурта и выбрали воскресенье, когда старшие Старостины находились на даче. Но сегодня была среда, ни родители, ни прислуга никуда не собирались.

Пришлось использовать мужа. Лера позвонила ему со службы: «Приходи сегодня пораньше, тебе надо погулять с мамой» – тот, слава богу, все понял. Прибыл в половине шестого, убедил тещу в срочной необходимости прогулки и вытащил, для подмоги, с собой на улицу помощницу по хозяйству.

Лера прокралась в кабинет отца, успела записать со слуха ряд цифр и расшифровать их, пока вернулись домашние. Сообщение было совсем коротким. «Завтра в 13.15 в Лефортовском парке на второй скамейке». Опять тот самый парк и скамейка.

И человек, который подсел к ней, оказался тем же: макинтош, шляпа, начищенные башмаки и легкий акцент, смахивающий на прибалтийский. Не теряя времени на приветствия, он сказал:

– Слушайте меня внимательно, Валерия Федоровна, потому что времени у меня и у всех нас мало, а ситуация очень и очень серьезная. Не буду скрывать: положение сложилось такое, что мир вот-вот полетит в тартарары, а снявши голову, по волосам не плачут. Что там будут значить наши с вами жизни по сравнению с атомным огнем, который может все здесь, в Москве, напропалую выжечь – и еще полмира вдобавок! Хотя, конечно, и наши с вами собственные шкурки сберечь хотелось бы. Вы нам важны, поэтому, что касается лично вас, то я должен заверить, что если в ходе выполнения операции над вами нависнет угроза разоблачения – мы приложим все усилия для того, чтобы эвакуировать вас в безопасное место. О материальном вознаграждении за ту работу, что вам предстоит проделать, я даже упоминать не буду, хотя оно чрезвычайно значительно. Но согласитесь, что такое деньги в сравнении с жизнью – вашей и еще миллионов людей?

Как специально, денек после дождливого лета выдался солнечный, на детской площадке с няньками и бабулями крутилось и осваивало горки и качели не меньше пяти малышей.

– Короче говоря, – продолжил господин в макинтоше и шляпе, – мое правительство чрезвычайно заинтересовано в реальной оценке советской ядерной мощи. Подчеркну: господин Хрущев весьма любит надувать щеки, заявлять и демонстрировать, что ракеты вы делаете столь же легко и просто, как сосиски на конвейере, и они способны перелететь океан и попасть на Американском континенте мухе в глаз. Скажу откровенно: многие у нас подозревают, что это блеф. О том свидетельствует разведка с воздуха, а также со спутников и радиоразведка. Но – что, если блеф окажется правдой? Если русские и впрямь ответят на любые наши угрозы беспощадным ядерным огнем?

– А если нет? – с ходу возразила Лера. – Если сил и ракет у нас, русских, и впрямь окажется меньше, чем у вас, штатовцев? Тогда вы, без опаски, нападете?

– Нет. Я клянусь вам – нет. Тогда мы просто заставим товарища Хрущева отступить. Тихо, спокойно, не роняя ни его достоинства, ни достоинства вашей страны. Его блеф зашел слишком далеко. Я специально прибыл сюда, в Москву, ради встречи с вами. Я пробуду здесь какое-то время, затем вернусь за океан, но, где бы я ни оказался, я не хочу превращаться в радиоактивный пепел – и не хочу, чтобы та же участь ждала вас – и еще половину населения земли. Я открыл перед вами все карты. Я с вами откровенен настолько, насколько никто и никогда не бывает откровенен с агентом.

– Но что я могу сделать? Я допущена только к крайне узкому участку оборонной тематики. И никаких сведений о том, сколько в Советском Союзе бомб и ракет, у меня просто нет.

– Лера, у вас есть друзья, знакомые, сослуживцы и бывшие однокурсники. Если не все, то многие из них работают на оборонных предприятиях. Срочно мобилизуйте все свои контакты. Встречайтесь с людьми. Расспрашивайте их в открытую, напрямую. Какова вероятность, что они вас сдадут в КГБ? Да, она есть, но она, во‑первых, значительно меньше, уверяю вас, чем погибнуть от радиоактивного заражения. А во‑вторых, повторюсь: если не случится третьей мировой, термоядерной войны – мы сделаем все, чтобы вытащить вас отсюда. А если она, несмотря на наши обоюдные усилия, все-таки начнется, вам, согласитесь, будет все равно. Главное, что нам нужно узнать, это две вещи: сколько в действительности у Советского Союза межконтинентальных ракет с ядерными боеголовками. Не средней и не промежуточной дальности, что способны поразить цели в Западной Европе – Лондоне или Бонне. Не те, что товарищ Хрущев сейчас, как оказалось, старается развернуть на Кубе. Таких ракет у вас, мы знаем, хватает. Однако нас интересуют именно межконтинентальные носители, которые способны с территории СССР поразить непосредственно Соединенные Штаты.

– Спасибо, – сухо-иронически ответствовала Галя, – я знаю, что такое межконтинентальные ракеты.

– Замечательно, – развел руками связник. – И второе, что нас интересует: какова их боеготовность, то есть за какое время они могут быть подготовлены к запуску. Это два главных вопроса. И пусть вы не допущены к этим тайнам, но у вас ведь есть друзья, что служат в ракетном бизнесе, – Иноземцевы, к примеру. Галя и Владислав, я не ошибаюсь? Наверняка найдутся и другие. Пожалуйста, поговорите с ними. Потому что времени очень мало. Вы фильм «Великолепная семерка» смотрели? Так вот сейчас ситуация такая, как если два ковбоя сошлись друг напротив друга – и пальцы держат на спусковых крючках. Не дай бог, кто-то дрогнет. Начнется такая пальба, что нам всем никакие бомбоубежища не помогут. Пожалуйста, сделайте то, о чем я вас прошу. Для себя самой. Для меня. Для этих бэби, которые копаются в песочнице.

Он похлопал Леру рукой по колену, а потом резко встал, поднес указательный палец к тулье шляпы и промолвил, как в прошлый раз: «Честь имею». «Нездешний какой-то, – отстраненно подумала она, – заокеанский, белогвардейский жест. Так и спалиться ему недолго».

Когда растерянная, обескураженная Кудимова возвращалась на свое рабочее место, она и думать не могла, что ситуация в мире и впрямь зашла так далеко, что вот-вот может начаться третья мировая война. Она не забывала, как ее учил Пнин, проверяться. Однако за ней никто не следил. Ни наши, ни чужие. А это значит, что американский агент тоже был чист. Кто он вообще такой и как мог свободно встретиться с ней, если за любым человеком, заподозренным в связях с натовскими разведками, КГБ устанавливало скрупулезнейшее наблюдение?

С работы Лера немедленно позвонила по связному телефону, который оставил ей полковник. Переспросила: «Алло, это гастроном?» – кодовое слово «гастроном» означало высочайшую степень срочности и важности. «Нет-нет, – ответили ей, – вы ошиблись».

– Простите, это И‑шестнадцать-десять-четыре?

– Нет-нет.

Названный ею номер тоже имел значение: «И» – означало, что встреча состоится на все той же конспиративной квартире. Шестнадцать-десять – сегодняшнее число: шестнадцатое, десятого месяца – октября, а четыре – четыре часа дня. Через полтора часа. И ей плевать, успеет ли туда Пнин. Должен успеть.

* * *

Он успел. Сидел себе вальяжно, когда она пришла, за обеденным столом, читал «Правду». Увидев ее, потянулся. Всячески демонстрировал безмятежность. Сказал:

– Погодка хорошая – а пойдем-ка мы с тобой погуляем? – Кто его знает, как догадался Пнин, что их беседа совсем не предназначается для посторонних и даже дружественных ушей, и хоть уверял, что никакой прослушки на квартире не организовано, но – вдруг?

Конспиративная квартира находилась в большом доме, неподалеку от Таганки, на берегу Москва-реки. Они вдвоем спустились на лифте, перешли улицу и по набережной неспешно зашагали в сторону центра. Ни дать ни взять парочка, пытающаяся урвать кусочек недозволенного счастья в рабочее время. А что? Он солидный, прекрасно одетый, в возрасте под сорок, а может, слегка за сорок. И она – молодая, но, видать, институт окончила, не слишком красивая, рослая, как кобылица, и лицом на лошадку слегка смахивает – сразу видно, карьеру через постельку делает. Впрочем, никто парочкой особо не интересовался – разве что матросня на проплывающей барже или шоферня на редко проезжающих по набережной грузовиках и такси.

Кудимова подробнейшим образом доложила полковнику о сегодняшней встрече. Некоторые моменты разговора повторила по его просьбе дважды, добиваясь как можно более точных формулировок. После того как она закончила, Пнин хмыкнул:

– Ишь ты, как всполошились штатники!

– А что, есть от чего? – серьезно и тихо спросила она.

– Ох, боюсь, что есть, Валерия Федоровна. Боюсь, что есть.

– И мы с Америкой сейчас, правда, сошлись – как два ковбоя с кольтами на пустынной улице?

– Хуже, Лерочка. Боюсь, что хуже. Я бы сказал: мы как два барана на узком мостике. Начнем бодаться – оба в пропасть полетим. И три четверти человечества рухнет туда с нами в придачу. Сейчас большая смелость нужна и большой разум: не бросаться друг на друга, а тихо-спокойно дать понемногу задний ход. Только я боюсь, только между нами, что у нашего Никиты Сергеича этого разума и смелости, чтобы сдать назад, может не хватить.

– И что же делать? – растерянно спросила Лера.

Полковник хмыкнул: «Заворачиваться в простыню и ползти на кладбище!» Ее лицо дрогнуло. Пнин ободряюще похлопал Кудимову по плечу: «Да пошутил я, пошутил! Выход всегда есть – а потом, глядишь, может, мы с тобой его как раз и нащупаем, а? Значит, говоришь, они Хруща нашего, кукурузника, мастером блефа считают? Что ж, правильно, поди, считают». Потом Александр Федосеевич увел разговор в сторону, спрашивал о здоровье маменьки, о том, как служба идет у папаши и Вилена. Исподволь, похоже, думал, прикидывал варианты. Насвистывал. А когда они, свернув с набережной, по проулкам в гору дошли до Верхней Радищевской, полковник наконец высказался. Звучал его спич непреклонно, будто он приказ отдавал – да ведь так оно, наверное, и было.

– В самое ближайшее время ты должна устроить встречу со своими друзьями. Можешь сделать так, чтобы и Вилен присутствовал, можешь одна. Как удобней, так и действуй. Прежде всего я имею в виду Иноземцевых, Владислава и Галину. Их присутствие обязательно. Но можешь и других своих друзей, с ракетной техникой связанных, пригласить. Что там Флоринский, к примеру?

Она даже не удивилась осведомленности Пнина, который, оказывается, знал, что она была знакома с Флоринским. Проговорила:

– Он погиб два года тому назад.

– Ах, да. А Рыжов Радий? Он ведь болтун, кажется?

– Он далеко, на Камчатке служит.

– Жаль, жаль. Ну, придумай еще кого-нибудь, не зря ведь в МАИ училась.

– Хорошо – я приглашу. И что? Расспрашивать у них, сколько в СССР межконтинентальных ракет?

– Тш! Тш! И слов таких не произноси! Ради бога – не надо их ни о чем расспрашивать! Просто – посидите, выпьете, в фанты поиграете, в бутылочку. Потанцуете – даже рок-н‑ролл можно.

– И – что?

– И разойдетесь по домам спать.

– А дальше?

– А дальше: утро вечера мудренее.

И тут полковник заторопился, тем паче они почти дошли до станции «Таганская-кольцевая» (а радиальных тогда и не было). По-хулигански, однако незаметно шлепнул Леру пониже спины, шепнул «До связи» – и исчез в эскалаторном подземелье.

* * *

Кудимовой потребовалось настоящие чудеса словесной эквилибристики демонстрировать. Подлинные подвиги дипломатии, чтобы залучить-таки к себе Иноземцевых, да еще в полном составе, Владика и Галину вместе. Она давно смекнула, что ее друзья – люди порядочные и совестливые, и поэтому решила проэксплуатировать товарищеский долг, к отдаче которого, что ни говори, большинство советских граждан было предрасположено.

Лера позвонила Владиславу – у того, чудо из чудес в тогдашней Москве, в съемной квартире на Лосинке имелся домашний телефон. Попросила: приезжай, пожалуйста, в субботу вечером, после работы, надо помочь с мамой, по лестнице ее спустить, на дачу перевезти, там на второй этаж поднять. Тот, как узнал, что требуется его подмога, – сразу встрепенулся, как боевой конь, согласился. Только Кудимова попросила еще: «И ты обязательно, обязательно Галю с собой захвати. Ее моя мамочка особенно любит, без нее и не поедет никуда», – вранье, конечно, чистой воды, но чего не сделаешь, выполняя приказ.

– Да Галя так занята, – попытался отбояриться Иноземцев, – может, она и увольнительную не получит.

– А ты ей скажи от моего имени: мол, Лера говорит, что у тебя перед ней (передо мной то есть) должок имеется. Вот пусть приедет и отработает. Прямо так и скажи.

– А какой должок-то? – спросил не посвященный ни во что Владислав.

– Она знает, какой. Ты только ей от моего имени напомни.

Оставалось лишь бедненькую мамочку представить несколько более тяжелой больной, чем она есть на самом деле. Но для этого требовалось пошептаться предварительно с Виленом и папашей. Впрочем, с обоими своими главными мужчинами она договориться всегда сумеет.

Вот и получилось: в ближайшую субботу, вечером, четверо молодых людей перевозили «истосковавшуюся по воздуху» Ариадну Степановну в Барвиху. Там затащили ее на второй этаж дачи, выпили по рюмке, дождались, когда прибудет Федор Кузьмич, и отбыли на виленовском «Москвиче» назад, на Кутузовский. А уж из квартиры Лера никуда гостей не отпустила. Пили водку, чачу и сухое грузинское; слушали, сквозь вой глушилок, радио «Свобода» в папашином кабинете; судачили, будет ли война.

Владик уверял, что будет: «Наш Никита если удила закусит, так не остановится, пока весь мир в могилу не сведет». Он предлагал Гале срочно взять отпуск, прихватить Юрочку и уехать – хоть к его маме в Энск, хоть к ее, в Воронежскую область. Она не соглашалась и уверяла, что и самому Хрущеву и его коллегам по Президиуму ЦК тоже хочется жить, и поэтому они отступят. Вилен поддерживал Галину. Лера тоже соглашалась с ними, но говорила: «А вдруг кто-нибудь возьмет и запустит ракету или направит бомбу – не выдержат нервы или случайно?» – «Что ты, – успокаивал ее Иноземцев, – чего-чего, а случайностей при запуске быть не может».

И это был единственный момент, когда за весь день произносилось слово «ракета». Кудимова точно выполнила задание Пнина: с Иноземцевыми повстречалась, но никаких секретных данных выведать у них даже не пыталась.

* * *

Так как полковник просил докладывать по делу незамедлительно, утром воскресенья, едва она проводила страдающих от похмелья друзей, набрала связной номер:

– Гастроном?

– Вы ошиблись.

– Это «и‑двадцать один-десять-три»?

– Ошиблись, говорю я вам.

Она вызвала начальника на конспиративную квартиру на сегодня, воскресенье, двадцать первого октября, на три часа дня.

И снова тот прибыл раньше ее и опять предложил погулять. Они вновь вышли на набережную.

– Мы встречались с Иноземцевыми… – промолвила она.

Пнин кивнул: «Я знаю».

Девушка взвилась:

– Вы следите за мной?

– Помилуй, какая там слежка! Все и так видно, как на ладони. Ну, как, поговорили?

– Ты же сам запретил мне с ними о чем-то разговаривать!

– И правильно.

– И зачем мы тогда, спрашивается, с ними встречались? Столько хлопот!

– А ты представь, – терпеливо ответил полковник, – вдруг за тобой следят и с того берега – тоже? Всегда нужно иметь обоснование, откуда ты получила ту или иную информацию.

– Какую еще информацию?

– А вот эту. – И Александр Федосеевич незаметно положил ей в карман плаща бумажку. – Ты сейчас вернешься домой, зашифруешь ее, затем положишь в свой тайник, а потом подашь сигнал, что появилась срочная информация. Ясно? Только безо всякой отсебятины, я тебя прошу. Переписывай и шифруй все слово в слово.

* * *

Дома на Кутузовском Лера выгнала Вилена гулять, а сама зашифровала послание для американской разведки. Удивительно – с тех пор минуло более пятидесяти лет, а она помнила сообщение слово в слово:


САПФИР – ЦЕНТРУ. В связи с особо важным заданием я провела неформальную встречу с источниками, которые являются сотрудниками ведущего ракетного ОКБ‑1 и неоднократно бывали на секретных советских полигонах Тюратам и Плесецк.



Источники оценивают количество советских межконтинентальных баллистических ракет следующим образом. На полигоне Тюратам (Кзыл-Ординская область) имеется одна стартовая позиция для запуска МБР
[13]
типа Р‑7 (или Р‑7 А), одна позиция для МБР типа Р‑9 и одна или две площадки для МБР типа Р‑16. На полигоне Плесецк в Архангельской области имеются четыре старта для Р‑7 А и два – для Р‑16. В ракетной дивизии в Нижнем Тагиле поставлены на боевое дежурство не более девяти ракет Р‑16, которые в данный момент приведены в состояние полной боевой готовности. Другими позициями СССР в настоящий момент НЕ РАСПОЛАГАЕТ. Все упомянутые ракеты – наземного базирования. Время подготовки пуска изделий Р‑7, Р‑7 А и Р‑9 не превышает три-четыре часа. Время подготовки ракет Р‑16 из состояния полной боевой готовности не менее тридцати минут.


С этим коротким текстом Лера поступила, как велел Пнин: зашифровала текст, положила его в тайник вблизи от Старо-Можайской дороги и оставила в условленном месте сигнал: «Имеется срочная посылка».

Спустя неделю она получила по радио шифровку из ЦРУ: «Мы благодарим вас за оперативное и точное выполнение нашего поручения. Вы по-настоящему послужили делу мира и разрядке международной напряженности. Ваш банковский счет увеличился на пятьдесят тысяч долларов США. Вы будете представлены к правительственной награде США».

Когда Лера отправляла послание церэушникам, она не сомневалась, что это умелая деза. Не может быть, чтобы Советский Союз располагал настолько малым количеством межконтинентальных ракет! Всего-то несколько стартовых столов, да и боеготовность очень низкая. Вот только непонятно почему, в то время как Хрущев, наоборот, изо всех сил надувает щеки, его контрразведка запускает дезу о том, что мы настолько слабы?

Лера пару раз потом переспрашивала полковника – разумеется, на свежем воздухе, где вероятность прослушки была минимальной: «Почему мы запулили именно такую дезинформацию?» – а он только посмеивался и говорил, что так надо.

Впоследствии, много позже, когда в перестройку стали открываться архивы, Лера принялась изучать вопрос и поняла, что полковник в шифровке для американцев передал ей (и им) чистую правду. Ровно столько, сколько она сообщила «штатникам», имелось тогда в СССР межконтинентальных ракет. Вот только зачем понадобилось Пнину сливать американцам правду?




Вашингтон, округ Колумбия, США.



Добрынин Анатолий Федорович


В шестьдесят втором году не существовало еще «красного телефона», чтобы руководитель СССР снял трубку и поговорил напрямую с президентом США. Договариваться между собой, даже когда напряжение нарастало до немыслимой величины, лидерам приходилось через посредников – тех людей, которым они могли полностью доверять. С советской стороны одним из подобных доверенных лиц стал посол СССР в США Анатолий Добрынин. На момент карибского ракетного кризиса ему исполнилось сорок два, он работал в системе министерства иностранных дел с конца войны, однако на должность посла в Америке заступил только в начале года. Интересы Соединенных Штатов в этих абсолютно секретных и не афишировавшихся в тот момент переговорах отстаивал Роберт Кеннеди – младший брат действующего тогда президента Джона Фицджеральда Кеннеди и генеральный прокурор страны. Роберту в то время исполнилось тридцать пять лет. Встречались они строго один на один, в посольстве СССР или, чаще, в здании министерства юстиции США (которое возглавлял младший Кеннеди). Машина посла подъезжала к неприметной двери в громадном здании минюста на Пеньсильвания-авеню, и Добрынин, никем не замеченный и не узнанный, исчезал внутри билдинга.

Кабинет Роберта, как впоследствии вспоминал посол, в те дни пребывал в беспорядке. На диване валялся плед. Создавалось впечатление, что младший Кеннеди здесь, на рабочем месте, и спал. Впрочем, американские средства массовой информации сообщали, что в эти дни в конце октября шестьдесят второго свет почти непрерывно горит и в Кремле. Вся Америка тогда пребывала в панике и шоке. Войны – а значит, удара русских ядерных ракет – ожидали со дня на день.

Одну из встреч с советским послом американский министр юстиции – генеральный прокурор начал со следующего: «Господин посол, позвольте мне быть с вами совершенно откровенным. Я знаю своего брата, которому волей американцев доверено сейчас кресло в Белом доме. И я знаю американские традиции, нормы и правила. Поэтому хочу заявить вам со всей откровенностью: мой брат-президент не хочет войны между нами. Это самое худшее, что только можно представить. Для любого американского президента – и Джона, разумеется, в том числе – война была бы кошмаром. Но еще большим кошмаром для него явилась бы война на американской территории, война, в которой гибли бы мирные американские граждане. Поэтому должен заявить вам со всей определенностью: президент никогда и ни за что не потерпит на территории Кубы ракеты с ядерными боеголовками, нацеленными на Америку. Никогда и ни за что! И если премьер Хрущев не примет решения о том, что эти ракеты следует оттуда вывести, президент, как бы ему этого ни хотелось, примет решение об их физическом уничтожении. Это обсуждению не подлежит. Ни один американский руководитель, и мой брат в том числе, не потерпит ядерных ракет враждебной державы на расстоянии ста миль от Америки. Никогда и ни за что!»

– Но если мы представим себе, – осторожно сказал Добрынин, – что Советский Союз не выведет с Кубы ракеты средней и промежуточной дальности – тогда это значит – война?

– Да, война.

– Но вы ведь говорили, что для мистера президента это станет наихудшим кошмаром.

– Да – потому что будут гибнуть люди, в том числе американские военнослужащие. Но это будет война не на нашей территории.

– Однако война, которую Америка развяжет в отношении Кубы – и наших военных, находящихся на Кубе, – неминуемо приведет к тому, что начнутся боевые действия между советскими войсками и войсками США и НАТО по всему фронту. И на Кубе, и в Европе.

– Да! И в то же время – пусть это звучит цинично – это будет не наша война. Она будет идти где-то там, далеко. Там расположены ваши основные ракеты и ядерные бомбы. И гибнуть ТАМ будут русские, немцы, англичане, французы, поляки – в том числе, да, увы, мирные граждане. А американцы пострадают в меньшей степени.

– Термоядерная война непременно затронет и ваш континент.

– Буду откровенен. До того, как вы развернете ракеты на Кубе – а вы их пока НЕ развернули, только доставили туда, – масштабы ваших ударов по Америке будут весьма ограниченны. Поэтому, повторюсь еще раз – мириться с ракетами на так называемом Острове свободы мы не будем, даже если на кону стоит война. И счет идет на часы. Наш президент не даст вам их там развернуть. Если не выведете – он начнет вторжение на Кубу. И это значит – война.

Добрынин, конечно, не знал, что не далее как сегодня его собеседник вместе с братом-президентом Джоном Кеннеди, а также министром обороны и ситуативной группой анализировали, какие возможности имеются у Советов, чтобы достичь со своими ядерными бомбами и водородными боеголовками американской территории. Они в Белом доме были вооружены всей возможной шпионской информацией – снимками с разведывательных спутников, с самолетов «У‑два», данными радиоперехватов и агентурной разведки – в том числе сообщениями нового, чрезвычайно важного агента в Москве под кодовым именем «Сапфир». Данные всех видов разведки совпадали: советские дальние бомбардировщики будут сбиты или уничтожены на аэродромах, немногочисленные ракеты русских наземного базирования будут также разрушены первой волной ракетной атаки американцев. Но для того, чтобы не рисковать людьми, в особенности мирными жителями США, атаковать американцам следует немедленно и по всему фронту, нацеливаясь и на ракеты на Кубе, и по базам и аэродромам в СССР. После этого Советский Союз превратится в дымящийся ад.

– Поэтому я прошу вас, господин посол, – чуть не умоляюще промолвил Роберт, – уговорите премьера Хрущева отступиться. Убедите его. Пусть примет решение о выводе ракет с Кубы. Взамен мы согласны дать обещание никогда не вторгаться на территорию этой страны или пытаться переменить там режим. Я вам обещаю: ни брат, ни последующие американские президенты не станут пытаться воевать против Кастро. И еще один момент – насколько я понимаю, очень важный для господина премьера Хрущева. Мы выведем свои ракеты из Турции. Только просим вас не делать последнее решение предметом широкой гласности – мы имеем обязательства перед союзниками по НАТО, знаете ли. Но я твердо вам обещаю: до конца года ядерных ракет в Турции не станет. Пожалуйста, господин посол, передайте все, что я вам сказал, мистеру Хрущеву незамедлительно.




Москва.



Хрущев Никита Сергеевич


По тому, что рассказал ему из Вашингтона по закрытой линии посол Дубинин, по его встревоженному тону председатель Совета министров СССР понял: американцы не отступятся. Они даже готовы на третью мировую войну, лишь бы ракет на Кубе не стало. Ну, и прекрасно, товарищи и господа, прекрасно! Пойдем им в этом вопросе навстречу. Да, давайте выведем ракеты с Острова свободы – но скажите, разве, поступив так, мы проиграем? Мы заставили дрожать и нервничать саму великую (в кавычках) Америку – это главное. Заставили с нами по-настоящему считаться! А какую военную операцию провели, а? Пятьдесят тысяч человек перебросить на другой конец света и сто двадцать ядерных боеголовок – и так, что до самого последнего момента никто не узнал! И потом – ракеты из Турции «штатники» и впрямь выведут, не обманут! Никто теперь не будет нам грозить с того берега Черного моря! Можем жить, гулять и работать спокойно – на Кубани, Дону, в Крыму и Донбассе! Вдобавок мы военную угрозу отвели от братского, свободолюбивого народа Кубы, от этих замечательных барбудас, бородачей, во главе с Кастро и его верным Че. Разве это не прекрасно, товарищи?! Можно считать, что советский народ под руководством коммунистической партии добился очередной, внушительной, эпохальной победы! Пусть об этом нельзя трубить на всех перекрестках – все-таки имели место сверхсекретная операция, наши увертки в ООН, шантаж, с нашей стороны, второй великой державы, Америки, и прочее – но кубинскую эпопею Советский Союз твердо может записать себе в плюс.




Полигон Тюратам (космодром Байконур).



Галя


Для Гали все лето прошло в тренировках. Их, шесть космонавток, возили в Феодосию. Там прыгали: и днем, и ночью, и на воду, и с задержкой раскрытия. И это был восторг, конечно. Ради этого даже стоило пойти служить в армию. Единственное, она очень скучала по маленькому Юрочке. Так хотелось его – крохотного, теплого – обнять, прижать к себе, и так жалко было, что он от нее настолько далеко. И еще требовалось постоянное внимание, особенно после травмы, – чтоб не брякнуться на асфальт или при прыжках в море не отстегнуть парашют раньше времени. А самым серьезным испытанием для всех девочек стали прыжки на воду в скафандрах, вместе с лодками и НАЗом – носимым аварийным запасом. Пока ни один из четырех слетавших советских космонавтов при приземлении в воду не угодил – это потому, что все полеты проходили в штатном режиме и посадка совершалась плюс-минус в заданном районе. А если спускаемый аппарат вдруг собьется с курса и придется приводняться в океан? Все-таки воды, морей и океанов на планете Земля гораздо больше, чем суши.

Прыжки в скафандрах в море, конечно, оказались жесточайшим испытанием. Требовалось на глаз определить в конце полета, сколько метров осталось до воды. Вовремя отцепить парашют. А потом, бултыхаясь в воде в раздутом скафандре, попытаться влезть в лодку. Мужики-то подобное упражнение с трудом проделывали – а девчонкам совсем туго приходилось. Никитин, руководитель прыжков, и подбадривал, и уговаривал, а порой просто за руку втаскивал в надувное суденышко.

Спина и копчик у Гали, конечно, побаливали, особенно после прыжков, но как-то неостро – а может, она просто притерпелась. А Жанна подвернула ногу, и ее увезли в госпиталь. И жалко было подругу, конечно, но и подленький червячок точил: может, одной конкуренткой на полет стало меньше?

В конце августа, после того как вернулись на Землю Андриян и Паша, космонавток повезли на полигон. Видимо, во время экспедиции «звездных братьев» девушек отправлять туда не захотели – слишком высокое напряжение там царило, не хотело начальство, чтобы и они болтались под ногами. А тут вроде и повод есть, и интересно все поглядеть, но надсада совсем не та: теперь планировались запуски автоматической станции на Венеру. Ну, Венера – интересно, конечно, ново, необычно. Если все получится – обеспечен громовой голос Левитана: «…запущен исследовательский корабль в направлении планеты Венера! Очередное достижение технического гения советского народа, свидетельство преимуществ нашего образа жизни!» Но если даже что с ракетой случится – ничего особо страшного. Полетит в сторону Утренней звезды в другой раз.

Циклопические сооружения Тюратама произвели на Галю, как и на остальных девочек, огромное впечатление. И грела душу мысль, что они, шесть молодых советских девчонок, оказались среди немногих избранных и допущенных. Их водили в МИК, показывали станцию «Венера», и как ее стыкают с ракетой, и как вывозят потом на старт. А в остальном жизнь была прежняя, полувоенная: утром подъем, затем зарядка, построение. И по площадкам они ходили в гимнастерках с погонами младших лейтенантов.

С наблюдательного пункта в паре километров – там построили специальную трибуну – они смотрели, как ракета ушла со старта, – было страшно и радостно. И внутри у каждой теплилось: может, в следующий раз лететь придется мне?

От полноты чувств Галя при всех продекламировала: «На далекой звезде Венере солнце пламенней и золотистей, на Венере, ах, на Венере, у деревьев синие листья!» Стоявшие рядом с ними на трибуне военные (много генералов, в глазах блестит от звезд) и важные гражданские слегка покосились в сторону столь восторженной и поэтической младшей лейтенантши, однако ничего не сказали. А от стоящей рядом Жанны (ее тоже взяли, несмотря на опухшую ногу, на полигон) Иноземцева получила незаметный, но внушительный пинок.

– Ты чего? – спросила Галя шепотом.

Жанна (как и она, учительница по образованию) прошипела в ухо:

– Ты кого цитируешь при всех?! Это ведь Гумилев! Он белогвардеец, его в двадцать первом году расстреляли!

– Правда? – удивилась Иноземцева. – А я не знала. – Хотя все она прекрасно знала – просто захотелось похулиганить.

Ближе к вечеру Провотворов (он, разумеется, тоже отправился с ними, ходил всюду, руководил и опекал) вызвал Галину к себе. Он проживал, за неимением более важных персон, в так называемом «маршальском домике», где ночевали перед стартом все ребята, уходившие в полет. В домике царила блаженнейшая прохлада – недавно там установили кондиционеры, едва ли не первые в здешней пустыне. С тех пор как Галя послала его (если выражаться грубо, но точно) во время приема в Кремле, генерал ни разу с ней даже не заговаривал. Она тоже первой не начинала, держала фасон.

Иван Петрович хмуро пригласил садиться – ни дать ни взять строгий начальник (или даже, скорее, военачальник), вызвавший к себе нерадивую подчиненную. Начал издалека и миролюбиво:

– У тебя, Галина, с прочими кандидатками в космонавтки какие отношения?

– Какие? Нормальные. Товарищеские. Даже можно сказать, дружеские. Теплые.

– А вот ты знаешь, например, что они порой допускают нарушения режима труда и отдыха космонавта?

Она вылупилась:

– Что вы, Иван Петрович, имеете в виду?

– Покуривают девчата. Выпивают.

Но Галя, хоть, бывало, и сама сигаретку с другими могла высмолить, и пивка с устатку дернуть, сделала круглые глаза: