Маус встал между Кагеном и машинистом.

Слава Богу, тупому слоненку хватило рассудка не устраивать истерик. В лучшем случае я спас бы кусочек хобота, и то ненадолго. Аллигатор лег бы на мутное дно и остался жив. А спустя недельку-другую, сомневаться не приходится, меня посетила бы невзрачная сестричка и мимоходом сделала бы укольчик.

Не мне обвинять Вас – идолопоклонника любви. Потому что я и сама живу распростертой перед тем же кумиром. Пока мы окружены миллионами людей, верующих в других идолов, и прежде всего – в идола обязательной, принудительной моногамии, – Ваш выбор еще не самый худший. Брачные узы, требующие отказа от всех будущих – возможных – невозможных – влюбленностей, – не для нас. А наказание? Кажется, Вы его получили сполна. Ведь не притворялись же Вы, когда так страстно и горько уговаривали одного молодого человека жениться:

Чтобы не возникало желания поболтать…

«Да, да, женитесь, непременно женитесь. Вы себе представить не можете, как тяжела одинокая старость, когда поневоле приходится приютиться на краешке чужого гнезда, получать ласковое отношение к себе как милостыню и быть в положении старого пса, которого не прогоняют только по привычке и из жалости к нему. Послушайте моего совета! Не обрекайте себя на такое безотрадное будущее!»

— Вас никто не застрелит, обещаю вам.

— Ты все еще не против разузнать о своем отце? — спросил я у Дженны.

Мы устроились на мозаичной площадке, во внутреннем садике больницы. Мне полагался заслуженный отдых после терапии. С двух сторон вокруг нас журчали фонтаны; идеальное местечко, где никто не мог нас подслушать. — Что ты разведал? — напряглась она.

— Не мешай, — произнес у него за спиной Каген.

8. ИСХОД

— О тебе ничего… —Я не собирался ее запугивать; Дженне следовало сообщить ровно столько, чтобы не спровоцировать ее на преждевременную выходку. Позже мне будет все равно, как она отреагирует… — Барков прав. Винченто использует меня. Наше отделение не имеет к тебе никакого отношения, ты даже не упоминаешься в списках.

Маус обернулся к нему.

«Сокровища» – от слова «сокрыть», «скрывать».

— В каких списках?

— Ну, давай, застрели его, — произнес он по-немецки, чтобы голландец его не понял. — И тогда нам всем конец. И тебе, и мне, и всем остальным.

Главные книжные сокровища в Публичной библиотеке были скрыты-сокрыты от глаз читателей. Требовалось сначала рыться в каталоге, выписывать название, автора и регистрационный номер нужной книги с карточки на бланк заказа. Потом нести пачку заказов библиотекарю. Потом ждать часами, пока книгу отыщут где-то на недоступных для тебя полках, сдуют пыль, доставят в читальный зал.

— В перечне пациентов и амбулаторно обследуемых. Корпус «С» целиком специализируется на нервных и психических расстройствах.

— Он сделает то, что я ему скажу, — огрызнулся Каген.

— Так Винченто делает из тебя психа? — Куколка всплеснула руками. — Я тебя предупреждала, Питер, не водись близко с апостолом! Расскажи мне, что ты прочел? Ты добрался до файлов Винченто?

Библиотекари все были женщины, причем попадались препротивные. Одна крашеная толстуха ухитрялась придраться к любой мелкой ошибке в бланке, брезгливо тыкала в нее пальцем, страдальческим шепотом требовала исправить. Добрые библиотекарши старались запомнить тебя, чтобы потом подойти к твоему столу и известить о прибытии фолианта. Эта же предпочитала, чтобы ты по десять раз подходила к конторке справляться, давая ей возможность урвать свое тиранское удовольствие от очередного «нет», «не нашли еще», «ишь нетерпеливые, разогнались». Часто оказывалось, что после долгого ожидания – целый день потерян! – ты получала книгу и видела, что в ней нет того, что ты надеялась найти.

— А что если не сделает? Ты застрелишь его? И кто тогда поведет состав? Ты не можешь убивать людей направо и налево, потому что иначе нам никогда не выбраться отсюда. Не знаю, как тебе, а лично мне хочется живым вернуться домой.

— Да нет же, апостол ни при чем! И рассказывать мне пока нечего, — слукавил я. — В списках последних пяти лет отмечены тридцать два пациента с различными отклонениями. Кого-то перевели в клинику, кого-то вообще выписали. Кстати, кроме Клиники и Крепости, существуют еще два объекта. В Крепости они держат только тех, кто может быть полезен в целях пропаганды…

И все же мне поначалу чудилось что-то даже отрадно-торжественное в этой волоките. Видимо, я заразилась – унаследовала – от матери ее культовое поклонение книжному царству. Возможно, я была бы даже разочарована, если бы каждого пускали к полкам и позволяли рыться на них без помощников-надсмотрщиков. Этак ведь и разворуют сокровища, глазом не успеешь моргнуть! Но вот именно на Андрее Белом я вдруг сорвалась.

Поезд, покачиваясь, шел вперед. В будке машиниста было слышно лишь жаркое дыхание локомотива и скрежет лопаты, которой орудовал Альдер. К великому удивлению Мауса, Каген кивнул и опустил свой «стэн».

— Какой еще пропаганды? — Дженна вскочила, нервно прошлась между чашами фонтанов. Я невольно залюбовался, как солнце ласкает ее золотисто-русые локоны. Куколка отращивала волосы по моей просьбе, хотя ей больше шла прическа «под Монро». Она была очень красивая в тот день, она всегда бессознательно прихорашивалась, если выезжала в город. Возможно, ее летний, чересчур открытый наряд мне и запомнился, потому что в тот день состоялась наша последняя, долгая встреча, и наша последняя беседа тет-а-тет. Я как будто чувствовал, что больше поговорить и побыть вдвоем нам не удастся.

Мне нужна была его книга «В царстве теней». Он написал ее в начале 1920-х годов, вернувшись из недолгой эмиграции. В Берлине все его разочаровало, встречи с российскими литературными беглецами не принесли радости. Он вернулся в Совдепию и пытался – надеялся – как-то приладиться к новым порядкам, новым владыкам. Я подала заполненный бланк и часа через два подошла справиться.

Куколка потрогала морду каменного дельфина, из пасти которого извергался веселый поток воды и падал в огромную раскрытую раковину. Второй фонтан, напротив, также был исполнен в виде двухметровой раковины, но вместо дельфина водой брызгались три морских конька.

– Что за растяпство! – зашипела на меня крашеная толстуха, тыча пальцем в листок с заказом. – Даже карточку правильно переписать не могут!

Маус обернулся к машинисту и обратился к нему по-английски:

– В чем дело? Автор, название, номер – все на месте.

После массажей мне было больно шевелить шеей, но я, не жалуясь, следил за Дженной. Куколка нарядилась в свободную розовую маечку без лифчика, закрытую спереди, а на спине всю в тоненьких веревочках. Она быстро вышагивала в своих обтягивающих штанах, запускала ладони в фонтаны, трогала себя за прическу, как делает всегда, когда не может успокоиться.

– А где буквы СХ? На карточке ясно указано СХ – спецхран.

— Если ты нас выдашь или попытаешься убежать, как твой приятель, — произнес он, стараясь говорить как можно спокойнее, глядя голландцу прямо в глаза, — я застрелю тебя сам. Ты меня понял?

– Ну хорошо. Вы обнаружили мою ошибку, исправили. Могу я теперь получить нужную мне книгу?

Она была очень красивая в то утро, возможно, я наблюдал одно из тех мимолетных изменений, которые все дальше продвигают угловатого тинейджера к состоянию взрослой женщины. Мне показалось, что у Дженны чуточку округлились плечи, немножко сгладились скулы, слегка поубавилось резкости, когда она задрала ногу в кроссовке на край ракушки, чтобы перевязать шнурок. В который раз эта безумно соблазнительная поза, когда попка оттопырилась, а в вырезе маечки я видел ее грудь и шрамы от операций, напомнила мне, кто я такой, и как скоро наши пути разойдутся. Как только Дженна найдет себе здорового парня, с парой крепких ног, мускулистыми руками, на которых он будет ее носить…

Но машинист даже не моргнул глазом.

– Да вы что – вчера родились? С луны свалились? На книги из спецхрана нужно специальное подтверждение-разрешение на бланке вашего института. Принесете подтверждение – тогда будем разговаривать.

Не ошибся я в одном. Наши пути разошлись, но совсем по иной причине.

— Первая стрелка в полукилометре отсюда. Кто-то должен ее переключить, когда я сделаю запрос. Но это должен быть голландец. Потому что на сортировочной станции будет полно рабочих, и они должны слышать лишь голландскую речь.

«Ах ты, выдра крашеная! – хотелось закричать мне. – Ах ты, книжная тюремщица! Да кто ты такая, чтобы прятать от меня нужные мне книги? Это я прочитала все письма Андрея Белого, все его статьи и романы. Это для меня он стал за последние месяцы как кровный родственник – трудный, истеричный, непредсказуемый. Но родной! А для тебя он – только зэк в полосатом коленкоре, с номером на спине. И ты, ты будешь решать, пускать меня на свидание с ним или нет?»

Последнее утро, когда мы поцеловались, когда Куколка брала мою ладонь и клала к себе на грудь. Последнее утро, когда я мог попросить у нее немножечко интима, попросить ее повторить нашу близость или хотя бы поласкать меня тонкими наманикюренными пальчиками… И до тупого, толстокожего урода внезапно дошло, что эта гибкая, расцветающая девушка, возможно, совсем иначе восприняла мое предложение поболтать. То есть она была в курсе, что я пытаюсь добраться до закрытой информации, но зачем для такой беседы приделывать длинные ногти и так тщательно красить глаза перед выходом на солнцепек? Черт подери, какой же я был осел!

Тем временем небеса разверзлись еще больше, и по стальным бокам локомотива застучали крупные капли дождя. Некоторые залетали внутрь и с шипением закипали, упав на стальной пол перед топкой.

Я вышла из библиотеки, все еще внутренне бурля и пыхтя. Впервые в жизни я так остро почувствовала себя обделенной, насильственно отрезанной от чего-то бесконечно важного. И сколько у них там упрятано, в этих спецхранах? Сотни тысяч томов? И может быть, среди них – самые нужные для меня книги? Книги, о существовании которых я даже не подозреваю?

— Я готов это сделать, — произнес Схаап.

С этого дня сдавленное возмущение начало нарастать во мне, как снежный ком. Любую житейскую передрягу я подхватывала клювом и вплетала в гнездо, в котором созревало яйцо моей обиды. В гастрономе подсунули колбасу с зеленым пятном? Это все «они», «их» проделки. Троллейбус приехал промерзший, с выключенным отоплением? Ясное дело: «они» решили электричество экономить в конце квартала. Ни в одной аптеке не найти валидола для матери? Тащу туда же, вплетаю, наращиваю.

Единственная, первая и последняя женщина всем своим видом намекала мне на возможность близости, а я все испортил! Врачи помыли меня и оставили в покое на пару часов. Мы запросто могли бы уединиться, здесь не было телекамер. А я все испортил, я заговорил про ее отца… Каждый приходит к безумию по-своему…

Локомотив замедлил ход, колеса едва крутились, и с обеих сторон валили клубы пара. Маус стоял с открытой стороны позади машиниста, чтобы видеть, что происходит впереди. Схаап, сняв с себя «стэн», засунул в карман пальто «смит-и-вессон» и побежал впереди состава. Добежав до стрелки — металлического рычага длиной в три фута рядом с путями — остановился. На одном конце рычага, ближе к путям, был нарисован белый круг, на другом конце, который был похож на противовес, крепился квадратный кусок железа. Схаап нажал на рычаг, затем ухватился удобней и толкнул. Балка повернулась вправо, а с ней и белый круг на ее конце. Маус следил за стрелкой на путях. Было слышно, как та тоже передвинулась. Рука стоящего за стрелкой семафора опустилась вниз, а свет изменился с зеленого на красный.

И впервые начала прислушиваться к слухам и шепотам, шелестевшим – протекавшим – журчавшим тогда в еврейских семьях. Неужели правда выпускают? Вот так просто: подашь заявление – и разрешат уехать? Нет, сначала нужно получить вызов-приглашение от родственников из одного маленького обетованного государства, название которого лучше не произносить вслух. У вас нет там родственников? Это ничего, это просто формальность. Вы даете свой адрес кому-то из отъезжающих, сообщаете имена членов своей семьи, желающих уехать, и через месяц-другой получите приглашение по всей форме. Никто не станет проверять, от настоящего родственника оно или от выдуманного.

— Я подобрал неверное слово, пропаганда тут ни при чем, — исправился я. — Винченто изучает рефлексы идентификации, а я хорошо говорю по-русски.

— А почему загорелся красный свет? — спросил Маус, посмотрев на машиниста.

Да, такие сегодня правила игры. Их могут в любой момент изменить, но пока – так.

— Что такое «иден…»? Как там дальше?

Голландец промолчал.

— Это когда подростки смотрят кино и невольно начинают подражать экранным образам.

— Отвечай! — потребовал Маус, однако не стал для острастки пускать в ход «вельрод».

Главная опасность – рогатка – препона – не в приглашении, а в сборе документов. Если у вас есть доступ к «их» военным секретам, тогда пиши пропало – не выпустят. Но если и нет, нужно собрать кучу бумажек. Справку с работы, что уволился и никаких претензий к тебе нет, из жилконторы, из военкомата, кажется, даже из библиотеки – что нет за тобой зажиленных книг. А самое трудное – от отца и матери, если они остаются. Старики от страха часто упрутся—и ни за что не дают разрешения. Но все равно уже многие уехали. И каждый уехавший увозит пачку адресов новых желающих, и приглашения из обетованной страны летят и летят.

— Словечки всякие, тряпки, да? Ну и что с того? Это же клево! Я тоже раньше хотела быть похожей на Памелу, а потом мне понравилась Куртни Лав, а потом…

— Этот участок путей сейчас занят нашим составом, — неохотно ответил машинист.

Ну а если все же не разрешат уехать?

— Я говорю не о тряпках, хотя одежда тоже играет роль.

— Хорошо, я все поняла. Я, как всегда, сказала глупость.

— И кому еще это известно? — спросил Каген и отошел в сторону. Альдер, наоборот, вышел вперед, чтобы подбросить в топку еще угля. — Йооп говорил, что стрелки переключаются с центрального пульта. Наверняка есть какой-то способ, который позволяет следить за поездами и переключать нужную стрелку.

Да, тогда плохо. Ты попадаешь «в отказ» и называешься «отказник». На работу никуда не примут, даже чернорабочим. Из-за границы присылают посылки, но на это не прожить. Кто-то дает частные уроки, кто-то выучился ремонтировать электроприборы, кто-то делает дома рамки для картин и фотографий. И никогда не известно, сколько может продлиться отказ. Ждут и год, и два, и три. После каждого отказа новое заявление на отъезд можно подавать только через шесть месяцев.

— Ты не глупая, ты всего лишь…

— Все, молчу!—Дженна двумя ладошками комично зажала себе рот. — Расскажи мне! — Она уселась напротив, на влажный край ракушки, подставив спину брызгам.

Долго и жадно собирала я эти слухи, складывала картину по кусочкам. Отметала явные легенды, проверяла достоверность каждого рассказа. Наконец решилась заговорить с Додиком. Конечно, издалека, конечно, намеками. «Представляешь, у подруги Вали один редактор увольняется. Причина? Решил эмигрировать. Каково! Да, теперь это вроде разрешают. Ты что-нибудь слышал?»

Машинист не спешил с ответом, однако в конце концов кивнул.

Оказалось, что Додик тоже весь последний год собирал истории про эмигрантов и отказников. И тоже не решался заговорить со мной.

Я мысленно сложил фигу и вкратце передал ей содержание моего файла. Я постарался не слишком запугивать Куколку научными терминами, особенно касательно моих «аномальных речевых искажений». Еще не хватало, чтобы девушка начала меня бояться и поставила нас с апостолом на одну доску. Главное, я ей не признался, каким образом добыл информацию. Я слишком хорошо знаю, как люди реагируют на слово «гипноз». Куколка, с ее впечатлительностью, вполне могла вообразить, что я и ее захочу подвергнуть внушению.

– Я думал, что для тебя это – как лететь на Марс. Тебе ведь не только у родителей пришлось бы просить разрешения. Еще у Пушкина, Гоголя, Толстого, Тургенева… А они упрямые, ни за что не отпустят. Твоя страна – язык, а оттуда выездную визу не дают. Как ты можешь уехать от русских рифм и суффиксов?

Как мне ее потом убедить, что мои скромные способности к суггестии всплывают лишь в отношении врагов? Прочих людей я мог в лучшем случае усыпить…

— Да, но их также можно переключать и вручную.

– А ты? Ты бы решился?

— Насчет Пэна я поверю чему угодно, — Дженна покусала губу. — Но моя мама даже толком не знает, где находится ваша Москва. Для нее Россия — нечто вроде другой галактики…

— Там известно, что мы сейчас здесь?

– Мне-то что. Формулы в переводе не нуждаются. Помнишь, я тебе рассказывал про американского профессора, который подходил ко мне после доклада на конференции? Он сказал, что на его кафедре, в университете под Нью-Йорком, всегда найдется место для меня.

— В документах Пэна обзывают начальником третьего отдела. Он тут главный координатор разных проектов. Твоя мама не имеет отношения к «русскому отделу».

Машинист посмотрел на Кагена, затем на Мауса.

– Ну а Марик? Говорят, что дети эмигрантов быстро теряют родной язык. Представь себе, что наш сын, у нас на глазах, станет превращаться в иностранца.

— То, что на путях находится поезд, да. Когда мы переключаем стрелку, они понимают, что движется состав. Но какой именно — неважно. В том числе и этот.

— А я, Питер? — наклонилась Куколка. — К чему я имею отношение?

– Зато ему не надо будет носить пионерский галстук и салютовать портретам на стене.

С этими словами машинист высунулся из локомотива, чтобы посмотреть вперед, и что-то крикнул по-голландски.

– И родители! Моя мать такого не переживет. Она Марика обожает. Не представляю, чтобы она дала мне разрешение на отъезд.

— Всего четыре отдела, — размышлял я. — Сикорски главный в Крепости, но Крепость — это не весь третий отдел. Я прочел много их бумаг и кое-что сопоставил… Четвертый отдел выделяет деньги на выборы удобной им власти, подкупает чиновников; второй отдел, под видом благотворительных медицинских структур, отслеживает результаты массовой психической обработки и тут же подтасовывает статистику… Про первый отдел — ни слова, скорее всего, это аппаратные средства, техническая поддержка.

Маус высунулся снова, и увидел, что Схаап, помахав им рукой, бросился к следующей стрелке и, как и предыдущую, толкнул ее вправо. Локомотив покатил дальше, направо.

– Мои старики тоже встанут на дыбы. Видимся раз в год, но этот раз для них – как свет в окошке. Наверное, ты права – лучше не пытаться. Застрянем в отказе, и вся жизнь полетит под откос.

— А третий?..

— Это Крепость, и не только. Как я это понимаю, третий ведает биологическими объектами, годными для участия в информационной войне. Все мы как солдаты.

— Еще одна стрелка, и мы выедем на прямой путь, — сказал машинист и вновь что-то крикнул Схаапу. Тот, добежав до третьей стрелки, толкнул рычаг в сторону. Белый круг сдвинулся вправо, перекладина на шесте поехала вниз, а на семафоре загорелся красный свет. Машинист нажал на регулятор.

После этого разговора все происходящее вокруг меня, все привычные кинокольца будней, стали как будто двоиться в глазах. Я сидела на заседании кафедры, смотрела на знакомые лица коллег, что-то отвечала на их вопросы – это была гладкая, налаженная жизнь, немного рутинная, немного надоевшая, но зато нестрашная, легко переводимая на понятный язык. И одновременно те же самые лица виделись каким-то дрожащим, прощальным миражом, будто уже кинохроника прошлого, будто сквозь иллюминатор взлетающего самолета. Протекающий потолок в квартире, хамящая гардеробщица, опоздавший автобус, сочащийся презрением официант, колесо грузовика, плеснувшее грязью на светлое пальто, – от всего этого теперь стало можно спастись, прыгнуть в мечтательно-предотъездные «чурики».

— Питер, я не могу быть солдатом, — криво усмехнулась Дженна. — Я иногда по месяцу не встаю. Какой из меня солдат?

Но Схаап не вернулся в поезд. Вместо этого он продолжал бежать вдоль путей.

И все же, я думаю, мы с Додиком еще долго колебались бы и тянули, если бы не пожар. Пожар словно провел черту, после которой мы сказали: «Хватит, довольно».

Правда, и пожаром-то это назвать можно было с большой натяжкой. Просто посреди ночи мы почувствовали запах дыма, вскочили, забегали по квартире в поисках огня. Дым шел из-под наружной двери. Горит лестница? Мы заперты? Что делать? Звонить пожарным? Приготовиться прыгать с четвертого этажа?

— Ты меня больше всего и беспокоишь. Тебя нет в списках корпуса «С»… — Мне было непросто выдавить из себя следующую фразу. — Ты живешь с нами по одной из двух причин. Либо в закрытой зоне есть нечто, что тебе не следует видеть, либо там вообще нет людей, способных к общению.

— Скажите ему, чтобы он возвращался, — приказал машинисту Маус, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Впереди была видна длинная платформа. На дальнем ее конце он уже мог различить стоящие под дождем фигуры.

Додик набрал ведро воды, изготовился.

Я отперла замок, нажала на ручку.

— Но там есть люди. Там… Там иногда кричат,..

Машинист высунулся из кабины и что-то крикнул по-голландски. Схаап обернулся, споткнулся и упал, однако сумел-таки подняться. Он почти поравнялся с фигурами на платформе. Состав тем временем катил дальше.

— Ты тоже слышала?

Пламя змеилось по полу, начало лизать обшивку. Оказалось, ничего страшного – хватило одного ведра, чтобы придушить его. Теперь пахло не только дымом, но и чем-то химическим. Кто-то, видимо, притащил под нашу дверь тряпья, газет, плеснул бензином и поджег. Хотел просто развлечься? Выбрал дверь наугад? Хулиганистые подростки? Или мы, сами того не ведая, отравили своими интеллигентными рожами жизнь кому-то из соседей?

Каген подошел и встал рядом с Маусом.

— Я не хотела тебя пугать. Мама говорит, там буйные больные.

— Орпо, — произнес он. — Что они здесь забыли?

Милиция пыталась расследовать, но виновных не нашла. А мы? Мы вдруг оба ужасно ожесточились. Какой-то дымный остаток – осадок – чужой злобы остался в душе и висел там черным облаком. Ах так? Вы с нами так? Тогда мы… И через неделю передали по цепочке наши имена и адрес очередному отъезжавшему.

— А я не хотел пугать тебя.



— Посмотрите-ка вон туда, — подал голос машинист и указал на группу людей, стоявших кучкой позади охранников — человек двадцать-двадцать пять. У каждого в руках была лопата или лом. Все как один мокрые до нитки.

Несколько секунд мы молча глазели в фонтан. Тысячи солнечных зайчиков плясали в струях водопада, каменный дельфин подмигивал мне мокрым блестящим глазом. Сквозь воду я видел шахматные заросли карликового можжевельника, уютные дорожки, двух рыжехвостых белочек, которых с рук кормила полная черная женщина, очевидно, медсестра или нянечка. Возле женщины, в таких же, как мое, креслах, кривили лицами двое парализованных детишек, лет шести. Санитарка им что-то весело говорила, белочки грызли угощение…

Потянулись дни ожидания. Павлу Пахомовичу я ничего не говорила, но он заметил, что во мне что-то переменилось.

— Иностранные рабочие. Поляки или русские. Ремонтируют пути.

Локомотив уже почти подкатил к платформе. Один из охранников помахал рукой и что-то крикнул — что именно, Маус не расслышал. Немец продолжал махать рукой и улыбался от уха до уха, и поскольку теперь они были совсем близко, на этот раз Маус четко расслышал, что он кричал.

– Как-то странно ты на меня смотришь сегодня, – сказал он, упершись локтем в подушку. – Как-то задумчиво и прощально.

Чудесная южная страна, где даже зимой не опадают листья и распускаются цветы, где последнего урода окружают вниманием и заботой…

— Wiedersehen, Juden![29] — крикнул немец и расхохотался.

– Я недавно перечитывала «Путешествие Онегина». И подумала: как много разъезжали по свету герои русской литературы. Чацкий, Штольц, Лаврецкий, Мышкин. Заграница была частью их жизни. А мы всю жизнь сидим, как под колпаком. Вот тебя когда-нибудь выпускали за рубеж?

— Он имеет в виду тех, кто в вагонах, — пояснил машинист. Маус бросил взгляд на поезд и увидел, что позади тендера в щелях между досками вагона торчат пальцы. И он поспешил снова перевести взгляд вперед.

И Питер, точно злобный гном, разрушающий сказку!

– Только один раз – с делегацией, в Чехословакию. У нас как-то быстро кончились выданные деньги, и мы последние дни просто голодали. Мой сосед по номеру придумал варить макароны в умывальнике.

Схаап уже миновал платформу и по-прежнему бежал впереди локомотива. Однако он услышал слова немцев, повернулся и шагнул назад. И именно в этот момент Каген, который только что, держась за край кабины, наполовину высунулся наружу и махал немецкому полицаю — нарочно, поскольку сам был облачен точно в такую же форму, вскинул свой «стэн» и дал очередь. Кабина содрогнулась, и на глазах у Мауса один, а затем и второй полицай осели на платформу, а поляки или русские, или кто они там были на самом деле, побросали свои инструменты и бросились врассыпную.

Да-да, не смейся. У него с собой был электрический кипятильник. Мы затыкали слив, заполняли раковину водой, совали туда кипятильник. Вода через полчаса закипала, мы кидали туда макароны – так и питались. К сожалению, не было масла. Но есть можно. Отец тоже заподозрил неладное. Но он почему-то решил, что затрещал наш семейный корабль.

— Ты упомянул моего отца! — чуть слышно произнесла Дженна. — Как мы это можем проделать?

Краем глаза Маус заметил какое-то движение и резко обернулся. Схаап стоял на путях прямо перед локомотивом. В тот момент, когда Каген открыл огонь из своего «стэна», брат Рашели вытащил из кармана промокшего пальто «смит-и-вессон».

— Очень непросто, — отозвался я. — Крайне непросто. Мы это осуществим, если ты проникнешь в компьютеры административного крыла. Но повезет нам, если сделаешь все в точности, как я скажу.

– Все кругом разводятся. Неужели и до вас дошло?

— А если я что-то перепутаю? — Она перевела на меня свои умопомрачительно роскошные глаза.

— Тогда нам конец.

– С чего ты взял?

Треск очереди перекрыл крик Мауса. Схаап поскользнулся на мокром рельсе, локомотив же неуклонно двигался прямо на него. Маус крикнул машинисту, чтобы тот тормозил, но, увы, тормозной путь был слишком коротким. Кристиан рухнул на рельсы и вскоре скрылся под брюхом локомотива.

21. АМЕРИКАНСКАЯ ЖИВОПИСЬ

– Я на днях разговаривал с Додиком по телефону. Он вдруг вспомнил, что год назад одолжил у меня наушники для приемника. Я сказал, что этого добра у меня на работе полно. В любой момент могу получить бесплатно. Но он все равно хотел зайти и вернуть. Вы правда не ссорились?

– Нет, с Додиком у нас все хорошо. Он надежный.

Питер, я набиралась смелости, чтобы поведать тебе насчет Дэвида и малыша Роби. Ты прости, что я постоянно сбиваюсь в сторону, я плачу и впадаю в истерику, только успокоить меня некому. Заперлась тут в четырех стенах, занавесила окно и выглядываю в щелку, не проедет ли машина. Пока все тихо. Передо мной на столике, возле компьютера, лежат нож и револьвер. Да, представь себе, я обзавелась настоящим оружием. Так что какое-то время смогу держать оборону. Но они не отстанут.

Маус услышал, как Каген велел машинисту прибавить скорость. Он даже не заметил, когда «стэн» успел умолкнуть.

– Он-то надежный, а вот…

Пока все тихо, и я в состоянии соображать, я доведу начатое до конца. Теперь виски трещат непрерывно, точно закрутили вокруг головы железный трос и медленно затягивают все уже. На голову я почти не обращаю внимания, это ерунда по сравнению с тем, что творится в животе. Но мне необходимо потерпеть совсем немного, и все образуется как нельзя лучше. Тебе пока знать ни к чему, боюсь сглазить.

– Ну, договаривай. Ты во мне не уверен?

Каген повернулся к нему и сказал:

– Не то чтобы… Но мы с тобой так во многом похожи… Всегда ищем нового… Готовы погнаться за любым миражом… А потом жалеем…

Обидно только, что я тебя обманула и не отвезла на карнавал. И на водопады мы не попали, и на парад Роз. Не думай, пожалуйста, что все женщины обманщицы, ладно? Помнишь твой День рождения, ведь мы его отпраздновали, как я тебе обещала!

— Девятнадцать.



Маус выбил у него из рук пистолет и с размаха врезал кулаком по физиономии. Сначала в нос, а затем в скрытый повязкой глаз. Каген упал на тендер, прямо в угольную кучу и растерянно посмотрел вверх, словно не мог сообразить, где он.

Роби тогда нарисовал для тебя картину, и ее разрешили оставить. По-моему, это была единственная картина Роби, которую Сикорски не отобрал, правда, повесить на стенку все равно запретили. Помнишь, как мы жалели Роби, что картины отнимают, и что за ним все время следят, как бы он не намазюкал чего-нибудь на дорожке или в туалете? А он лишь смеялся, сестра вытирала за ним слюни и меняла подгузник. Ужасно, Питер, да? Ты еще сказал как-то — уж лучше ездить, как ты, в кресле с аккумулятором и управлять одной рукой, чем в двадцать два года носить подгузники. Я всегда хотела спросить тебя: ты знал о его картинах? Ты же такой умный, Питер, неужели ты не догадался?

Наконец через полтора месяца приглашение прибыло. Какой-то Арон Менделевич Гиткин, житель города Хайфа, вспомнил о своем кузене Давиде и жаждал воссоединиться с ним и его семьей. Он надеется, что советские власти не будут препятствовать столь гуманному и естественному порыву чувств.

Маус вытащил «вельрод» и, пригнувшись, прижал дуло к виску Кагена. В глазах немца он увидел страх, однако нажимать на спусковой крючок не стал. Потому что если он его сейчас прикончит, то они останутся с Рекой одни.

Топор упал, перерубил якорный канат. Наш кораблик начал соскальзывать в океан неведомого. В институте хотели созвать специальное собрание, чтобы публично заклеймить двух изменников-беглецов. Но потом предпочли не поднимать шума. Почем знать – вдруг найдутся подражатели?

Мамочка сказала мне полгода назад. Она плакала, я тогда ударила ее. Я ударила свою мать, Питер, и хочу, чтоб ты об этом знал. Она плакала и пыталась меня приласкать, а я ударила ее. Потому что она, косвенно, была виновата. Твой санитар Дэвид, огромный такой, он работал раньше в корпусе «В». Малыша Роби у нас тоже не было, его перевели в «С» год назад, наверное, признали безобидным. В сущности, так и было, он безобиднее, чем Таня. Чего не скажешь о его творчестве. О его кошмарной мазне.

Маус поднял с пола «стэн» Схаапа и, по-прежнему держа Кагена на мушке, шагнул к другой стороне локомотива. Он пытался не слушать стук колес, а они все стучали и стучали на стыках рельс.

В нашей квартире замелькали незнакомые лица. Нужны были деньги на выкуп, который тогда назывался «плата за отказ от гражданства». Мы продавали все: книги, холодильник, буфет, телевизор, серебряные ложки – подарок Додиковой семьи. Марик плакал, расставаясь с велосипедом, не верил, что на новом месте ему купят другой. Я все откладывала самое трудное, но наконец решилась – пошла сообщить печальную новость матери.

Дэвиду поручили работать с тобой, он был очень исполнительным и приветливым парнем, а к Роби прикрепили кого-то другого. Не знаю, кому из докторов пришло в голову забрать Дэвида и поручить уход за тобой этому ублюдку Томми. Хоть ты его и защищал, все равно он ублюдок. Я тебе попозже расскажу, какими гадостями он занимался. О, я про них многое знаю, но приходилось держать язычок за зубами. Ведь Дженна обязана была оставаться для всех миленькой девочкой!



Она выслушала спокойно. Долго сидела, сложив руки на подоле. Потом вдруг нагнулась лбом в колени, стала тихо выть:

Наверное, к тебе прикрепили Томми, потому что он белый и выглядит не так свирепо, как Дэвид. Да, Томми весь беленький и гладенький, и смотрится, как обсосанный леденец. Мамочка как-то обмолвилась, что Дэвид, пока служил в армии, был борцом в тяжелом весе, или что-то вроде этого. Потому нос сплющенный и лицо в шрамах.

Дождь лил широкими лентами, которые возникали из темноты и вновь исчезали в ней, пронзенные единственным глазом локомотива. Если верить стрелкам часов, то было еще шесть вечера, однако из-за туч и дождя казалось, что уже сгустились сумерки.

– А-а-а-а-а-а…

Дэвида, безусловно, проинструктировали, как вести себя с Роби. Да он и без того был самым опытным. И как его только угораздило?

– Что ты? Что? Перестань!.. – Я трясла ее, обнимала, целовала в затылок, в шею, в ухо.

Альдер вскарабкался назад в кабину. Ему пришлось выпрыгнуть, чтобы в очередной раз перевести стрелку, а затем машинист протащил состав еще несколько сот ярдов, пока Маус не велел ему остановиться. Локомотив застыл на месте, пыхтя паром, вагоны один за другим гулко стукались друг о друга, и стоило стихнуть гулу одного удара, как за ним следовал новый.

Когда я заметила, что Дэвида нет на службе, я спросила у Курта, у охранника с четвертого поста, это подземная перемычка между «В» и «А», ты туда не ездил, охранник сидит между двух решеток, чтобы рукой до него не дотянуться. Так Курт сказал, что Дэвид уволился. Курт хороший парень, он бы тебе понравился, Питер, вы могли бы вместе разгадывать кроссворды.

– А-а-а-а-а-а! – продолжала она все тоньше и жалобней. – Не хочу жить!.. Не хочу жить!… – И снова: – А-а-а-а-а!..

— Где мы? — спросил Маус.

Наверное, так выли женщины, получая похоронки с фронта.

— Гроот Ветсинге, — ответил машинист, указывая в темноте куда-то влево. — Небольшая деревушка. Дальше по путям, в трех километрах отсюда, другая, Винсум, размером побольше. Затем Варффум, до него еще восемь километров.

Но он наврал мне, или сам не знал. Дэвид сошел с ума, Питер, он вынес из крепости пару рисунков Роби. Как он ухитрился их пронести, никто не знает. У санитара инструкция очень простая: выдавать достаточно бумаги, красок и мелков, потом быстро собирать в непрозрачную папку для передачи доктору. Ни при каких условиях не выносить листы из палаты. Не позволять малышу рисовать в коридорах. Не обсуждать с пациентом рисунки. И самое важное — не разглядывать. Слишком опасно.

– Ну успокойся!.. Не мучай меня!.. Не умирать же мы собрались… Как только доберемся и устроимся, первым делом позовем тебя в гости… Марик будет водить тебя по улицам за руку и все объяснять… Мы пришлем тебе новые книги, пластинки…

— А до Эйтхейзена? — поинтересовался Маус.

Она постепенно утихала, утирала слезы со щек. Отъезд – это было что-то неслыханное, не по правилам, ни в каких циркулярах не объясненное, ни в каких романах не описанное. Как на него реагировать? Можно ли помешать?

— Отсюда двадцать километров или еще полчаса, может, дольше. Пути здесь старые, по ним быстро не проехать.

После того, что произошло с Дэвидом, бумагу для Роби нумеруют. Мамочка сказала, что когда взломали дверь в его квартире, рисунки висели на стене, а Дэвид висел напротив, вместо люстры…

– Нет, – бормотала она. – Это все неправильно, это какой-то перегиб… Я не разрешаю… Буду писать в газеты… Ты сама мать – должна чувствовать, сострадать… Так сразу, вдруг… Как обухом по голове…

И тут в кабину вскарабкалась невысокая фигура и, сняв шляпу, выкрутила из длинных волос воду. Река.

Я промучилась с ней полдня. Уговаривала, обещала, сочиняла всякую небывальщину. В конце концов она подписала нужную бумагу. Но вымолила, чтобы Марик оставшиеся недели прожил у нее.

— Почему мы остановились? — спросила она, глядя на Мауса. Тусклого света единственного в кабине фонаря было достаточно, чтобы рассмотреть ее лицо.

Милый Питер, я так шучу, это страшный юмор, я понимаю, но если тебе надоест жить, попроси Роби нарисовать что-нибудь.

Зато отец согласился сразу и даже подбадривал:

— Нам нужно перевести еще одну стрелку, — ответил он.

– Ничего не бойся… Там тоже люди живут. Увидишь свет… Мне-то не удалось – так хоть вы хлебнете вольного воздуха.

Река еще не заметила отсутствие Схаапа.

Но Додик – бедный Додик! Он улетел за нужными подписями к родителям и пропал. Ни телефонного звонка, ни письма, ни телеграммы. Умирая от беспокойства, я проводила вечера за чтением Библии.

— Нам нельзя стоять на месте. Уже ведь шесть часов, — сказала она. — Бурсма будет ждать нас в половине одиннадцатого, когда прилив позволит лодкам подойти к берегу. Нам нужно поторопиться.

«Царь Египетский повелел повивальным бабкам Евреянок и сказал: если будет сын, то умерщвляйте его; а если дочь, то пусть живет. Но повивальные бабки боялись Бога и не делали так, как говорил им Царь Египетский; и оставляли детей в живых. А фараону сказали: Еврейские женщины не так, как Египетские; они здоровы, ибо прежде нежели придет к ним повивальная бабка, они уже рожают. За сие Бог делал добро повивальным бабкам; а народ умножался и весьма усиливался».

Впереди у них еще три часа, но выгрузить из поезда людей и посадить их на лодки — все это потребует больше времени.

Мне нравились смелые повивальные бабки, ослушавшиеся фараона. Но читать историю Исхода как сказку я не могла. Никуда не денешься – примеряла древние легенды к нашим векам. «И повелел царь Российский не принимать сынов Израилевых в университеты, запрещал им владеть землей, селиться в больших городах…» Но тут же мой въедливый ум филолога возвращался к старинному тексту, начинал цепляться к деталям, ловить противоречия и несуразности.

— А где Кристиан? — спросила наконец Река и обвела взглядом лица тех, кто был в кабине — Мауса, Кагена, мокрого Альдера, старого машиниста. Ответом ей стало молчание, если не считать свист рвущегося наружу пара.

Что это за непослушная дочь фараона, нашедшая младенца в корзине? Отец приказал убивать всех новорожденных еврейских мальчиков, а она приютила младенца Моисея, найденного в камышах у реки? Откуда она догадалась, что он из еврейских детей и что ему нужна еврейская кормилица? Он был уже обрезан? Но тогда бы он, достигнув зрелости, знал, что принадлежит к еврейскому племени, и соблюдал бы обряды. Он же бежит в землю Мадиамскую, опасаясь возмездия за убийство египтянина, там женится на Сепфоре, плодит детей и не вспоминает о своей вере. Только годы спустя, на обратном пути в Египет, жена его Сепфора обрезала их сына Гирсама.

— Леонард, я спрашиваю, где Кристиан? — повторила она свой вопрос и буквально впилась в него взглядом.

А откуда Аарон узнал, что Моисей его брат? Господь ничего не говорит ему об этом. Сказано только: «Пойди навстречу Моисею в пустыне». Их родство всплывает только две главы спустя, в родословной. Причем любопытная деталь: сказано, что их отец Амрам женился на собственной тетке, которая и родила ему двух сыновей. Видимо, на инцест тогда смотрели сквозь пальцы. И почему бабка-тетка-мать оставила Аарона при себе, а Моисея положила в корзинку и пустила на волю речных волн? Вообще, не логичнее ли предположить, что Моисей был просто пришелец из земли Мадиамской, – это и объясняет его косноязычие. Он просто не владел в достаточной мере ни египетским, ни ивритом, и все его пророчества и требования поначалу переводил – пересказывал – Аарон.

— Он переключал стрелку и потом…

Смущала меня и история казней египетских. Каким образом надеялись Аарон и Моисей облегчить участь еврейского народа, совершая на глазах у всех свою диверсию на нильских водах? «И поднял Аарон жезл, и ударил по воде речной пред глазами фараона и пред глазами рабов его, и вся вода в реке превратилась в кровь. И рыба в реке вымерла, и река воссмердела, и Египтяне не могли пить воды из реки».

Не отсюда ли пошел весь мировой антисемитизм? Не за песьих ли мух, и моровую язву, и саранчу, и смерть первенцев возненавидели избранный народ Господень?

Он ведь добрый, он тебе удружит! Прости, прости, милый, я совсем не хотела тебя стращать, просто я выпила и несу всякую чушь. Да, представь себе, я выпила настоящего виски! Кошмар! Впрочем, теперь почти неважно, проживу я на пару дней дольше или нет. Какая разница, что вредно, а что — смертельно вредно? Самым вредным, ха-ха-ха, было знакомство с тобой… Пожалуйста, не обижайся, милый. Я счастлива, что именно ты стал моим первым, но это правда. Если бы не ты, я не сбежала бы из Крепости.

Он хотел сказать ей, что во всем виноват Каген. Но Река на секунду закрыла глаза, а когда открыла, то твердо встретила его взгляд.

В наше время, как подсмотрел Павел Пахомович, воду превратили не в кровь, а в соляную кислоту, но дохлая рыба в воде, надо думать, тоже воссмердела, как в Библии. Однако, по крайней мере, на этот раз не догадались свалить на евреев. И другие казни российские – мы должны ценить! – не были на них свалены. Ни колорадские жуки, якобы засланные империалистами и губившие урожаи картошки, ни тьма египетская, нависшая над Москвой от пожаров окрестных торфяников, ни вечные неурожаи, заставлявшие ввозить зерно из Канады, фрукты – из Болгарии, овощи – из Венгрии. Правда, евреев объявили однажды «убийцами в белых халатах» – но тут уж вмешался сам Господь, пережал крохотный кровеносный сосудик в голове злого грузинского фараона.

Уже скоро… Уже совсем скоро я закончу приготовления, и если все пройдет удачно, ты станешь первым, кто узнает…

А если отвлечется на другие важные дела и в следующий раз не вмешается?

— Он не мучился? — спросила она.

Я люблю тебя, сладкий мальчик.

Он ведь непредсказуем. Наставляя Моисея, учил его, как спасти народ еврейский, а на пути в Египет вдруг передумал, наверное. Читаем: «Дорогою на ночлеге случилось, что встретил его Господь и хотел умертвить его» (Исход, 4: 24). Почему «умертвить»? За что? С какой целью? А как же спасение Израиля? Тайна. Загадка. Непостижимость.

Ты будешь меня вспоминать?



Додик вернулся только через неделю.

22. НАСТЕННАЯ ТОСКА

– Да, подписи на разрешении получил. Не спрашивай, какой ценой, чего я им наобещал. Тебе нравится, чтобы у меня были тайны, – вот пусть будет еще одна в копилке. Могу только рассказать про последнее испытание: визит к генералу Самозванову. Да-да, они потребовали, чтобы я выслушал танкового Тамерлана. Я провел у него в кабинете чуть не пять часов.

Я знаю относительно Роби гораздо больше, чем Дженна. Но с некоторых пор я предпочитаю не проявлять излишнюю осведомленность. Куколка не способна держать язык за зубами.

Рассказывая, Додик очень похоже изображал Николая Гавриловича, иронизировал. Но мне было не до смеха. Генерал запер дверь кабинета, повесил на стену карту Ближнего Востока и под большим секретом прочел Додику стратегическую лекцию. По его объяснениям выходило, что дни маленькой страны, где у нас обнаружился мифический родственник, сочтены. Как только будет завоеван плацдарм в Ливане, вся российская военная техника перебрасывается в район Ближнего Востока.

Я никогда не забуду, что именно с ней потерял невинность, и вечно останусь ей за это благодарен. Хотя в книгах и кино педалируют фразу, что за секс, мол, не благодарят, что это удовольствие на двоих… К моему случаю это не относится. Я реально смотрю на вещи. Ни одна женщина не пойдет за меня замуж и не погубит жизнь на уход за уродом. Я знаю, что тут есть проститутки, специализирующиеся на обслуживании таких, как я. Более того, мне попался на глаза материал с предложением сниматься в порно; находятся извращенцы, которые бы выложили пару сотен, чтобы подрочить, подглядывая за нами с Куколкой. Так что, если моих мозгов не хватит на чужие рефераты, дипломные работы и разгадывание кроссвордов, я смогу переквалифицироваться в порнозвезды. Опыт имеется.

– Ракеты «земля—воздух» – в Египет, вдоль всего Суэцкого канала. Сирия наносит удар вот отсюда. Не исключено, что и нашу дивизию в какой-то момент пошлют туда. На Иорданию надежда слаба, но Ирак двинет свою миллионную армию с востока. Простая арифметика, считайте сами: как могут четыре миллиона устоять против ста? Вы же математик, вы должны понимать, что это математический нонсенс! И вы, со всей семьей, попадете как раз под бомбы и снаряды.

Что бы с нами не случилось, Дженна останется моей женщиной. И неважно, что всю, так сказать, мужскую работу ей пришлось взять на себя. Она столь трогательно заботилась, чтобы я не почувствовал себя хуже, ведь за три года у меня случились-таки два припадка, но не сильные… Куколка невероятно старалась, хотя сама ничего не умела, подозреваю, что я был к тому времени гораздо больше озабочен и в десятки раз лучше подкован… Подкован благодаря мудрому Пэну Сикорски, который придумал для нас с Винченто новую работенку. После невинных серий с обжиманиями в раздевалках предстояло озвучить кое-что похлеще. Могу лишь одно сказать: здорово, что я не свихнулся на почве секса, все к тому и шло. Я имел глупость приоткрыть перед Дженной самый краешек наших творческих исканий, и глаза у нее превратились не просто в блюдца, а скорее, в начищенные сковородки…

Поверьте, когда танки идут атакующей колонной, всегда лучше быть позади их гусениц, чем впереди. О сыне подумайте, о жене.

Милая Куколка, она так старательно строила из себя опытную даму, а сама боялась не меньше моего.

Конечно, не обошлось и без стихов. Бедному Додику пришлось выслушать лермонтовский «Валерик», блоковских «Скифов», большие куски из «Василия Тёркина». В поэтическом тумане казалось, будто границы Российской советской империи расширяются на глазах, заливают всю карту.

– Скифы на танках – вот образ, ждущий нового поэта! «Нас тьмы и тьмы, попробуйте сразитесь с нами…»

— Зачем тебе нужен урод? — теребил я ее. — Ты можешь начать интимную жизнь с красивым парнем, заиметь семью и счастье…

Хитрый Додик благодарил за науку, за доверие, обещал серьезно обдумать еще раз. Про то, что наш путь лежит не на Ближний Восток, а дальше, – не сказал. Ведь генерал мог войти в такой раж, что начал бы выдавать секретные планы одновременного десанта на Аляску (с Чукотки) и во Флориду (с Кубы). А что? Наверняка в каких-нибудь сейфах Генерального штаба лежат и такие. И нас бы тогда не выпустили как обладателей важных военных секретов.

— А я, по-твоему, не урод? — надулась она. — Я восемь месяцев в году провожу в Крепости. Это как назвать? И при чем тут парни, если я тебя люблю?

Сознаюсь, рассказ Додика нагнал на меня страху. Я была воспитана в их школах, по уши залита их речами из репродукторов. Как я могла не верить, что танковая гусеница – лучший инструмент для разрубания международных узлов? И что все будет решаться тем, у кого окажется больше гусениц и артиллерийских стволов? Я верила.

— Нельзя любить инвалида! — сопротивлялся я больше для проформы, конечно, мне льстило ее внимание. Иногда я думал, что было бы, окажись на ее месте другая девушка. Тоже стала бы со мной, от скуки, возиться, и пошла бы на секс-эксперименты, чтобы потом нашептать подругам о таком необычном опыте? Ведь женщин тянет к необычному, я об этом много читал.

Глава 21



Грандиозная фраза, следует запомнить…


Вторник, 27 апреля 1943 года, 6.00 вечера.


Интересно, что у меня и Дженны были совершенно разные цели, когда она стянула с меня штаны и, закусив губу, устроилась сверху. Я находился в полной прострации, вглядывался в ее перекошенное личико и даже не успел поймать момент, когда для меня все закончилось. Вряд ли Дженна испытывала страсть, среди девушек это редкое явление, хотя я сужу по книгам. Она задумала — и осуществила ритуал. Обряд конфирмации и одновременно — акт неподчинения всему, что над ней тяготело.

Впрочем, и в далекой древности с международной справедливостью не все было гладко. Особенно когда Господь решал взять какой-нибудь народ под свое особое покровительство. Ведь это Он поучал евреев перед Исходом: «Когда пойдете, то пойдете не с пустыми руками. Каждая женщина выпросит у соседки своей и у живущей в доме ее вещей золотых, и одежд; и вы нарядите ими и сыновей ваших и дочерей ваших, и оберете Египтян» (Исход, 3: 21—22).



И так ведь оно и вышло: «И сделали сыны Израилевы по слову Моисея, и просили у Египтян вещей серебряных и вещей золотых и одежд. Господь же дал милость народу Своему в глазах Египтян; и они давали ему, и обобрал он Египтян» (Исход, 12: 35—36).

Я читаю ее сумбурные, пьяные исповеди и со стыдом признаю, что так и не удосужился проникнуться ее проблемами. Меня ни разу не удивила ее самоотдача, я слишком избаловался, привык за три года к первоклассному уходу. И ее заботу я, дурак, воспринимал как должное. Она не могла бежать из Крепости, следуя сиюминутной истерике, из горячей любви ко мне. От любви не убегают. Возможно, она поделилась с мамочкой, и та ей надавала по шапке за дружбу с русским инвалидом… А теперь она пишет мне про Баркова и Роби, как будто я не знаю лучше ее, что такое Роби.

Колеса локомотива сделали пару оборотов вхолостую на мокрых рельсах, затем состав дернулся и словно нехотя пополз вперед — метр, другой, третий, все ближе и ближе к Ваддензее.

Но в наши дни Господь явно махнул рукой на избранный народ свой. Нам приходилось, наоборот, платить, платить и платить. Уже нечего больше было продать – пришлось занимать деньги у матери, у отца, у друзей.

Последний грабеж умело разыгрывался на таможне.

Я осведомлен слишком хорошо. А не знаю я пока одного — как половчее прикончить малыша… Ведь он не слышит приказов.

Река ощущала в душе пустоту. Давид отказался покинуть Вестерборк, Рашель осталась в лагере, и вот теперь нет и Кристиана. Боже, как их мало. Сумеют ли они добиться своего?

– Что это? Шуба из барсука? Вспорите подкладку… Так… Где печати госконтроля на шкурках? Их нет!.. Сварганили шубу из браконьерского меха. Конфискуем!

Роби восемнадцать, в нем почти двести фунтов веса, полно лишнего жира, а его рыхлая кожа напоминает медленно варящийся гороховый суп. Несмотря на сбалансированное питание, он ухитряется игнорировать наиболее ценные продукты: или выплевывает, или незаметно выбрасывает. Он остается большим ребенком, остановившимся в развитии на уровне пяти лет. Но он не кретин, он всего лишь пятилетний мальчик с присущими возрасту маленькими хитростями. Он способен, например, сделать вид, что проглотил кусок рыбы, а потом отойти, выплюнуть ее на клумбу и закопать. Его выдержки хватает, чтобы ходить с этой рыбой во рту не меньше часа. Как следствие авитаминоза, у него постоянно возникают на коже фурункулы. Волосы на лице почти не растут, я подозреваю, что половой зрелости он никогда уже не достигнет. В этом его счастье. Быть мужчиной и не иметь возможности реализовать либидо — это изнурительное наказание. От этого Роби спасен.

– Сервиз? Какого завода? Кузнецовский с прошлого месяца к вывозу запрещен.

Я в достаточной степени изучил его способности. Сомневаюсь, что Куколка меня поймет. Все дело в изображениях.

Теперь у нее есть только Леонард. Они стояли в кабине локомотива, втянув головы в плечи, потому что даже крыша не спасала от холодных струй дождя, и она сжимала его руку в своей. Лишь прикосновение его пальцев удерживало ее от того, чтобы не расплакаться.

– Книги?.. Разрешение на вывоз?.. Так… А на эти? Кто вам сказал, что на издания после сорокового года не надо? Библиотека? Месяц назад? А вот неделю назад вышло новое постановление: разрешение требуется на все издания до пятидесятого года. Не пропускаем!

Изображение, с научной точки зрения, это ощущение, возникающее в организме под действием электромагнитной энергии на зрительный анализатор. Данное ощущение вызывает ответное действие, и не только в мозгу, но и на уровне подсознания. То есть, когда я смотрю комедию, голова моя переваривает увиденное в смех, и поднимается настроение, но в то же время в организме идут более глубокие процессы. Например, желудок лучше переваривает котлету. Подсознание незаметно воздействует на внутренние органы. Потому что изображения, будь то телевизор или рождественская открытка, активны по отношению к организму.

У Кагена под повязкой красовался синяк, через распухший нос протянулся лиловый кровоподтек. Кто-то ударил его по лицу. Леонард. Река поняла это по тому, как он посмотрел на немца, когда несколько минут назад протянул ему «стэн».

И многие из них агрессивны.



Она посмотрела на Леонарда. Его взгляд был устремлен вперед, на едва различимые в темноте рельсы. Как и она несколько секунд назад, он видел далеко впереди лишь тусклый зеленый свет. Угольной пыли на нем больше не было, ее смыло дождем, который залетал под крышу кабины локомотива. А вот щеки потемнели — но не от пыли, просто на них проступила щетина.

Я прочел несколько десятков статей по данному вопросу. К сожалению, приходится часто обращаться к словарям: мой английский еще хромает. Что такое агрессивные изображения? Вариантов много, но самыми опасными признаны периодические структуры, полоски, квадраты, повторяющиеся мелкие рисунки. В живой природе, в естественной среде, они практически не встречаются.

Из окна взлетающего самолета мы пытались бросить прощальный взгляд на оставляемую землю. Видели игрушечные березки, покосившиеся поля, блестящие ниточки ручьев и речушек. Потом все исчезло в облачной вате. Нам оставалось только вспоминать прощальную прогулку по ночному городу, которую мы устроили себе за два дня до отлета.

Он опасный человек. Ей вновь вспомнилась та ночь на польдере, однако вместо того, чтобы предаваться воспоминаниям о ней, она предпочла воспоминания об их поцелуе, воспоминания о том, как его рука легла ей на грудь и как приятно ей было это прикосновение. Она не знала, любит ли она его или нет, но точно знала, что ночь темна, а темнота всегда таит в себе неизведанное. А еще она знала, что не хотела бы умереть, так и не изведав, что такое любовь.

Самый простой пример — фасады небоскребов с бесконечными одинаковыми рядами прямоугольных окон, глазу не за что зацепиться. При постоянном, многолетнем воздействии подобных структур на зрение у человека развиваются неврозы, психозы и банальные стрессы. Три четверти урбанизированного населения планеты ежедневно подвергаются агрессии. Но никто не умирает, так как нервная система активно выбрасывает в кровь вещества-компенсаторы. Тот же самый адреналин, к примеру. Мы живем и наращиваем число умалишенных, не догадываясь даже о корнях явления.

Но в следующее мгновение Леонард наклонился к ее уху, — а вовсе не она к его, — и прошептал:

Мы вышли по Фонтанке к знаменитому мосту. Погладили на прощанье бронзовые копыта всех четырех коней. Колдовство белой ночи – все залито светом, но нет теней. Невский был ясно виден в оба конца. Ни одного прохожего, ни одного автомобиля. Как музей, куда нас пустили по блату до открытия.

В процессе видения глаз бессознательно совершает разные движения, пытаясь зацепиться за точку фиксации. Когда глазу не за что зацепиться, обозревая периодические структуры, возникают утомление и значительная нервная перегрузка.

— Нам нужно поговорить.

Мы тихо брели в сторону Дворцовой площади.

Я видел рисунки Роби.

Река посмотрела на него и увидела его глаза. В тусклом свете они казались не серыми, а темными бездонными колодцами.

Аничков дворец, где я танцевала пионеркой. Возможно, те же самые мазурки, что и Наталья Николаевна Пушкина задолго до меня. Под теми же лепными потолками.

Они не способны довести человека до могилы. Куколка во всем видит крайности. Но злой гений Роби переносит на бумагу квинтэссенцию беспокойства.

— Я слушаю, — негромко ответила она.

Памятник Екатерине. Ее верные вельможи и полководцы – кольцом у ее ног, впервые не ссорясь, не интригуя. Взор императрицы устремлен на самый вкусный, сверкающий магазин и на самый веселый театр в городе. За спиной ее – театр-соперник, красные плюшевые пещеры, в одной из которых мы с Додиком так самозабвенно мучили друг друга когда-то.

Для желающих умереть его рисунки — прекрасное подспорье.

— Не здесь, — сказала Маус. — Наедине.

Дальше – тоже лицом к лицу – два главных базара, два капища торговли, где, казалось, было все, но нам почему-то доставалось так мало.

Винченто проворонил, что паренек рисовал для меня. И навел на мысль подговорить малыша к творчеству на свежем воздухе не кто иной, как Барков.

Река обвела взглядом кабину локомотива. Каген стоял позади машиниста. Молодой голландец, тяжело дыша, кидал в топку уголь.

Еще один канал, еще один мост, и за ним – заветный дом с глобусом на крыше, книжное царство и вечная охотничья мечта: а вдруг именно сегодня завезли книги любимого писателя, поэта, драматурга? Ну если не полное собрание сочинений, то хотя бы «Избранное»?

Барков рассказал мне про мост. Дело в том, что Владислава, незадолго до того случая с Дэвидом, подключили к Интернету. Раньше считалось, что его нервной системе повредит, а потом мама Дженны высказалась на собрании врачей в том духе, что повредить ему дальше уже невозможно. А парень чувствует себя ущемленным, и все такое. Откуда я это знаю? От Куколки, разумеется.

— Можно в вагоне в хвосте поезда, — предложила она. Теперь состав двигался не быстрее шаркающего старика, и им ничего не стоит перейти туда.

Наш заветный зеленый «Лягушатник», где все у нас началось, где загорелись наши свечки друг о друга и вот уже десять лет горят – не гаснут.