— Нет. Ты сказал, что он умер от сердечного приступа.

— Правильно.

— Может быть, так оно и было, но причиной приступа стало падение с лестницы. Проходя мимо этой лестницы, я услышала его нечеловеческий вопль и поняла. Разве ты не знал?

— Конечно, знал, и тебе об этом рассказывал. Одна из старых сплетниц поведала мне что-то в этом роде. Но все это только слухи. Я наверняка тебе говорил.

— Теперь это уже не важно, но ты ничего такого не говорил. Джордж, ты должен рассказывать мне все подробности, сколь бы незначительны они ни были. Об этом эпизоде ты мне не рассказал.

— Ну, может, и забыл. Бывает, что некоторые вещи упускаешь из виду.

— Семейный врач, видимо, постарался замять эту историю. Скорее всего, старик был пьян в стельку и, споткнувшись, скатился вниз по лестнице. Подобный скандал недопустим. Вот в чем состоит одна из ее причин личного характера, хоть она ни разу о ней и не упомянула. Семейство Рейнбердов, честь и доброе имя семьи. Нет, наша дама никуда не денется.

Соприкасаясь с ней своим телом, Джордж почувствовал охватившую ее внезапную дрожь.

— В чем дело, любимая?

— Сеанс был одним из тех, особых. Не понимаю, почему Генри со мной это делает. Он ведь знает, что мне это не нравится. Не люблю, когда после сеанса не могу ничего вспомнить.

— Ну, после общения с Генри тебе, может, и нечего вспомнить, — усмехнулся Джордж. — Но после общения со мной все обстоит совсем по-другому.

Он протянул руку и начал медленно поглаживать ее разнеженную левую грудь. Довольно долго она принимала его ласки молча и безмятежно, но потом почувствовала растущее в нем возбуждение и, когда он пододвинулся ближе, игриво спросила:

— Опять ты за свое?

— Почему нет, любовь моя? — проурчал Джордж, прильнув к ее щеке. — На этот раз обещаю жемчужное пламя с пурпурными блестками и надеюсь, что от зависти и бессилия Генри обгрызет себе ногти.



Буш был очень честолюбивым человеком, но при этом отнюдь не отличался оптимизмом. Он не надеялся случайно обнаружить что-то такое, что помогло бы ему продвинуть дело Торговца. Он делал ставку только на тщательное расследование имеющихся в его распоряжении фактов. Однако обстоятельства складывались так, что без известной доли оптимизма можно было впасть в меланхолию и безысходность. Именно в таком состоянии он теперь находился. На основе замеров времени он проштудировал карту местности, но в итоге вынужден был признать, что его выводы вполне могли оказаться ошибочными. По сути дела, он сам бы высмеял своего подчиненного, если бы тот представил ему подобный отчет.

Буш сидел за столом в своем кабинете и наблюдал через окно, как по парку прогуливались люди, наслаждаясь обеденным перерывом, а на озере резвились водоплавающие птицы. Чувство безысходности напрочь лишило его аппетита, который и раньше нельзя было назвать хорошим.

На развернутой перед ним карте Великобритании карандашом был выделен прямоугольник. Левый верхний угол прямоугольника находился к западу от Кардиффа, в Уэльсе, а правый верхний угол — в Вулидже, к востоку от Лондона. Из этих точек опускались перпендикуляры: на запад через Тивертон, а на востоке через Кроуборо. Выделенная площадь охватывала практически всю южную часть Англии, включая Лондон! С раздражением он посмотрел на карту. Где-то в этом месте (хотя он вряд ли мог бы за это поручиться) преступник прятал двоих похищенных, им членов парламента. На склоне этого холма мог стоять тот самый дом — возможно, построенный из известняка (что немного ограничивало поиск такими местами, как Мендип и Котсуолд, впрочем, известняк широко использовался в строительстве и за пределами мест разработок), дом, в котором пользовались мягкой водой. Вода может быть мягкой от природы, но не исключено, что в доме был опреснитель. И в подвал этого дома либо ветром, либо на подошве обуви было занесено перо птицы. Зная основательность и скрупулезность Торговца, можно было допустить, что перо принадлежало домашней птице, но настолько же вероятно было и то, что птица для этих мест не совсем обычна. Да и вообще перо могло вылететь из подушки или матраца. По сути дела, перед Бушем возвышался громадный стог сена, в котором следовало отыскать крохотную иголку. Не далее как через час ему предстоит вести совещание с руководством Скотланд-Ярда, которое даже в нормальной обстановке не жаловало никого из их департамента, хоть и строго придерживалось установки на сотрудничество. Предстояло просить… требовать, чтобы на все полицейские участки был распространен запрос обо всех домах, более или менее подходящих под описание. Сердце сжималось от одной мысли, какими взглядами, скептическими ухмылками и закатыванием глаз будет сопровождаться его речь. Кто-нибудь обязательно с издевкой напомнит о многочисленных барышнях с попугаями, пенсионерах с любимыми канарейками, герцогах, во владениях которых многочисленные пруды кишмя кишат декоративной птицей, о родовых поместьях в девственных заповедных парках и голубятнях на задних двориках городских кварталов. Идиотское положение. Но как ни крути, а этого не избежать. При одной мысли об этом внутри все сжималось от ярости. Дураком он никогда не был, но будет выглядеть именно так. Перед ним глухая стена. Так и подмывало снять трубку телефона и набрать номер Грэндисона, находящегося в Париже на конференции «Интерпола», чтобы просить его отменить совещание в Скотланд-Ярде. Но он знал, что скажет Грэндисон, сразу разгадав истинную причину его просьбы. «Если у тебя нет другой информации, то придется дать им то, что есть. Если при этом будешь выглядеть глупо, то придется с этим смириться. Но только настоящий глупец откажется действовать». Лишь после этого он смягчит тон и, чувствуя явную растерянность собеседника, в качестве утешения скажет что-нибудь вроде: «Маленький желудь вырастает великим дубом».

Две девицы с ногами амазонок, чуть прикрытыми от колючего мартовского ветра мини-юбками, не спеша прогуливались под его окном в сопровождении увязавшегося за ними парня в джинсах и потрепанной кожаной куртке, на которую спадали его длинные прямые волосы. Их вид окончательно вывел Буша из себя. Бесстыжие никчемные людишки… наглые и смехотворные. И тут ему вспомнилась дурацкая маска, в которой приходил Торговец. На этот счет Скотланд-Ярд поиздевался вволю. Проклятый мистер Торговец наверняка знал, что такие маски можно приобрести в десятках магазинов Лондона, не говоря уж о магазинах в других районах юга Англии.

Он встал, подошел к высокому шкафчику в конце комнаты и налил вина. По привычке он налил ровно столько, сколько наливал всегда, но потом почти бессознательно удвоил порцию.

Глава 4

Занимаясь составлением отчета о пристрастиях читающей публики Чилболтона во время своего последнего вояжа в это местечко, Джордж откопал поистине золотой самородок в человеческом обличье. Ее звали миссис Грэдидж, и была она древней особой с внешностью Мафусаила, хотя давала себе не более шестидесяти девяти лет… Совершенно седая, с приплюснутым носом и проницательным взглядом, она была крайне словоохотлива и любила почитать прессу. В ее ежедневном рационе была «Дейли Миррор», по воскресеньям она прочитывала «Ньюс оф зе Уорлд» и еще еженедельник под названием «Сэтердей Титбитс». Пикантные новости, подобные тем, что печатались в еженедельнике, и были усладой старости миссис Грэдидж. Ничто не ускользало от ее внимания: ни зашторенное окно в дневное время, ни первые признаки беременности у какой-нибудь деревенской девушки, ни малейший ветерок скандала или сплетни, ни тень чьей-либо кровной обиды, ни просроченный кем-либо взнос за купленный в рассрочку телевизор или автомобиль. При всем при этом она редко покидала свою хибару с соломенной крышей, где проводила дни, сидя в штопанном разноцветными лоскутами кресле, невидимая снаружи за широкой вазой с искусственными розами, которая с этой целью и стояла на окне. Это была отвратительная злонамеренная старуха, бесцеремонно и радостно копавшаяся в жизни других людей. Джордж ее очаровал, и, шлепая рыхлым ртом с плохо подогнанной вставной челюстью, она призналась ему, что в свое время любила приударить за парнями, и вовсе не безуспешно, что в деревне можно еще отыскать несколько типов, которые теперь подло обходят ее своим вниманием даже днем, забыв, что когда-то их распирало от желания поскорей остаться наедине с ней в сарае. Джордж с трудом сумел удержать подступившую тошноту и умудрился разыграть очарованного принца, что в итоге и принесло ему желанную награду.

Ее давно почивший супруг (и, как представлялось Джорджу, почивший во благо себе) работал егерем в поместье Рейнбердов. Миссис Грэдидж периодически подрабатывала там же: сначала на кухне, а потом разнорабочей. То, что ей не удавалось узнать самой, она узнавала от своего мужа. Классовое неравенство так же естественно побуждало ее подслушивать у двери и подсматривать, что написано в лежащем на столе письме, как ее мужа — приблизиться на расстояние слышимости к группе джентльменов на охотничьем привале или, стоя в своем потрепанном защитного цвета плаще и бриджах где-нибудь в гуще деревьев или на лесной прогалине, украдкой наблюдать, как схожа тактика любовного ухаживания и совокупления у людей и животных.

От миссис Грэдидж Джордж узнал о том, как вел себя Шолто со служанками, гостьями дома и почтенными деревенскими матронами. Шолто никогда не настаивал на своих droits de seigneur,[2] частенько эти права ему даровались добровольно. При этом он ежедневно пил с завидной выносливостью, начиная с половины одиннадцатого утра до глубокой ночи. (Поджаривая тост на кухне, Джордж попытался воспроизвести в памяти свой разговор с миссис Грэдидж, и ему показалось, что он не мог не рассказать Бланш о падении пьяного старика Шолто с лестницы. Впрочем, все может быть… Во всяком случае, он действительно собирался это сделать. Возможно, просто упустил в общей массе всего, что он ей наговорил. Бог свидетель, какая старая гнусная стерва эта миссис Грэдидж. Очень хотелось верить, что ему не придется возвращаться к ней по новому заданию Бланш).

Самая богатая жила, которую ему удалось разработать при содействии миссис Грэдидж, относилась к истории с Хэриет, младшей сестрой мисс Рейнберд. Богатое воображение Джорджа без труда дополнило возникавшие пробелы в рассказе миссис Грэдидж о событиях тех лет.

Обе сестры были миловидными и даже привлекательными, но тогда как миниатюрная, смахивающая на пташку Грейс Рейнберд отличалась своенравием и чувством собственного достоинства, Хэриет, высокая и довольно неуклюжая дама, страдала от почти патологической застенчивости и неуверенности в себе. К тому времени, когда Хэриет перешагнула свой тридцатилетний рубеж (миссис Грэдидж прекрасно ориентировалась в датах и помнила даже отдельные дни, прожитые много лет назад), уже сложилось общественное мнение, что ни одна из сестер не выйдет замуж. С присущей ей бесцеремонностью Грейс отмела всех своих ухажеров, даже тех, кто ей нравился, догадываясь или внушая себе, что их по большей части привлекают ее деньги. Что касается Хэриет, то ее застенчивость и неуверенность стояли непреодолимым барьером на пути к романтическому приключению. В тех редких случаях, когда на горизонте появлялся какой-нибудь воздыхатель, движимый то чувством, а то интересом к приданому, тут же вмешивался Шолто, и под холодным потоком его неудовольствий зарождающаяся связь неизменно прерывалась. Делал он это, стремясь удержать при себе двух работоспособных женщин, которые поддерживали в доме порядок и с готовностью окружили его всем необходимым для пьянок и любовных похождений. Шолто был эгоистичным деспотом, только внешне сохранявшим одно грубое подобие доброжелательности.

Однако за три года до второй мировой войны у Шолто прихватило почки, и он угодил на три недели в больницу. Тогда-то природа-мать и сыграла одну из своих злых шуток. Грейс и Хэриет посетили благотворительный вечер в соседнем военном гарнизоне без традиционного присмотра со стороны Шолто. Грейс повеселилась в меру, а Хэриет вскружил голову подвыпивший молодой ирландский офицер-танкист. Она приняла лишнего и, захмелев, постепенно почувствовала себя свободной и целиком отдалась развлечениям. В итоге тот самый офицер соблазнил ее на заднем сиденье своей машины, пока Грейс танцевала с Полом Джоунсом. Хэриет была на седьмом небе от нового для нее удовольствия, но не доверилась Грейс и последующие три недели кряду встречалась со своим возлюбленным в лесочке на берегу реки. Сестра ни о чем не подозревала, чего нельзя сказать о Грэдидже, чутье которого за двести ярдов подсказывало, что рядом занимаются любовью. За день до того, как Шолто выписался из больницы, подразделение, в котором служил тот офицер, было отправлено на Ближний Восток. Хэриет больше никогда не видела возлюбленного и не получила от него ни одной весточки. Грейс она оставила в неведении, но когда ей самой стало ясно, что приключение не прошло бесследно, она рассказала обо всем Шолто. Реакция последнего была однозначной — удостоверившись, что Грейс не было дома, он начал рвать и метать, а потом быстренько отправил Хэриет надолго в гости к своему закадычному дружку в Нортумберленд. Там она благополучно родила и выхаживала ребенка в течение двух дней. Потом ребенка у нее забрали навсегда, не сказав, где и у кого он будет воспитываться.

Лишь много лет спустя Хэриет раскрыла свою тайну Грейс. К тому времени ирландский офицер уже погиб в танковом сражении под Тобруком.

Все это рассказала Джорджу миссис Грэдидж, а он передал Бланш. С особым злорадством миссис Грэдидж подчеркнула, что, несмотря на всю скрытность Шолто и мисс Грейс Рейнберд, эта тайна давно вышла за пределы дома.

В заключение миссис Грэдидж намекнула, что для внимательного слушателя у нее еще найдется что рассказать. И вовсе не потому, что она любила делиться сплетнями и скандальными историями. Иногда, например, Хэриет и ее любовник находили убежище в старом рыбацком шалаше, где Грэдидж держал солому. Туда же с этой целью заглядывали и многие другие. Миссис Грэдидж готова рассказать, кто. Но Джордж не мог все это выдержать и буквально удрал в «Аббатскую Митру», где заглушил неприятное ощущение во рту только после трех порций виски.

Вспоминая об этом за чашечкой кофе и тостом с джемом, Джордж подумал о Хэриет. Она ведь давно умерла, а он зачем-то роется в ее жизни, ищет факты для Бланш. Ему опять стало противно. Звезды что-то напутали. Подобная судьба и работа наверняка были предназначены кому-то другому. Тому, кто мог подхихикивать таким, как миссис Грэдидж, получая от этого удовольствий. Какой-то идиот там, наверху, перепутал карточки в картотеке, и в результате на его долю выпала эта мерзкая обязанность. Если бы у него было право выбора, то уж он бы нашел работу более романтическую и достойную… Например, он бы не отказался от роли того ирландского офицера-танкиста, конечно, за исключением финала со смертью храбрых. Еще не дурно было бы побывать в облике секретного агента, изощренного, тонкого ценителя иностранных красоток, старинного фарфора и нэцке, или все равно чего. В своем воображении он, рискуя жизнью, спасал томящихся в неволе красавиц, принимая от них впоследствии соответствующую благодарность, спешил на помощь сирым и слабым, боролся с тиранией и изобличал подлость.

Он взглянул туда, где притих Альберт на своей подстилке, и возмущенно воскликнул:

— Какого черта ты там делаешь?

Альберт жевал утреннюю «Дейли Мейл», которую принес незадолго до этого.

Джордж отобрал у него газету, встряхнул ее несколько раз и неожиданно принял решение. Ему необходимо изменить свою жизнь. У него есть все: и способности, и приятная внешность, и здравый ум, и даже что-то вроде цельности характера. К дьяволу все эти бездарные виляния из стороны в сторону! Его воротит от людей типа миссис Грэдидж. В какой-то мере даже Бланш вызывала у него чувство неловкости. Для него оставалось загадкой: то ли она стопроцентный жулик, то ли просто спятила от всех этих психических штучек. В любом случае он не намерен — теперь уже больше не намерен — дурачить почтенных дам и вытряхивать из них чеки ради какой-то идиотской идеи наподобие строительства храма Астродель. Что возомнила о себе Бланш? Что она — дочь царя Соломона? А этот мерзкий Генри! Где она могла его подцепить? Скорее всего, прочитала о нем в какой-нибудь книжонке вроде «Детской энциклопедии по истории железных дорог в Англии». Нет, хватит, он и так достаточно для нее сделал. Он не против, чтобы между ними сохранились дружеские отношения, но что касается ее поручений, то с него довольно. Он непременно поедет в Солсбери, зайдет в кафедральный собор и в святых стенах обдумает, как построить свою дальнейшую жизнь. Да, лучшего места не придумаешь. Потом он в одиночку отобедает в «Красном льве», а дома расскажет о своем решении Бланш. Может быть, ему удастся и ее увлечь идеей о смене образа жизни…

— Начиная с сегодняшнего дня все в этом доме будет по-другому, — заявил он Альберту.

В ответ Альберт довел поседевшими бровями и помахал хвостом.



В то самое время, когда Джордж за завтраком планировал, как он начнет новую жизнь, мисс Рейнберд тоже села за стол, чувствуя полное отсутствие аппетита. Она совсем не отдохнула после на редкость беспокойной ночи. Во сне ее снова посетила Хэриет и была очень настойчивой. Странно было то, что иногда сестра являлась молодой, а иногда уже в преклонном возрасте. От этих перемен во сне мисс Рейнберд все время смущалась и путалась. Неизменной, однако, оставалась просьба, с которой обращалась Хэриет: «Найди моего мальчика. Найди его и верни в семью. Он Рейнберд!» Часто при словах: «Он Рейнберд!» — ее интонация приобретала зловещую окраску.

Прошедшая ночь была ужасна. Хэриет скулила и металась, как плохая актриса в дешевой драме. Еще чего придумала — найти ее мальчика! Чтобы он вернулся в Рид-Корт и после ее смерти получил все в наследство… Десять к одному, что если он и найдется, то окажется абсолютно неприемлемой личностью. Хуже всего, что если он будет принят в ее доме, то вся история станет достоянием длинных языков в округе. Конечно же она не настолько глупа, чтобы не подозревать о том, что кое-кто мог догадываться о случившемся. Хэриет поступила очень неразумно. Не потому, что влюбилась — если это действительно была любовь, а не просто физическое влечение, — но потому, что вела себя как какая-нибудь глупая деревенская девчонка. Какая недопустимая неосторожность с ее стороны — найти убежище в том рыбацком шалаше! И еще, почему она не застраховала себя от… Да и любой более или менее приличный мужчина принял бы необходимые в этом случае меры предосторожности. Каким же может быть сын такого человека? Только негодяем. Постой-ка… Кажется, это не очень справедливо. Совсем не обязательно заявлять о себе, если он найдется. Сначала можно, не вызывая подозрений, понаблюдать за ним, и если выяснится, что он на самом деле ни на что не годен, то всю историю можно спокойно предать забвению. Хотя можно, наверно, еще сделать какой-нибудь анонимный подарок, чтобы ублажить и успокоить Хэриет.

Опомнившись, мисс Рейнберд внезапно поймала себя на том, что думала о Хэриет так, будто та была жива и представляла силу, с которой нельзя не считаться. Вот это поистине странно.

Она прикурила первую из четырех сигарет, которые составляли ее дневную норму, и постепенно прониклась мыслью, что она очень одинока. На целом свете у нее не было ни одного настоящего друга. Знакомых было предостаточно. Глупые женщины наподобие Иды Куксон, разумные мужчины вроде ее врача, адвоката и биржевого маклера. Ни одного друга. Какое-то время она намеренно удерживала в себе эту мысль, обдумывая ее со всех сторон и пытаясь определить свое отношение к ней. В конце концов она решилась. Она вызвала Ситона и, когда он пришел, сказала:

— Приготовьте машину, Ситон. Через полчаса я выезжаю в Солсбери.



Буш завтракал у себя дома: стакан неподслащенного виноградного сока, несладкие кукурузные хлопья с молоком и в завершение — импортное яблоко, по вкусу напоминавшее сдобренную дешевым одеколоном вату, одолеть которое удалось только наполовину. Настроение было мерзкое, и теперь, укрывшись от посторонних глаз, он с удовольствием дал волю чувствам. Он медленно поднял оставшуюся половину яблока и запустил ею через всю кухню, размазав по дверце холодильника.

Облегчения не наступило — воспоминание о вчерашнем совещании в Скотланд-Ярде все еще отзывалось саднящей раной. Над ним издевались — учтиво, но с плохо скрытым злорадством — помощник комиссара полиции, два его заместителя и два начальника управлений. Парень из департамента Грэндисона — умник Буш со всеми остальными шельмами, негласно угнездившимися поверх них на служебной лестнице, просил, как выразился кто-то слащавым голосом, «найти где-то в южной части Англии постельный матрац, из которого выпало перышко и неизвестно куда подевалось»! Были и другие, еще более неприятные и обоснованные замечания. Впервые с тех пор, как он поступил на службу к Грэндисону, его выставили дураком. Все знали, что он шел на это сознательно, и так же страстно, как ненавидели департамент, извлекали из этой ситуации максимальное удовольствие. Когда же он заявил, что, несмотря на очевидную скудность и незначительность имеющихся у следствия нитей, никому не удастся, ввиду особой важности дела, самоустраниться и умыть руки, какой-то шутник ехидно поинтересовался: «Какой водой, жесткой или мягкой?»

Воспоминание об этом конкретном эпизоде вновь вызвало в нем ярость. Не важно, что им придется делать все от них зависящее, чтобы выполнить его инструкции. Выбора у них не было. Важно, что каждый из них ни секунды не сомневался в безнадежности операции. Они пребывали наверху блаженства. Он согрел и осветил для них отвратительный, промозглый мартовский вечер.

Буш прошел в гостиную и сел за стол. Ощущение безысходности терзало его душу. Он написал жене письмо, выдержанное в холодных официальных тонах, в котором отказывался предоставить ей какие-либо основания для развода и уж тем более подавать на нее в суд по тем фактам, которые она может предоставить сама. Если она не согласна теперь же вернуться к нему, то пусть терпит положенные пять лет раздельной жизни, чтобы получить развод и снова выйти Замуж. Пусть вкусит сполна, думалось ему. Он вовсе не хотел, чтобы она вернулась, но привлекала возможность того, что ее приятель не удержится при ней без супружеских уз и ей придется помучиться в одиночестве, прежде чем найдется замена.

Сидя за столом, он запечатал письмо в конверт и начал машинально его рассматривать. Где-то сейчас Торговец готовил свое третье похищение, спокойно, со знанием дела и с уверенностью в успехе, которому мог бы позавидовать любой. А он, Буш, бессилен что-либо сделать. Утром в конторе его будут ждать донесения о гольф-клубах. Предстоит их тщательно изучить и проанализировать, хотя надежды на эту информацию он возлагал самые скромные.



Перед поездкой в Солсбери мисс Рейнберд позвонила мадам Бланш, чтобы выяснить, сможет ли она ее приняты Дом, где жила Бланш, находился в тихом респектабельном районе на небольшой возвышенности в северо-западной части города. Располагался дом на окраине, и из окон верхнего этажа можно было видеть просторы полей вплоть до заросшего зеленью холма с руинами Олд-Сарум и чуть заметной долины реки Эйвон. С левой стороны, в отдалении, над хаосом жилых строений заточенным карандашом торчал шпиль кафедрального собора. По вечерам на макушке шпиля зажигался красный предупредительный свет для самолетов.

Мисс Рейнберд расположилась в гостиной. Ей представлялось, что обстановка в доме мадам Бланш будет под стать ее ярким, кричащим одеждам. Даже сейчас, в одиннадцать часов утра, хозяйка облачилась в длинное фиолетовое платье с глубоким декольте, перехваченное по талии красной шелковой шалью. Жемчужные бусы плотно облегали шею, а рыжая копна волос, на этот раз распущенная по плечам (мисс Рейнберд отметила, что волосы отличались естественной красотой и, видимо, хорошо ухоженны), придавала ей какой-то задорный, моложавый вид. Комната, тем не менее, была обставлена со вкусом и в полутонах. На стене висели две очень приличные акварели с видами старого Солсбери.

Бланш сидела и слушала мисс Рейнберд, в поведении и манерах которой произошли разительные перемены. Ничего удивительного для нее в этом не было. Это она наблюдала много раз и у многих других своих подопечных. Мисс Рейнберд откровенно рассказала о своих снах, о Хэриет, а затем перешла к истории о любовной связи сестры и о том, какие действия предпринял Шолто. Бланш искренне пожалела Хэриет, хоть той уже и не было в живых. Она ясно представила себе происшедшее много лет назад. Долгие годы заточения, и вдруг появляется молоденький офицер и пробуждает чувства, овладевает душой. Шолто выглядел подонком в этой истории.

— Сейчас я понимаю, что мои сны стали результатом угрызений совести, — говорила мисс Рейнберд. — Сыну Хэриет, если, конечно, он жив, уже, должно быть, за тридцать. Что еще более важно, он — Рейнберд. И наконец, самое главное — он мой ближайший родственник. Все, что имею я, должно перейти к нему. Если честно, мадам Бланш, то я с большим трудом пришла к этому решению. Я имею в виду не то, что придется оставить все ему в наследство, а то, что его следует отыскать и привезти в Рид-Корт. Объяснения о его происхождении и пересуды в округе о подробностях романа бедняжки Хэриет неизбежны, все это мне очень неприятно.

— Вам просто не хотелось нарушать спокойное течение устроенной жизни, и это совершенно естественно, — понимающе сказала Бланш, кивая головой. — Но теперь ваша совесть требует, чтобы вы, несмотря ни на что, исполнили свой долг?

— Да, за этим я и пришла сюда.

— А вы не думали о том, что моя помощь может не потребоваться? Достаточно нанять частного детектива, который бы его нашел.

— Естественно, об этой возможности я тоже думала. Имеются две причины, не позволяющие мне обратиться к детективу. Во-первых, каким бы осторожным ни был этот детектив, ему все равно придется наводить справки, причем и в деревне тоже. Я не настолько глупа, чтобы не сообразить, что некоторые жители деревни могут обо всем догадаться. Людям вовсе не обязательно знать что-то наверняка. Они просто наблюдают, прикидывают что к чему и делают выводы. Меня совсем не радует, что моим друзьям и знакомым станет известно о предпринятых мною поисках родственника. Но в любом случае, даже если бы я сумела преодолеть свое нежелание огласки, остается еще одна, гораздо более серьезная проблема. После смерти Шолто я просмотрела всю его частную корреспонденцию и прочие бумаги в надежде найти хоть какой-то намек на то, какую судьбу он уготовил ребенку.

— Вам не удалось ничего найти?

— Ничего… Если и были какие-то документы, то он их уничтожил. Мой брат был очень трудным и эксцентричным человеком, отличавшимся чрезмерной заботой о добром имени семьи. Он поставил себе целью вычеркнуть ребенка из жизни Хэриет и восстановить статус-кво в Рид-Корте. Само собой разумеется, он так и не простил Хэриет.

— Уже простил, я в этом уверена, — улыбнулась Бланш. — Вы когда-нибудь разговаривали с ним об этом деле?

— Нет… Пожалуй, нет. Как-то раз я попыталась заговорить, но он быстро дал Понять, что не скажет ни слова.

— А ваши друзья в Нортумберленде? Они что-нибудь знают?

— В живых осталась только одна моя приятельница. Недавно я туда ездила и пыталась расспросить ее, но она ничего не смогла мне рассказать. Хэриет поступила в местную больницу как замужняя женщина. Через два дня после рождения ребенка его забрал оттуда Шолто с какой-то няней. Так поступать с Хэриет было крайне жестоко, но Шолто это сделал. Сама же она была не способна ему прекословить. Это было не в характере Хэриет. Так вот, как же могу я надеяться на частного детектива, если в этом деле нет даже мало-мальски достойной внимания зацепки, с которой можно начать следствие… Во всяком случае…

— Во всяком случае, в реальном, физическом смысле… — подхватила Бланш. — Именно поэтому вы пришли сюда, чтобы все это мне рассказать, ведь правда, мисс Рейнберд?

— Честно говоря, да.

— И тем не менее вы все еще не верите в то, что я смогу вам помочь?

— Откуда мне знать? — ответила мисс Рейнберд после некоторых колебаний. — Мне, естественно, очень непросто преодолеть сложившиеся за долгие годы представления о жизни. Однако если все будет происходить в строгой тайне, то я готова попробовать. Я хочу рискнуть. — Внезапно она улыбнулась. — Мне не доставляют удовольствия еженощные посещения и стенания Хэриет, мадам Бланш. Я люблю крепко спать по ночам. Если ребенок — теперь уже мужчина — найдется, то я согласна исполнить по отношению к нему свой долг. Опять же если это окажется приемлемым.

— Ну что же. — Бланш встала. — Тогда, пожалуй, нам лучше всего начать? Посмотрим, что по этому поводу скажет Генри.

Заметив удивление на лице мисс Рейнберд, Бланш доверительно дотронулась до ее плеча и сказала:

— Вам придется привыкнуть к моему отношению к этим вещам, мисс Рейнберд. Они составляют часть моей жизни. Вам мой дар может показаться сверхъестественным, странным и даже страшным. И тем не менее в нем нет ничего необычного. Каждый живущий в этом мире способен переступить порог своего тела и заглянуть в иную жизнь. Но деле немногие могут это сделать, потому что для этого нужна вера и преданность. Для меня Генри не менее реален, чем вы, сидящая рядом со мной. Я обращаюсь с ним точно так же, как и с другими людьми, — мы с ним смеемся, шутим, спорим. Сейчас мы просто поболтаем и узнаем, что он обо всем этом думает. Он уже довольно давно присутствует при нашей беседе.

— Откуда вам это может быть известно! — едва сдерживаясь, чтобы не осмотреть комнату, воскликнула мисс Рейнберд.

Улыбнувшись, Бланш изящным жестом смахнула пышную прядь волос с плеча.

— Я его чувствую, мисс Рейнберд, — весело заявила она. — Ну, пожалуйста, не смотрите на меня с таким удивлением. Ведь если бы вы сидели с завязанными глазами и ватой в ушах, а в комнату зашла женщина, от которой сильно пахнет духами, то вы непременно узнали бы о ее присутствии. Иногда Генри выдает себя волнением эфира, иногда я безошибочна определяю его ауру, а иногда я узнаю его по запаху. Это запах поросших вереском болот с резким привкусом костра — запах вернувшегося из странствий мужчины.

Бланш подошла к окну и, задернув внутренние полупрозрачные занавески, сказала:

— Я зашториваю окно потому, что комната хорошо просматривается из дома на другой стороне улицы. Нам не требуется темнота, но обстановка во время сеанса должна быть интимной. В один прекрасный день… когда у меня будет достаточно денег, я построю подобающий дом, где воцарятся духовность и милосердие. Мне больше нравится думать о нем, как о храме… храме соединения, в котором наш мир осенят любовь, свет и успокоение, ниспосланные миром потусторонним.

— Вы поистине замечательная женщина, мадам Бланш! — вырвалось у мисс Рейнберд.

В полутемной комнате было видно, как Бланш отрицательно покачала головой.

— Нет. Это вы — замечательная женщина, мисс Рейнберд. Я… ничем не примечательна, просто пользуюсь теми дарами, которыми наградил меня Бог. Вы, да и все люди, обладаете такими же способностями, что и я, но по какой-то причине не хотите замечать их, храните к черному дню на дне рождественского мешка, отдавая предпочтение другим, на первый взгляд, более привлекательным дарам. А теперь давайте повторим то, что делали в прошлый раз. Сядьте поудобнее, расслабьтесь, и мы послушаем, что нам скажет старина Генри. Надеюсь, сегодня он не будет в таком же поэтическом настроении, как тогда.

Мисс Рейнберд устроилась в кресле и расслабилась. На этот раз, отметила она для себя, расслабиться удалось по-настоящему. Она сделала выбор и приняла решение. Намерения отступать не было. Здравый смысл конечно же остался при ней, но она ощущала какую-то силу и понимание со стороны мадам Бланш, которых никогда не встречала ни у кого. Ее привлекала возможность хоть ненадолго отказаться от полного самоконтроля и отдаться воле другого человека.

Она наблюдала, как мадам Бланш закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Какое-то время ее пальцы медленно перебирали жемчужные бусы на шее, затем руки вдруг упали на красный шелковый пояс платья. Дышала она глубоко, с каждым вздохом плечи и грудь высоко вздымались. Постепенно дыхание ее выровнялось, стало почти незаметным. Мышцы лица расслабились настолько, что приоткрылся рот, и мисс Рейнберд могла видеть внутреннюю влажную часть губ сидящей перед ней женщины. Сейчас она более походила на восковую фигуру.

— Генри? — неожиданно громко прорезал тишину голос мадам Бланш. Последовала продолжительная пауза, потом она заговорила снова, резко, почти сердито:

— Генри, ну что ты со мной делаешь! Рядом со мной тот, кто ищет твоей помощи, и ты прекрасно знаешь, кто это.

Вновь наступившее молчание вскоре было прервано обрывками диалога, который мадам Бланш повела с кем-то невидимым.

— Да, да. Я вижу… Но почему не словами? Словами было бы намного лучше… Да, я понимаю. Им нужно время, чтобы подготовиться… Преодолеть многие трудности… Да, я ясно вижу. Молодая женщина и мужчина на берегу реки. У женщины светлые волосы и на голове… шляпа… соломенная шляпа. Мужчина одет в форму…

Прошло некоторое время, прежде чем она заговорила опять, быстро и оживленно.

— Да, вижу мальчика… Боже мой, Генри, он весь… в грязи. Такой же, как и все мальчишки. А что это у него там, на запястье, Генри?.. Нет, на руке у него что-то есть. Я не могу рассмотреть, что именно… Послушай, Генри, все это похоже на то, как будто я просматриваю чужой семейный альбом без всяких разъяснений. И потом… я не все картинки вижу достаточно четко. Ну, вот теперь лучше. Это мне нравится. Женщина с ребенком на руках. Она выглядит счастливой, и ребенок улыбается. Разве это Хэриет? Не очень похожа… Да, я так и подумала, что это не она. У Хэриет были светлые волосы… — У нее вырвался вздох недовольства. — Почему ты сегодня такой, Генри? Ну, пожалуйста, мисс Рейнберд хочет знать, что случилось с ребенком. Где его можно найти? Тебе стоит только привести их сюда… спросить… НО почему нет?.. Если не можешь, так и скажи, тогда я оставлю тебя в покое. Если они и не могут сейчас прийти, то тебе наверняка что-то известно о них… Скажи мне, он счастлив?.. Да, счастлив. Это уже кое-что. Он женат? — Внезапно она замолчала, потом продолжала почти сердито: — Ну хорошо, я это понимаю. История не нова и уже происходила со многими другими. Мог бы сказать об этом и пораньше вместо того, чтобы показывать все эти картинки… Да, конечно, она постарается понять… Да, да… да-а… — голос мадам Бланш постепенно затих на ленивой распевно-сонной ноте.

Мисс Рейнберд внимательно наблюдала, как она обмякла в кресле и задышала размеренно, будто во сне. Затем глаза ее медленно открылись. Как бы очнувшись ото сна, мадам Бланш встряхнулась и окончательно пришла в себя.

— Простите, — широко улыбнувшись, сказала Бланш, — иногда бывает и так. Сегодня я застала Генри в один из его плохих дней. — Она встала и подошла к столику. — Не знаю, как вы, мисс Рейнберд, а я бы чего-нибудь выпила. Вы не против?

Мисс Рейнберд кивнула головой и, не спуская глаз с рук Бланш, наливавшей в бокалы херес, задумчиво сказала:

— Я не совсем понимаю, что произошло?

— Все очень просто, — заявила Бланш, протягивая ей бокал с вином. — Примерно то же самое, что плохая телефонная связь. Генри всегда относится к таким неудачам с пониманием и принимает вину на себя. Но я знаю, что все дело во мне.

— На этот раз вы все помните?

— Да. Да, помню.

— Может, тогда попытаетесь объяснить?

— Попытаюсь, конечно, но должна сказать сразу, что иногда новичкам это кажется невероятным. Самое главное состоит в том… Как это лучше определить? Понимаете, люди там не имеют какого-то конечного состояния. Их жизнь полностью подчинена законам динамики. Они постоянно и непрерывно совершенствуются. Проходит очень много времени, прежде чем к ним приходит понимание Великой Тайны. У них большие, но не безграничные возможности. По крайней мере, эти возможности возникают не сразу. В результате многие люди с научным складом ума, или просто настроенные скептически, удивляются, что принимаемые оттуда сообщения не дают нам исчерпывающих ответов на вопросы о жизни после смерти. А объясняется это тем, что большинство ушедших еще не успели обрести достаточных знаний. Большая часть людей здесь, на земле, не смогут объяснить, как работает телевидение или, например, радарная связь. То же самое можно сказать и о них. К тому же усопшие не менее нас подвержены влиянию настроений и атмосферных воздействий. По этой причине, сегодня контакт не получился. Ваши брат и сестра привыкли видеть вас в Рид-Корте. Обнаружив, что вы находитесь в каком-то другом месте, они удалились. Мне кажется, будет лучше, если впоследствии мы продолжим встречи у вас дома.

— Хорошо, если вы считаете, что это действительно поможет.

— Да, я так считаю. Все, что смог сегодня добыть Генри, это несколько фотографий из семейного альбома, да еще выяснил, что ребенок Хэриет, теперь уже мужчина, живет счастливо.

— Почему тогда эта непутевая Хэриет не скажет, где его можно найти? — раздраженно спросила мисс Рейнберд.

— Позвольте, позвольте, так говорить не очень справедливо, — рассмеялась Бланш. — Я же вам говорила, что они не всемогущи. Некоторые вещи они действительно знают, но очень многое им предстоит выяснить самим. Случается и так, что Генри не передает всего, что им известно.

— Это еще почему?

— Странно слышать от вас этот вопрос. Вы бы дали ребенку награду до того, как он справится с вашим заданием? Не хотелось бы вас обижать, но я почувствовала, что у Генри еще остались относительно вас какие-то сомнения. Возможно, он улавливает ваши колебания. Может быть, он не уверен в вашей искренности. Не исключено, что то же самое чувствуют Хэриет и Шолто. Хэриет ничем не сможет помочь вам, если между вами останется стена недоверия. Даже учитывая то, что она ждет помощи.

— Все это мне представляется слишком сложным и нелогичным.

— Мы имеем дело с другим миром.

Мисс Рейнберд вынуждена была признать силу последнего аргумента, хоть и не могла отделаться от неприятного чувства, что мадам Бланш ведет с ней очень тонкую и умелую торговлю. Ощущение это было бы еще более сильным, если бы не одна прозвучавшая во время сеанса подробность.

— Вы помните тот эпизод, когда вы видели мальчика? — спросила она.

— Да, прекрасно помню. Он был неряшливо одет и запачкан грязью, как многие мальчишки после дня, проведенного на улице.

— Вы сказали, что у него на руке или на запястье что-то было. Вы не могли бы описать это поточнее?

— Нет, не могу. Видение было очень смазанным.

— Это было большим или маленьким?

— Довольно большим. Сначала мне показалось, что это ракетка для игры в настольный теннис.

Мисс Рейнберд договорилась с Бланш, что позвонит ей через несколько дней и известит о своем решении относительно дальнейших встреч в Рид-Корте. Но уже на обратной дороге, уютно устроившись в роскошном «Роллс-Ройсе», она утратила последние сомнения. Конечно, она хочет продолжать сеансы. Мисс Рейнберд постаралась скрыть от мадам Бланш, что описание мальчика произвело на нее сильное впечатление. Она представила себе Хэриет, прогуливающуюся со своим офицером по берегу реки, и из памяти всплыла одна мелкая деталь. Когда Хэриет пересказывала свою злополучную любовную историю, она упомянула о том, что тот ирландский офицер был страстным любителем соколиной охоты и во время одного из своих визитов принес показать вытренированную им пустельгу. Они вместе тогда ходили к шалашу и охотились на скворцов. Не исключено, что страсть отца перешла к сыну. Теперь мисс Рейнберд была почти уверена, что на руке у мальчика сидела какая-нибудь птица типа ястреба. Пока мадам Бланш описывала мальчика, она ясно представила себе эту картину: растрепанный школьник с ястребом на руке. Как всё это необычно!

Глава 5

Вечер шел на убыль. Солнце на подходе к горизонту уныло таращилось с запада из-за густой гряды облаков. В морозном воздухе Шубридж мог видеть вдалеке холодно-серый отблеск моря и торчащую из воды покрытую зеленью макушку Стип-Хольма. Еще ближе к горизонту в полутьме угадывались очертания Флэт-Хольма. Пройдет час, и в устье реки Северн зажгутся сигнальные огни. А еще через два часа ему нужно будет отправляться обратно в школу после проведенного дома уик-энда. Ему больше нравилось находиться дома, но мысль о возвращении в школу не беспокоила. Он привык принимать как должное все, что ему приходилось делать, независимо от того, нравилось ему это или нет.

Мартин легко шагал по крутым склонам известняковых холмов. Повсюду его сопровождал красный сеттер, а на руке, защищенной перчаткой, восседал укрытый колпаком сокол. Под ногами хрустела общипанная овцами подмерзшая трава, и в такт шагам легонько била в бок старая холстяная сумка. Его глаза ловили любое движение, любое изменение света; слух выделял любой звук поверх низких завываний северо-восточного ветра. Ему нравилось быть с собакой и соколом. В основном потому, что это любил его отец. Никогда они с отцом не обсуждали свое общее пристрастие, они понимали друг друга без слов. Быть наедине с самим собой, быть самим собой.

На вершине ветер усилился, бил прямо ему в лицо и ворошил дымчато-серые перья на крыльях сокола. Далеко внизу, в долине, виднелись петляющие дороги, деревни и фермерские усадьбы, оттеняемые тусклыми отблесками озер Блэгдон и Чу-Вэлей. Мартин часто ходил с отцом на эти озера ловить выращиваемую в них форель. Это было увлекательно, но ему больше нравилось рыбачить в маленьких быстрых горных речках Уэльса. На полдороге вниз стояла небольшая буковая роща, и у него еще оставалось достаточно времени, чтобы прочесать ее верхнюю окраину перед тем, как отправиться домой. Он остановился в пятидесяти метрах от рощи, свободной рукой и зубами освободил тесьму на колпаке сокола и пустил его влет. Своих птиц Мартин приручал и обучал собственным методом, в отличие от отца с его пуританскими взглядами.

Сокол рассек воздух низко над землей, затем пошел на подъем, в направлении верхней части ближайшего к нему дерева, быстро взмахивая короткими крыльями. Лишь только сокол занял место на дереве, как нетерпеливо заскулила собака. Мартин успокоил ее, дотронувшись рукой до влажного носа. Ему чужды были правила, установленные другими людьми. Нужно ко всякому делу искать собственный подход. Пусть его птицы терялись, унесенные сильным порывом ветра, но они никогда не носили пут, которыми могли зацепиться за столб или провода. Они улетали на свободу.

Он вошел в рощу, даже не посмотрев в сторону сокола. Сокол последует за ним, перемахивая с вершины на вершину и возвещая о себе звоном колокольчика. Мартин пустил собаку вперед — обшарить кусты, подлесок и заиндевелые участки желтой травы с заплатами сухой крапивы, где скрытыми россыпями лежали упавшие с буков плоды.

Ярдов через пятнадцать собака подняла кролика, и мальчик крикнул: «Хуу-хааа». Крикнул он не затем, чтобы натравить сокола, без того настороженно следившего за окружающим, а просто потому, что ему это нравилось. Сокол тем временем уже обогнал Мартина. Петляя между деревьями, сокол прицелился и нырнул сверху на кролика, слившись с ним в одном длинном полете, в котором перемешались перья с клочьями шерсти.

Мальчик позвал к себе собаку, и они вместе отправились к месту схватки. Когда они подошли, кролик уже был наполовину задушен. Мартин посадил сокола на руку и наградил его кусочком мяса, затем поднял кролика за задние ноги и прикончил, с размаху ударив о гладкий ствол соседнего дерева. Убрав добычу в отделение для дичи своей холщовой сумки, он снова пустил сокола и пошел вперед в сопровождении собаки.

Так они прошли наискосок через рощу вниз по склону, по дороге взяли еще одного истощенного после зимы кролика, упустили лесного голубя, с завидной резвостью сорвавшегося из травы, где он кормился орехами бука, и, наконец, спугнули из зарослей остролиста сороку, которая была задушена после яростной короткой схватки.

Час спустя, одетый в школьную форму, он прощался у машины с отцом. Обычно родители вместе отвозили его в школу, находившуюся в пятидесяти милях от дома. Но сегодня только мачеха поехала с ним, у отца было много работы. Отец, прощаясь, пошутил насчет его возвращения в клетку. Мартин улыбнулся: отец единственный человек в мире, которого он безумно любил. Мартин сел на переднее сиденье машины, сеттер удобно устроился на заднем. Мачеха включила радио, а Мартин, откинувшись на спинку сиденья, размышлял о своих хорьках. Надо будет подыскать им новое место, какую-нибудь ферму, учителя запретили держать зверьков в пансионе. А после учебного года он привезет их домой и попробует провести совместную охоту соколов и хорьков.

Эдвард Шубридж проводил взглядом отъезжающую машину и вернулся в дом. Закрыв входную дверь, он пересек большой холл и, пройдя через деревянную дверцу, спустился по каменной лестнице вниз, где находилась его студия.

Это была большая комната с киноэкраном во всю стену и длинной низкой скамьей напротив нее. У других стен студии стояли книжные полки и шкафы, за одним из которых находилась потайная дверь в подвал.

Шубридж сел и включил проектор. Минут пятнадцать он смотрел любительскую пленку, иногда останавливая ее на каком-нибудь кадре и делая пометки в блокноте. Фильм был снят с заднего сиденья автомобиля; частично съемка велась с довольно близкого расстояния, но в основном — при помощи длиннофокусных объективов. В кадре был пожилой человек лет шестидесяти пяти, приятный, с властными манерами, интеллигентной наружности.

Пленка кончилась. Шубридж развернул на столе мелкомасштабную карту местности, сверху наложил лист прозрачной бумаги и стал не торопясь переносить дороги, которые вели к интересующему его месту. Целиком углубившись в работу, он оставался настороже и чутко ко всему прислушивался, готовый в любой момент зафиксировать незнакомые звуки и быстро отреагировать на них. Хотя ему было далеко за тридцать, любой ровесник мог позавидовать этому голубоглазому, подтянутому блондину — он без труда пробегал дистанцию в двадцать миль вокруг соседних холмов. Он специально развил в себе нечувствительность к боли, повинуясь лишь командам собственного рассудка. В жизни он был привязан только к сыну и второй жене. Смерть первой, когда их малышу шел четвертый год, стала для него освобождением.

Через две недели он сделает последний шаг к полной независимости от этого мира. И ничто не остановит его на этом пути — даже если понадобится отнять у кого-то жизнь, придется пойти на это. Самый опасный из всех живых существ — умный, жестокий мечтатель, возжелавший достичь для себя рая на земле. Если бы его назвали сумасшедшим, он бы не стал отрицать, но добавил бы, что скорее согласится жить по законам собственного безумия, чем по нормам так называемого цивилизованного общества.

За последние пять лет десять человек являлись одновременно членами двух гольф-клубов — Тивертонского и Кроуборо. Четверо из них — женщины.

За этот же период шестьдесят восемь человек играли в обоих клубах в качестве гостей, из них двадцать восемь женщин.

В гольф-клубах имелись адреса членов. Что касается гостей, то чаще всего напротив их фамилии в книге записей значился город или название того гольф-клуба, где они были постоянными членами.

Буш передал полученную информацию Сэнгвилу. Тот должен организовать поиск и сбор данных обо всех этих людях — как членах, так и гостях обоих клубов. Буш понимал: дело растянется на несколько недель, поэтому распорядился представлять ему ежедневные отчеты о ходе расследования.



Джордж сидел за обедом в баре «Красный лев». Настроение у него было прекрасное. Все утро он провел, прогуливаясь в окрестностях собора и размышляя о своей будущей жизни.

Он решил открыть собственное дело. Эта идея пришла ему в голову возле могилы сэра Джона де Монтакьюта, участника битвы при Креси, скончавшегося в 1390 году. Время не пощадило памятник благородному воину: меч сломан, а у льва, на которого опирается рыцарь, пропал хвост. «Ничто не в силах противостоять запустению», — подумалось Джорджу.

И тут его осенило. В округе ежегодно строятся сотни новых частных домов. А возле каждого дома должен быть сад, который приходится разбивать на неосвоенном участке. Он станет садовником, будет помогать тем домовладельцам, которые слишком заняты или чересчур ленивы, чтобы начинать самим с нуля. Для этого ему понадобится автофургон, инструмент и крепкий помощник. Потом можно будет расширить дело: нанять еще людей, купить пару автофургонов… А для начала придется попотеть вместе с помощником. Что же, это неплохо: можно избавиться от брюшка и привести себя в хорошую форму.

Сидя в баре, Джордж сделал расчеты на клочке бумаги: чтобы начать, достаточно пяти сотен фунтов. Автофургон и инструмент не обязательно должны быть новыми — можно купить и подержанные. Зарплату себе платить не надо, пока можно пожить и на свою скромную ренту. Итак, нужны пять сотен. Можно продать акции — это две сотни. Остается еще три. Где же их взять? Наверняка поможет Бланш, ей это ничего не стоит. Хотя кто ее знает, иногда она ведет себя довольно странно в денежных делах. Если она откажет, то найдутся другие. На обратной стороне листа он начал составлять список друзей, которые могли бы дать в долг. Написав пять имен, он подумал и вычеркнул четверых. Потом еще немного подумал и зачеркнул последнего. Пятерку, может, и дадут, но три сотни вряд ли. Ничуть не расстроившись, он купил пару сосисок, вернулся к машине и дал их Альберту. Сев за руль, он поехал к Бланш, единственному человеку, на которого можно рассчитывать. А может, стоит подождать, когда она появится у него сама и будет в хорошем настроении?.. Нет, лучше решить это дело сразу. К тому же наступила весна, лучшее время для начала садового бизнеса.

Он весело насвистывал, прикидывая про себя, в какай цвет выкрасить автофургон.

Когда он добрался до дома Бланш, оказалось, что она занята с клиентами. Он прошел на кухню — решил поболтать с ее старушкой матерью, которая жила вместе с дочерью много лет. Именно из-за нее и еще для того, чтобы, как говорила Бланш, «не нарушить ауру дома», он никогда не оставался здесь ночевать. Но внутренне Джордж был уверен, что его не оставляют в доме, чтобы избежать пересудов соседей.

Будучи наполовину цыганкой, миссис Тайлер, несмотря на свой шестьдесят восемь лет, до сих пор тосковала по вольной кочевой жизни. Она угостила Джорджа кофе. А он, выпив его, положил на стол пятидесятипенсовую монету и протянул миссис Тайлер правую руку ладонью вверх. Это стало ритуалом во время их встреч на кухне. Джорджа всегда удивляло, как много таит для него будущее, если верить словам миссис Тайлер.

Его мысли сегодня были слишком заняты текущими делами, и он слушал ее предсказания вполуха. Отправится в путешествие, пересечет море и встретит темноволосого незнакомца, который даст ему плохой совет. Ему надо держаться подальше от лошадей, они принесут ему несчастье (вообще-то Джордж с детства не любил лошадей, и старуха об этом знала). Его ждет счастливая жизнь, у него будет много детей, но один из них умрет в раннем возрасте. Джордж закурил. Надо будет дать объявление в местные газеты и попросить своих приятелей сделать ему в округе что-то вроде устной рекламы. Завтра же он займется просмотром каталогов на механическое оборудование для работ в саду. Да, нужно еще договориться о поставке цветочной рассады и саженцев — разумеется, за вознаграждение. Тут его внимание привлекла одна фраза.

— Что вы сейчас сказали?

— Да ты добрую половину пропустил мимо ушей.

— Вовсе нет. Я бы не стал ни за что ни про что отдавать вам пол фунта. Что это вы сказали насчет какого-то дела?

— Я сказала, ты скоро начнешь какое-то новое, собственное дело.

— Разумеется, новое, если сейчас я ничем не занят. А что за дело?

— Похоже, будешь ходить по домам, много общаться с людьми.

— Не может быть! Что, начну налоги собирать или стану страховым агентом?

— И тебе надо держаться подальше от высоких сфер. Мне не нравится вот эта линия сердца.

— Что вы имеете в виду, прием у лорд-мэра или Эверест?

— Да будет тебе издеваться.

— Знаете, линии на моей руке точно такие, как на прошлой неделе. Почему вы мне этого тогда не сказали? А цветов на моей руке вы случайно не видите? Или хорошенького желтого автофургона?

Старуха бросила на него испепеляющий взгляд, отпустила его руку и положила монетку в карман. И потом, смотря ему прямо в глаза, сказала:

— Я вижу фургон. Но не светлый, а темный, почти черный. И ты сидишь в этом фургоне, хотя тебе этого очень не хочется.

Джордж засмеялся:

— Кто его знает, все может быть.

Тут он услышал стук входной двери: Бланш проводила своих клиентов. Джордж вышел из кухни и увидел ее в холле. Они пошли в гостиную. Он поцеловал ее, усадил в кресло и сказал:

— Прошу тебя, ты должна меня выслушать. Дорогая, я хочу переменить свою жизнь. И для этого мне нужно всего 500 фунтов. Разумеется, в долг. Верну с процентами. Сейчас я тебе обо всем расскажу.

Бланш сидела и терпеливо слушала, как Джордж во всех подробностях расписывал свой план. Ей нравился Джордж. А когда ему в голову приходила какая-нибудь очередная безумная идея, он нравился ей еще больше. Бланш видела, что в этом взрослом мужчине еще не умер мальчишка. В такие минуты она думала о нем с любовью, нежностью и жалела его, зная, что этим мечтам никогда не суждено сбыться. Бедный старина Джордж, наверное, он никогда не изменится. Внезапно у нее мелькнула мысль, что, если бы вышло с храмом Астродель, она могла бы выйти за него замуж. Впрочем, нет, она должна стать жрицей храма. А если рядом будет муж — вряд ли это возможно. Само собой, роман с ним можно не прерывать, но замужество исключено.

— Ну, что скажешь? — заканчивая свой монолог, спросил Джордж. — Я все подсчитал. С самого начала можно зарабатывать примерно 40–60 фунтов в месяц, и в самое ближайшее время окупить затраты на инструмент и рассчитаться с долгами. Подпиши чек, дорогая, и я приступаю к делу.

Он снова поцеловал ее, и она почувствовала легкий запах жареного лука. Наверняка обедал в «Красном льве» — если нужно найти Джорджа между двенадцатью и двумя часами, можно смело отправляться туда. Обдумывая предложение Джорджа, она заметила, как тень сомнения пробежала по его лицу: он явно боялся отказа. Волна нежности нахлынула на нее.

— Дай-ка мою сумочку.

Она вынула чековую книжку, взяла ручку, выписала чек и передала Джорджу.

Он посмотрел: пятьсот фунтов. Но, увы, чек не был подписан. Он внимательно посмотрел на нее, и Бланш стало неловко. Но у нее не было другого выхода. Она мечтала о храме Астродель, и помочь ей в этом деле мог только один человек — Джордж.

— Дорогой мой, я подарю тебе эти 500 фунтов, но перед этим ты должен оказать мне одну услугу. Только ты, и никто другой, подходишь мне.

Джордж, напустив на себя легкомысленно-игривый вид, заметил:

— Я рад, что устраиваю тебя, и тебе не надо искать никого другого.

— Джордж, я не это имела в виду. И потом, я просила тебя не вести подобные разговоры в этой комнате.

— Ну ладно, Бланш. Что тебе нужно?

— Я хочу, чтобы ты мне снова помог по делу мисс Рейнберд.

— Нет, нет. Только не это.

— Прошу тебя, Джордж, прояви христианское милосердие. Эта женщина несчастна, а мы поможем вернуть радость в ее жизнь.

— В первую очередь я хочу сделать радостной свою жизнь — заняться садовым бизнесом, красить заборы, сажать деревья, выкладывать каменные дорожки.

— Ну и на здоровье. Я думаю, это замечательная идея. Уверена, ты добьешься большого успеха. Но если ты хочешь получить пять сотен от меня, а вряд ли кто другой тебе их даст, тогда ты должен мне помочь.

Джордж не собирался сдаваться.

— Это противно моей природе, Бланш, — копаться в чужом грязном белье.

— Ты не прав. Это акт милосердия. Мисс Рейнберд уже за семьдесят, и я хочу, чтобы остаток дней своих она провела в мире и спокойствии.

— Не понимаю тебя, — рассердился Джордж. — Ты же сама все время твердишь, что там гораздо лучше… Просто тебе нужен храм… Астро… как его там? Ты лучше попроси своего сладкоречивого Генри, чтобы он пошевелил своей задницей и помог тебе.

Бланш вздохнула.

— Джордж, твоя аура сильно потемнела. Ты ведешь себя как несносный мальчишка, который хочет получить подарки до Рождества. — Она подошла к нему и чмокнула в щеку. — Будь умницей.

Джордж пожал плечами.

— Прости меня, Бланш. Но знаешь, меня тошнит от особ типа миссис Грэдидж.

— Меня тоже, Джордж. Это потерянные души. Но они могут быть полезны. Надо думать о том, что мы делаем благо для мисс Рейнберд. Да и займет у тебя это не так много времени — неделю, самое большее две. Тебе надо будет разыскать ее племянника, сына ее сестры Хэриет. Всего лишь узнать, где он живет. И потом, — она указала на чек, — ты получишь то, что хочешь. У тебя начнется новая жизнь, в которой ты сможешь подарить радость сотням людей. Идет?

Джордж помолчал. Потом неожиданно улыбнулся:

— Ты необыкновенная женщина, Бланш. Можешь уговорить кого угодно. Хорошо, я согласен.

— Спасибо, Джордж. — Она протянула руку и взяла чек.

— Эй, — воскликнул Джордж, — он мой!

— Конечно, но я подержу его у себя, чтобы у тебя не возникло искушения подделать мою подпись и получить по нему деньги.

— Да как ты можешь так думать… Хотя, если судить сейчас по цвету моей ауры, все может быть.



На следующее утро Джордж снова отправился к миссис Грэдидж. Для начала ему нужно было выдумать предлог, что он и сделал без особых затруднений. Чего-чего, а предлоги и отговорки он придумывал тысячи раз за свою жизнь. Он уже предупредил Бланш, что на сей раз работа могла потребовать расходов больших, чем обычно. Вчерашний разговор его слегка расстроил, поэтому он решил увеличить свой аванс на десять процентов. Можно купить и новый фургон вместо подержанного, он будет дольше служить.

Миссис Грэдидж удивилась, увидев Джорджа, но удивление тотчас улетучилось, лишь только он положил десятифунтовую купюру на журнальный столик. Заметив, как заблестели при виде денег ее глаза, он добавил:

— Я дам вам еще десять, если вы мне поможете. Но сами понимаете, все это должно остаться строго между нами.

— А какое это имеет отношение к газетам и журналам, молодой человек? — спросила миссис Грэдидж.

— Абсолютно никакого. Понимаете, в тот раз я хотел просто познакомиться с вами. На самом деле я — частный сыщик.

— Кто?

— Ну, что-то вроде детектива.

— Ах, вот оно что… Мне бы не хотелось во что-нибудь впутываться.

— Не волнуйтесь, у вас не будет никаких неприятностей. Скорее наоборот, миссис Грэдидж. А сейчас я бы с удовольствием выпил чашку чаю, а потом рассказал, зачем к вам пришел.

За тремя чашками хорошего крепкого чая он поведал ей душещипательную историю. По ходу рассказа он угощал ее сигаретами, отпускал комплименты, и она просто расцвела.

Итак, молодого офицера, отца ребенка мисс Хэриет, звали Миган (эту фамилию упомянула мисс Рейнберд в разговоре с Бланш). Джорджа наняла одна богатая ирландская семья с целью разыскать ребенка Мигана, теперь уже взрослого мужчину. Молодой Миган был тяжело ранен в бою. Перед смертью на исповеди он признался священнику, что соблазнил невинную девушку из хорошей семьи, которая родила от него сына. Его предсмертное желание — вернуть ребенка в родную семью. К сожалению, он тут же скончался, не успев назвать имя девушки.

— Несчастный молодой человек, — заметила миссис Грэдидж.

Джордж согласно кивнул.

— Многие годы семья безуспешно искала ребенка, затем поиски были прекращены. Но с прошлого года отца Мигана, очень пожилого человека, все сильнее стала терзать мысль, что предсмертное желание сына не выполнено.

— Да, католики относятся к этим вещам очень серьезно, — сказала миссис Грэдидж.

Джордж объяснил, что его фирму попросили начать поиски еще раз. И им повезло. Удалось разыскать сослуживца Мигана, который знал о его связи с Хэриет.

Старик был вне себя от гнева, узнав о том, что Шолто Рейнберд сделал с его внуком, поэтому решил не иметь никаких дел с Рейнбердами и разыскать мальчика (наследника большого состояния и крупного поместья в Ирландии, между прочим) самостоятельно.

Миссис Грэдидж вздохнула:

— Вот так история. Восхитительно! Умирающий старик хочет прижать к груди единственного внука.

Джордж согласился. Действительно, история получилась что надо — он неплохо постарался для этой старой курицы. И теперь он хочет, чтобы миссис Грэдидж рассказала все, что она знает, не упуская ни малейшей подробности. Ведь она может помочь в таком благородном деле! Разумеется, если им повезет, старику сообщат о ее помощи, а тот непременно отблагодарит ее. Джордж был у него в замке в Ирландии — очень достойный и щедрый джентльмен.

Она заглотила эту наживку вместе с крючком. Слушая ее, Джордж подумал: нельзя жить в деревне и утаить что-либо от соседей. Людям, подобным миссис Грэдидж и ее мужу, не надо обладать ясновидением Бланш. По мелким незначительным деталям они могут нарисовать картину происходящего. Миссис Грэдидж рассказала ему все, что знала, а потом поклялась никому не рассказывать о разговоре с Джорджем. Правда, у него на с ей счет были сильные сомнения, но он не беспокоился. Если это и дойдет когда-нибудь до мисс Рейнберд, то очень не скоро.

Перед тем как уехать из деревни, он зашел в церковь проверить кое-что из рассказа миссис Грэдидж. В самом конце церковного кладбища, неподалеку от ограды, стоял простой могильный камень. Надпись на нем гласила, что здесь похоронен Эдвард Шубридж, шести месяцев от роду, единственный сын Марты и Рональда Шубриджей. Заканчивалась надпись словами: «Позволяю младенцам прийти ко Мне, ибо их есть Царствие Небесное».

На следующий день Джордж, прихватив с собой Альберта, отправился в Вестон-супер-Мар. Он предвкушал, как проведет время у моря, под освежающим бризом, что проносится через отмели Бристольского залива, когда спадает вода.

В тот же день вечером Бланш поехала в Рид-Корт, тщательно изучив сведения, добытые к тому времени Джорджем. По дороге она прикидывала, когда наступит самый удобный момент (конечно, Джордж и дальше должен снабжать ее необходимой информацией), чтобы намекнуть мисс Рейнберд от имени Шолто и Хэриет, что Бланш, наделенная такими выдающимися способностями, достойна большего, чем простое вознаграждение. Нужно быть очень внимательной и не упустить этот момент. Бланш решила ждать сигнала от Генри. Ему виднее, к тому же он не меньше Бланш желал построить этот храм.

Увидев мисс Рейнберд, она поразилась перемене, произошедшей с ней после их последней встречи. Ее просто не узнать: на щеках — легкий румянец, и помада на губах другая, поярче. Туалет мисс Рейнберд отлично гармонировал с ее обликом: кремовая блузка, коричневая вельветовая юбка и подходящий по цвету жакет. Очевидно, в молодости она была настоящей красавицей. «Странно, почему же она все-таки не вышла замуж», — подумала Бланш. Мисс Рейнберд выглядела свежей, отдохнувшей — по всей видимости, дурные сны в последнее время ее не донимали.

Без излишних предисловий мисс Рейнберд откровенно рассказала Бланш о своем решении отыскать сына Хэриет и сделать для него все, что только в ее силах. В этом она целиком и полностью полагалась на Бланш. Отныне — прочь любые сомнения, теперь она знала наверняка, в чем ее долг.

Бланш обрадовалась, хотя не показала виду. Так бывало всегда: как только ее клиенты решались идти до конца, с ними становилось легко и просто.

— Ну, я уверена, им ваше решение понравится. Подождем, что они на это скажут. Но должна предупредить вас, мисс Рейнберд, вряд ли стоит рассчитывать на то, что мы спросим, а они запросто сообщат нам, как его зовут и где он живет. Этого они пока могут и не знать. Не забудьте, прошло уже более тридцати лет, как его разлучили с вашей сестрой. Одно могу сказать точно: он жив, иначе она бы вас не тревожила.

— Но почему они нам сразу обо всем не расскажут? — тихо спросила мисс Рейнберд.

— Они сами не все знают. Сколько, по-вашему, людей на земле, мисс Рейнберд? Миллиарды. Вашим брату и сестре дано знать многое, о чем вы даже и не догадываетесь, но им придется затратить время, чтобы найти вашего племянника. Окиньте мысленным взором нашу планету. Представляете, каких усилий это потребует даже при их возможностях? В потустороннем мире люди легко находят своих любимых и близких: их связывают эфирные духовные волны. Но не так-то просто найти в толпе человека, когда вы не представляете, как он выглядит, а он ничего не знает о вас. Сейчас у нас именно такая ситуация. Впрочем, не стоит волноваться — они постараются, и Генри поможет им. Ну что, проверим, как там у них дела?

Мисс Рейнберд кивнула. На мгновение ее охватило острое желание задать мадам Бланш несколько каверзных вопросов. Но она быстро взяла себя в руки. В конце концов, это было делом чести, по крайней мере на сегодняшний день. Поэтому на время необходимо отказаться от присущего ей скептицизма и привычки к логическим схемам.

С волнением мисс Рейнберд наблюдала за мадам Бланш. С ней происходили уже знакомые превращения: лицо напряглось, дыхание участилось, руки сжали нитку жемчуга. Тут она вспомнила, как мадам Бланш в ужасе застыла у подножия лестницы, с которой упал Шолто, а потом мысленным взором увидела мальчика с птицей на руке…

— Это ты, Генри? — медленно спросила мадам Бланш низким голосом.

— Да, это я, — мужским голосом произнесла мадам Бланш. Этот голос был уже знаком мисс Рейнберд.

— Боже мой, Генри, да у тебя рот до ушей. Обычно ты такой серьезный, почтенный господин.

— Я счастлив, оттого и улыбаюсь, — ответил Генри. — Разве ты не чувствуешь, Бланш, эти теплые вибрации? Они повсюду, и они исходят от твоей подруги, мисс Рейнберд. Ее разум успокоился, в сердце пришел мир, теперь она знает, куда идти. Передай ей, что мы так рады за нее.

— Вы слышали, мисс Рейнберд? — спросила мадам Бланш.

— Да, мадам, — ответила она, не зная, сердиться ей или нет на то, что ее назвали подругой мадам Бланш.

К ее изумлению, Бланш заметила:

— Ты не должен называть мисс Рейнберд моей подругой. Я ее проводник. На дружбу можно претендовать тогда, когда ее принимают.

Генри хохотнул.

— Нам отсюда ваши социальные различия кажутся такой ерундой. Вы обязательно подружитесь.

— Может быть, Генри. Но сейчас нас заботит совсем иное. Почему это вдруг, Генри, ты закрыл дорогу и встал в тени?

— Потому, что слово всемогуще, Бланш. Ему не нужен свет, чтобы оно обрело знание.

— Ты хочешь сказать, они не придут?

— Да, сегодня они не придут, Бланш. Теперь поступки мисс Рейнберд покажут, насколько искренне она их любит. Когда понадобится, они придут на помощь, но не ждите внезапного чуда. Настоящие чудеса — лишь результат веры и взлелеянных желаний наших любимых.

Мадам Бланш засмеялась.

— Ну ты загнул, Генри. То есть, ты имеешь в виду, они пока не во всем разобрались, но поделятся с мисс Рейнберд всем, что знают, и будут поступать так и впредь?

— Именно так, Бланш. Видишь ли, — торжественным голосом продолжил Генри, — они пока не достигли Высшего Света и многое им недоступно. Но они обязательно придут к Высшему Свету, все в конце концов приходят туда. Ну а пока у них есть свои трудности. Но мисс Рейнберд не должна падать духом: если она пойдет к ним, они ей помогут.

— Генри, — твердо сказала мадам Бланш, — хватит говорить загадками. Как она может пойти к ним?

— Я имею в виду их могилу, Бланш. Рядом с ней она обнаружит имя ребенка, которого ищет. Но ребенок жив. Весной она положила туда нарциссы, а летом — чистые белые розы. «Позволяю младенцам прийти ко Мне, ибо их есть Царствие Небесное». Спроси, говорит ли ей это о чем-нибудь?

Хотя в комнате было тепло, мисс Рейнберд почувствовала, как по спине пополз холодок.

Мадам Бланш спросила:

— Вы понимаете, о чем идет речь, мисс Рейнберд?

— Да, да… насчет цветов все верно. Но ребенок умер, его похоронили…

Генри перебил:

— Один умирает, другой живет. Тело исчезло, а имя осталось. Видишь мужчину, Бланш?

С раздражением, неприятно удивившим мисс Рейнберд, Бланш отрезала:

— Я ничего не вижу, Генри.

— Попробуй еще раз.

Мадам Бланш подняла руки к вискам и с силой сжала их, пальцы ее слегка дрожали. Она негромко вскрикнула и сказала:

— Теперь вижу, Генри.

— Опиши мисс Рейнберд, что ты видишь.

— Картинка не очень четкая, Генри. Он то появляется, то пропадает. И рядом с ним что-то… Да, теперь гораздо лучше… Это автомобиль, Генри. Похоже, старая модель…

— Да бог с ней, с машиной. Опиши человека.

— На нем военная форма, темного, скорее шоколадного цвета. Да, очень симпатичный. Ему чуть больше тридцати. Машина белая…

— Спроси мисс Рейнберд, какого цвета у него должны быть волосы. Он без фуражки. Спроси ее.

— Если это тот, о ком я думаю, его волосы должны быть черными как вороново крыло, — резко ответила мисс Рейнберд: вся эта сцена пробудила в ней далекие и весьма неприятные воспоминания.

Вдруг мадам Бланш в отчаянии воскликнула:

— Что происходит, Генри? Все исчезло, и ты тоже уходишь. Генри… Генри!

— Как грозовые тучи скрывают солнце и погружают во мрак красоту цветников и полей, — послышался шепот Генри, — так гнев изгоняет любовь и понимание из человеческого сердца… Не гнев, но любовь освещает путь к истинному пониманию…

Голос его становился все глуше и наконец затих.

Мисс Рейнберд понимала: ее как следует отчитали. И эта, как ей казалось, несправедливость рождала в ее душе бурный протест. Надо же, Высший Свет! Если он и существует на самом деле, не удивительно, что Хэриет и в особенности Шолто пока не добрались туда. И как можно сохранять спокойствие при мысли об этом Шубридже. Действительно, она иногда клала цветы на могилу его ребенка, так как во всей округе больше некому было это делать. Простой акт милосердия, когда она приходила на могилы Шолто и Хэриет. Ерунда какая-то. А эта мадам Бланш… Откинулась на спинку кресла, глаза закрыты, выглядит измученной, бедняжка! Да она просто ловкая обманщица и ничего больше. Ну, хватит. Позволять дурачить себя и дальше — будет уже слишком. Очевидно, дамочка выдает тут перед ней то, что она узнала где-то на стороне. Хэриет уже давно нет в живых. Ее прошлое умерло вместе с ней, и уже ничего нельзя с этим поделать.

Мисс Рейнберд предалась воспоминаниям, и тут до нее донесся голос Хэриет.

— Типпи, дорогая… я так переживаю… — продолжала мадам Бланш голосом Хэриет. — Я так переживаю за тебя, Типпи, дорогая… Так переживаю.

Мисс Рейнберд была потрясена до глубины души. Она молча сидела, не сводя глаз с этой вульгарной красотки мадам Бланш. Действительно, то был голос Хэриет. Боже мой, неужели у нее начинались слуховые галлюцинации? Типпи… Откуда этой женщине было знать, что Хэриет всегда называла ее этим шутливым прозвищем?

Бланш медленно открыла глаза, выпрямилась и, издав легкий вздох облегчения, улыбнулась мисс Рейнберд.

— Уф, Генри меня сегодня совсем замучил. Я так устала. — Она взглянула на графин с хересом.

Сделав вид, будто не заметила этого, мисс Рейнберд спросила:

— Вы все помните?

— Да, на сей раз все.