Брижит Обер

Четыре сына доктора Марча. Железная роза

Четыре сына доктора Марча

1. ДЕБЮТ

Дневник убийцы

Когда это случилось со мной впервые… Нет, сначала мне хотелось бы поприветствовать вас. Здравствуйте, дорогие друзья. Мои дорогие новые друзья. Приветствую тебя, мой дорогой сокровенный дневник. Дорогой сокровенный я сам, решивший сегодня рассказать о своей жизни и жизни нашей семьи, приветствую тебя.

Но больше всего мне хочется рассказать об «этом».

Когда это случилось со мной впервые, мне было… да стоит ли указывать точный возраст, скажем просто: я был ребенком. Милым маленьким ребенком. И она тоже была маленьким ребенком. На ней было платье, платье из красного акрила, красивого ярко–красного цвета. Я знал, что эта штука, акрил, очень здорово горит — как факел.

Когда я поджег платье, она закричала, потом сгорела. Я смотрел, как она горела, до самого конца. Она раздулась, глаза вылезли из орбит. Я до сих пор помню это очень хорошо, хотя был совсем мальчишкой. Память у меня всегда была превосходная.

Смотреть, как она горит, мне очень нравилось. Я знал, что потом она умрет. Мне это очень нравилось. Мне и до сих пор это нравится. Сеять смерть. Смерть.

Тогда это со мной случилось впервые. Потом пришла мама и обняла меня. Мама очень сильно любит всех нас. Она такая милая и нежная. Мама плакала. Я подумал о том, что, может быть, она плачет потому, что все знает.

Я не хотел делать маме больно.

Я высвободился из ее объятий: руки у нее вспотели и стали липкими. Я ушел, а она осталась там и плакала.

Потом, вместе с остальными, вернулся. Мама по–прежнему плакала, сидя на земле. Она ничего не сказала. Ничего не сказала и потом, когда я снова начал делать это.

Мне хочется рассказать об этом. Мне всегда хотелось рассказать об этом. Я делал это много раз. Это всегда доставляет мне такое удовольствие, знаешь, сокровенный мой дневник, это всегда доставляет мне такое удовольствие — убивать. Они говорят, что это — зло. Что плохо творить зло. Что они в этом понимают? Творить зло — хорошо. Очень хорошо, и мне это нравится.

Во всяком случае, я не могу удержаться от этого. Не потому, что я сумасшедший. Просто потому, что мне этого очень хочется: если я сдерживаю себя, то становлюсь совсем несчастным. Мне нужно делать это.

Но нужно также быть осторожным. Потому что теперь я взрослый. Теперь они могут забрать меня. И мама не сможет помешать им. Тем более что она стала старой и придурковатой.

Джоанна Троллоп

Я смеюсь, представляя себе, как кто–то читает мои записки. Я их хорошо прячу. Но любители рыться в чужих вещах есть повсюду. Они обязательно будут пойманы. Внимание, любители рыться в чужих вещах, будьте осторожнее: противник подстерегает вас.

Разум и чувства

Я не настолько глуп, чтобы писать при свидетелях. И не собираюсь описывать себя. Называть имя и прочее. Нет, не будет никаких примет, по которым можно меня опознать. Я — словно пресловутый «труп в шкафу».

Знаю, что писать все это опасно. Но так хочется. Не желаю больше держать это в себе, и потом… очень хочется еще рассказать о нас, о нашей семье.

Посвящается Т. К.
Установить мою личность… они не смогли бы.

Часть первая

Я ни с кем не могу поговорить. Так и должно быть, потому что я — никто. «Мемуары», автор — Никто, забавное вышло бы название.

В семье нас четверо. Четыре мальчика. Папа — врач. А мы — Кларк, Джек, Марк и Старк. Это мама нас так назвала, ей это почему–то показалось забавным. Мы очень похожи друг на друга. Вполне естественно: мы, если можно так сказать, двойняшки. Да, мы все родились в один день. И эта новость тогда красовалась на первых страницах газет. Четыре красивых парня. Сильных, темноволосых, кудрявых, с большими руками. Мы похожи на папу. Мама маленькая; у нее розовая кожа, скверные каштановые волосы с фальшивым золотистым отливом и голубые глаза. Как у папы. У нас у всех голубые глаза. Мы — дружная семья.

Я знаю, что тех, кто специализируется на чем–то одном, им удается поймать. Я же убиваю кого угодно и чем угодно. Я не маньяк. Важно лишь одно: они умирают. Когда они умирают, я должен сдерживать себя, чтобы не загоготать от радости, не закричать от удовольствия. Я дрожу. Даже от одной мысли об этом у меня начинают дрожать пальцы.

1

Кларк намерен заняться медициной. Джек учится в консерватории. Марк — стажер у адвоката. Старк работает над дипломом по электронике.

Вид, открывавшийся из их окон — георгианских, огромных, от пола до потолка, — был, по всеобщему мнению, поистине великолепен. Окна выходили в старинный парк, спланированный и разбитый два столетия назад с единственной целью — предоставить счастливым владельцам Норленда в Сассексе все лучшее, что может предложить природа, облагороженная цивилизованной человеческой рукой. Были там и бескрайние зеленые луга, и романтические, но не слишком обширные озера, и тенистые купы вековых деревьев, под которыми щипали траву живописные группки оленей и овец. Добавьте к этому ненавязчивые рукотворные вкрапления в виде изящных парковых оград, и станет ясно, что картина, которую наблюдали сейчас все члены семьи Дэшвуд, сидевшие в тягостном молчании у себя в кухне, была практически совершенна.

А я — один из них.

И руки у меня по локоть в крови.

— И вот теперь, — заговорила мать семейства, театральным жестом простирая руку к кухонному окну, — мы вынуждены покинуть все это. Весь этот… рай!

Она сделала паузу, а потом добавила, уже тише, но с явственным нажимом:

Это забавляет меня. Меня забавляет только это. Нечто вроде игры. Ищите ошибку. Я очень хорошо умею подделываться.

— Из-за нее.

Кларк входит в состав футбольной команды медицинского факультета. Он очень сильный, мощный, крепкий — настоящий бык. А Джек любит лишь свое фортепьяно, он застенчив и мечтателен. В противоположность ему Марк спокоен и серьезен. Чистоплотен. Он хочет стать юристом и не склонен шутить. И наконец, Старк — тот просто чокнутый. Вспыльчивый, сварливый, рассеянный. Лунатик какой–то. Работает над компьютерами, всякими там электронными штучками.

Все три дочери смотрели на нее, не произнося ни слова. Даже средняя, Марианна, унаследовавшая материнскую склонность к мелодраматизму и природную импульсивность, сидела молча: всем было ясно, что мать еще не закончила. В ожидании продолжения они отвели взгляды от вида за окном, сосредоточившись на чисто выскобленной поверхности кухонного стола, глиняном кувшине с незатейливыми полевыми цветами и своих надтреснутых и потому еще более очаровательных чайных кружках. Все затаили дыхание, дожидаясь следующей материнской тирады.

У каждого из нас своя комната. У каждого — свои привычки. Свои причуды. А когда мама смотрит на нас, то кажется, что она любит нас всех в равной степени. Я лично маму очень люблю. По крайней мере думаю, что это так. Любить кого–то — вовсе не так уж важно.

Белл Дэшвуд по-прежнему смотрела в окно. Своим именем она была обязана отцу девочек, скоропостижно скончавшемуся совсем недавно. Он говорил — в свойственной ему галантной манере, — что имя Белл идет ей гораздо больше, к тому же Изабелла, хоть и звучит величественно, не очень-то годится для повседневного обихода.

Время бежит быстро. Нужно убрать это, спрятать. Ну–ка… Конечно! Сейчас вернется папа: 19 часов 42 минуты. Полагаю, мне стало лучше оттого, что я поговорил с тобой, дневничок. Чувствую себя спокойнее.

Дневник Джини

Вот так Изабелла, больше двадцати лет тому назад, превратилась в Белл. А со временем, постепенно и незаметно, и в Белл Дэшвуд, жену (на словах) Генри Дэшвуда и мать (на деле) Элинор, Марианны и Маргарет. У них была, по всеобщему мнению, чудесная семья: добродушный зрелый мужчина, его очаровательная художница-жена и их хорошенькие дочки. Благодаря своей общительности и внешнему обаянию Дэшвуды обзавелись множеством друзей, так что, когда Генри внезапно улыбнулась удача, и его вместе с Белл и дочерьми пригласили поселиться в большом поместье у бездетного дядюшки-холостяка, единственным наследником которого он являлся, им было с кем разделить эту радость. Смену их хотя и счастливого, но совсем уж скудного существования на жизнь в Норленд-парке, с бесчисленным количеством спален и акров прилегающей земли, они восприняли как знак свыше, аргумент в пользу веры в волшебство и строительства воздушных замков.

Это невозможно, просто не верится. Снова и снова думаю об этих записках, и меня от них наизнанку выворачивает.

Старый Генри Дэшвуд, дядя младшего Генри, оказался таким же мечтателем и романтиком. Он снискал любовь всей округи, для которой являлся кем-то вроде самопровозглашенного сквайра: от его щедрот финансировалось большинство начинаний местной общины, а двери Норленда всегда были распахнуты для любых благотворительных мероприятий. Старик прожил в Норленде всю свою жизнь, под крылышком незамужней сестры, и только после ее смерти понял, что дом слишком велик для него одного. Вслед за этим осознанием незамедлительно явилось и воспоминание о наличии и незавидном положении его славного, но незадачливого наследника, племянника Генри, единственного сына их давно почившей в Бозе младшей сестры: по последним сведениям, тот жил на грани нищеты, что, по мнению старого Дэшвуда, было абсолютно недопустимо. Итак, молодого Генри призвали для аудиенции, и он прибыл в Норленд в сопровождении очаровательной спутницы и, к вящей радости старика, трех девчушек, одна из которых была еще в пеленках. Семейство сбилось в кучку в гигантском холле Норленда, с изумлением и восторгом озираясь по сторонам, и старый Генри, повинуясь внезапному импульсу, широко распростер объятия и провозгласил, что, отныне и навеки, Норленд является их домом, куда они должны как можно скорее переехать, чтобы жить вместе с ним.

Сижу одна в своей комнате, все легли спать. Все из–за того, что мне пришлось прибираться у нее в комнате. Сама она была внизу. Смотрела телевизор. И мне захотелось примерить манто. Глупо, конечно, но иметь меховое манто и никуда вовсе не выходить при этом — совсем уж идиотизм, верно? А она после приступа никогда никуда не ходит. Именно поэтому им и понадобилась служанка — ей ведь нельзя утомляться. Манто оказалось мне очень к лицу, немного маловато. Чуть коротковато. Я сняла его, посмотрела, нельзя ли отпустить. Понимаю, что это глупо, ведь оно не мое. Не знаю, как все это вышло, как–то машинально. За подбойкой что–то было. Я заглянула туда. И нашла это. Этот ужас. Я все засунула в то же самое место. Если он заметит, что кто–то к этому прикасался…

— Для меня будет счастьем, — сказал он голосом, дрожащим от избытка чувств, — видеть, что в Норленде снова кипит жизнь.

Спустилась вниз. Они все были там. Месье Самуэль велел мне принести бренди. Ну он и пить! А она смеялась сама с собой и вязала. Думаю, она немного тронутая. А эти четверо смотрели телевизор. Ужасно было все знать и видеть, как они спокойненько сидят перед телевизором. Что же мне делать?

А потом, прослезившись, добавил:

Позволять им вертеть собой как угодно — вот и все, что я могу. Если я влезу в то, что меня не касается… И все–таки надо что–то предпринять. Но сдать кого–то фараонам… Не могу. Если человек два года просидел в кутузке, он на такое не способен.

— И смотреть на кучу обуви у парадной двери. Дорогие мои! О, мои дорогие!

Сволочь, мразь, гадина! Страшно до смерти. Он сразу заметит, что я открыла его секрет, и убьет меня. Сожжет заживо, засунет в центрифугу; я заперла дверь на ключ. Хорошо еще, что им до меня и дела почти нет. Кто–то ходит. Ложная тревога. Нужно поразмыслить как следует. Сначала узнать, кто он. Нет. Нет. Закрыть глаза. Наплевать на все. Пустить на самотек. Не пойман — не вор.



Но не могу же я так и сидеть сложа руки. И зачем только меня занесло в эту гнилую дыру? Конечно, там нельзя было оставаться после всего, что случилось. Мне и вправду не везет. Разве что показать этот «дневник» доктору? А он решит… выкинуть меня за дверь, чтобы отучить рыться в чужом грязном белье. Пойду–ка я спать.

Элинор сглотнула, пристально глядя на мать, которая так и стояла с поднятой рукой. Нельзя позволить ей слишком уж расчувствоваться, и ни в коем случае нельзя допустить, чтобы разволновалась Марианна. У Белл, конечно, не было астмы, от которой умер отец Элинор, Генри-младший, и из-за которой Марианна росла такой болезненной и хрупкой, однако ей все равно не стоило давать волю, поскольку в таких случаях все обычно кончалось весьма плачевно. То есть, в буквальном смысле, слезами. Элинор порой поражалась тому, сколько времени и сил члены их семьи тратили на слезы. Она негромко кашлянула, напоминая матери, что все они ждут.

Дневник убийцы

Белл едва заметно вздрогнула. Она отвела взгляд от гигантской тени, которую дом отбрасывал на лужайку за окном, и вздохнула. А потом почти мечтательно произнесла:

Сегодня я расскажу о Джеке. Взор его вечно где–то блуждает; Джек нежен, немного молчалив. Постоянно краснеет. Много думает о девочках, но не смеет с ними заговорить. У него нет друзей. Скрытен, замкнут, закомплексован. Подходящая кандидатура на роль убийцы. Судите сами. Он сочиняет мелодии. Грустные. Любезен с мамой. И с Джини (наша служанка). Похоже, славная девушка. Пьет, правда, многовато. Но услужлива.

— Как вы знаете, мы приехали сюда с вашим отцом.

— Да, — сказала Элинор, едва сдерживая нетерпение, — знаем. Мы приехали вместе с вами.

Вот уже некоторое время я веду себя спокойно. Похоже, мне хочется. Я чувствую, как это накатывает. Нужно кого–нибудь найти. Конечно, я подумывал о Джини. Но это слишком близко. Не хочу возбуждать подозрений. Я не настолько глуп. Нужно кого–нибудь найти. И быстро. Но кого?

Белл резко повернулась к старшей дочери и чуть ли не с обвинением поглядела на нее.

Джек метр девяносто пять ростом. Худой, с довольно длинными волосами. Носит цветные шарфы и вечно таскает под мышкой какую–нибудь книгу. Когда он был маленьким, его дразнили «девочкой», но он все–таки порядочный здоровяк. Мы все здоровенные. Вот и все о Джеке.

— Мы приехали в Норленд, — воскликнула она, — потому что нас пригласили. Папа и я перебрались к дяде Генри, чтобы ухаживать за ним.

(Я озабочен.) Кларк, тот тоже, конечно, очень высокий. Поскольку мышцы у него развиты до крайней степени, он вообще может сойти за гиганта. Кларк громко говорит, очень подвижен, бьет не раздумывая. Уж он–то никогда не отступает! Но никак не угадаешь, что может вывести его из себя. Представляю: если однажды это прочитает какой–нибудь доморощенный следователь, он долго будет ломать голову, но ни за что не сумеет догадаться.

Она остановилась, а потом добавила, уже не так резко:

«Я — убийца, а не болван какой–нибудь». Эта фраза мне очень нравится.

Мама все чаще несет какую–то чушь. Совсем отупела от своих таблеток. Папа вечно рассеянный. Как Старк. Ученый Старк. Мне нравится рассказывать о нас.

— За нашим милым дядей Генри.

Белл снова выдержала паузу, после чего повторила еще раз, словно обращаясь сама к себе:

Нравится думать о нас. Нравится размышлять об одном из нас. Хорошо замаскировавшемся, улыбчивом. Вежливом. Убийце. Мне очень нравится говорить себе: убийца. Мама хочет, чтобы мы навестили тетушку Рут. Это довольно далеко отсюда. Может быть, в дороге я найду чем поразвлечься.

— Милым дядей Генри.

Дневник Джини

— На деле он оказался не таким уж милым, — твердо произнесла Элинор. — Он ведь не оставил вам ни дома, ни денег, чтобы можно было на что-то жить. Не так ли?

Сегодня утром, очень рано, они уехали. Обедать будут у своей тетушки.

Белл решительно задрала вверх подбородок.

Я поднялась к Старушке, заглянула в манто и увидела, что он собирается сделать все это во время поездки. Старушка, лежа в ванне, напевает.

— Он хотел завещать все отцу. Если бы тот не… — она снова замолчала.

Я прислушалась, чтобы удостовериться в том, что все в порядке. Никогда не знаешь наверняка, что может случиться. Бедная женщина… Совсем не похожа на матушку Фик. Вот уж та — дрянь распоследняя! Со всеми ее бабками, которые валялись где ни попадя. Сплошные бабки под самым моим носом… Я же все–таки не деревянная!

Надо было как–нибудь сорвать их поездку. Доктор придет сегодня поздно. Отправляется на вечер поэзии. Вечер поэзии! Впрочем, его дело. Мальчики позвонили и сказали, что вернутся только завтра, переночуют в пути, потому что льет как из ведра. Сейчас они, должно быть, где–то возле Демберри. И конечно, остановятся там, чтобы перекусить.

— Не умер? — пришла на помощь матери Маргарет.

О Боже Всемогущий. Это невозможно, нужно же что–то сделать! Понапрасну я твержу себе, что это правда, — никак не могу поверить. Не может же это быть Джек, он такой славный. А толстый Кларк слишком груб, слишком прост. Хотя это еще ни о чем не говорит: Мишель была простодушна, но удавила же она своих трех малышей…

Старшие сестры развернулись к ней.

Одно можно сказать наверняка: он точно больной.

— Как ты можешь, Магз…

Само собой разумеется, он любезен и все такое прочее… само собой. Но глаза. Почему этого не видно, когда он на тебя смотрит? Я больше не осмеливаюсь смотреть мальчикам в глаза: боюсь, что этот помешанный по моему взгляду поймет, что я что–то знаю. Но все же. Все же голову, того и гляди, потеряю я. Подумать только: могла бы жить с каким–нибудь славным парнем, этаким милым котиком, за тысячи километров отсюда. Молодая, красивая — и с какой стати я теряю время в этом логове убийц? Даже шутить уже разучилась. Это действует мне на нервы. Не нужно больше думать об этом, вот и все.

Дневник убийцы

— Заткнись, заткнись, ты…

Ну вот. Прекрасно. Я сделал это.

— Марианна! — воскликнула мать.

Я хорошо помню все, с начала и до конца. Вчера вечером мы остановились в Демберри. Дождь лил как из ведра. Мы страшно устали. Опустили сиденья, чтобы поспать. Пошли ужинать. Там была девушка. Хорошенькая. Совсем одна. Совсем одна за столиком. Мы принялись подшучивать. Кларк пригласил ее присоединиться к нам. Девушка отказалась. Она мне очень нравилась. Она была привлекательна. Старк сказал, что дождь прекратился. Мы ушли. Легли спать. Вскоре все уснули. Один из нас тихонько встал. Совсем тихонько.

У Марианны на глазах тут же выступили слезы. Элинор обхватила сестру за плечи и крепко прижала к себе. Как, должно быть, ужасно, часто думала она, принимать все так близко к сердцу, как ее сестра, готовая разрыдаться из-за каждой мелочи. Держа Марианну в объятиях, чтобы немного ее успокоить, Элинор сделала глубокий вдох.

Я вошел в телефонную будку. Попросил соединить меня с аптекой–закусочной. Сквозь стекло я видел девушку.

Она ела булочку с горячей сосиской. Хозяин позвал ее. Я пригласил девушку выпить по стаканчику. Она спросила, где я. Я сказал. Она посмотрела через стекло и засмеялась. Дело было сделано.

— Итак, — заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал по возможности ровно, — мы должны смотреть правде в глаза. Отец умер, да и в любом случае Норленд был завещан не ему. Милый дядя Генри не оставил ему ни дома, ни денег — ничего. Предпочел изобразить из себя доброго дядюшку для переростка-подкаблучника. Он все завещал им. Все завещал Джону.

Она расплатилась, вышла, я ждал ее на углу улицы. Снова пошел дождь. Очень сильный. Мы побежали. Укрылись в какой–то подворотне. Темной подворотне. Вечерами в маленьких городках спокойно. На улицах ни души.

Из кармана под курткой я достал отвертку, некоторое время мы ласкали друг друга, все тело у меня пошло мурашками. Она коснулась моего… коснулась мокрой от дождя рукой, я вонзил отвертку ей в живот по самую рукоять. Прижал ее рот к своему плечу, сквозь куртку ощутил ее зубы, все тело у нее напряглось; я крепко ее держал. Ее рука судорожно впилась в меня, это было приятно. Я испытал наслаждение в ее руке, а потом она умерла. Я отпустил ее.

Марианна уже почти не дрожала. Элинор расслабила объятия и сосредоточилась на матери.

Она упала. Я поднял воротник. Вытер отвертку о ее юбку. Ушел. Вернулся в машину. Один из них пробормотал: «Что случилось?» Я ответил ему: «Ходил пописать». Было темно, как в печи. Сегодня утром мы снова двинулись в путь, и вот мы дома.

— Он оставил Норленд-парк Джону, — еще раз, уже громче, повторила она.

Я просто сияю от радости.

Мне не терпится почитать газеты, чтобы узнать, как будет продвигаться расследование. Я не так глуп. Они ничего не найдут. Отвертку я выбросил. Я чист. Свеж. Ни дать ни взять — мальчик из церковного хора.

Белл посмотрела на дочь, а потом с неодобрением отозвалась:

Мама, должно быть, что–то заподозрила. Посмотрела на меня и вздохнула. Бедная мама. Я люблю ее. Немножко.

— Дорогая, он был вынужден так поступить.

Джини тоже странно выглядела. Наверное, была пьяна. Она сидела в тюрьме. Думает, что никто не подозревает об этом, но мне–то все известно. Я знаю о ней и еще кое–что. Однажды, когда она думала, что никого в доме нет (папа повез маму к кардиологу, а я был здесь, в маминой спальне, разглядывал ее платья), я слышал, как Джини разговаривала по телефону. Она говорила о том, что вынуждена скрываться. Что боится полиции. Упомянула какую–то мадам Фик, «набитую бабками сволочь». Своему собеседнику она велела ни в коем случае ей не писать и прочее. Полагаю, она перед тем подвыпила. Я пораскинул мозгами. Думаю, она воровка. Впрочем, я незаметно слежу за ней. Воров здесь не слишком жалуют.

— Вовсе нет.

Но сегодня я чересчур добродушен для того, чтобы проявлять строгость. Если только на ужин будет картофель фри, этот день станет самым прекрасным в моей жизни. Целую вас всех, болваны, которым никогда не удастся меня прочитать.

— Да-да, вынужден! Поместья вроде Норленда переходят к наследникам, у которых есть сыновья. Так делается всегда. Это называется правом первородства. Отцу Норленд принадлежал только при жизни.

Элинор сняла руку с плеч сестры.

Дневник Джини

— Мама, мы что, королевская династия? — воскликнула она. — Право первородства — какая чушь!

Он сделал это. Сделал.

Все они ели с большим аппетитом. Я приготовила цыпленка и картофель фри. Это она мне так велела. Она… Именно поэтому — для него, для своего монстра!

Все внимание Маргарет, как обычно, было сосредоточено на ее iPod: сидя с отсутствующим видом, она распутывала узел на проводке, идущем к наушнику, который загадочным образом постоянно на нем появлялся. Однако тут она вдруг подняла голову, будто ее посетило неожиданное озарение.

Она знает, кто он, любит его и балует. Он потрошит несчастных девиц, а она преподносит ему картофель фри для полного счастья!

О! Боже Милосердный, если у тебя нет на сегодня каких–то особых планов, сделай так, чтобы они умерли! Все четверо. Сгорели при пожаре. Я ведь сейчас спалю эту халупу. Похоже, увидев свое имя в записках какого–то чокнутого, я сдрейфила, как никогда в жизни. Чокнутого, который следит за мной потому, что я воровка. И он… нет, просто бред какой–то!

— Я так понимаю, — бойко начала она, — что ты все равно ничего бы не унаследовала от папы. Потому что он не был на тебе женат. Правильно?

Мне нужно пойти в полицию. Я расскажу им про убийство. Они начнут расследовать. Все про них. И про меня. И упрячут меня куда подальше. В тюрягу. Годика на два–три. Или больше, учитывая, что с рецидивистами не цацкаются. Ладно, не рыпайся. Ты загнана в угол. Вот это–то и выводит меня из себя: загнана в угол. И что же он собирается делать теперь? Скольких еще намерен ухайдакать?

Марианна негромко вскрикнула:

Всякий раз, когда я поднимаюсь наверх, у меня колотится сердце. Кажется, будто он следует за мной по пятам, поднимает руки, и стоит только мне обернуться — в мое горло вонзится нож и я увижу его безумные глаза. Глаза Кларка, или Марка, или Старка, или Джека. Глаза любителя картофеля фри. А ведь это след — любитель картофеля, это…

Нужно хорошенько подумать. Плохо, что они так похожи друг на друга.

— Не смей так говорить!

Кларк любит картошку. В этом–то я уверена: он всегда таскает ее у меня с кухни. Впрочем, все они, стоит только отвернуться, вечно таскают что–нибудь из холодильника, будто бы за столом не обожрались! Едва купишь продукты, как нужно идти за ними по–новой. А кто по ночам бросает пустые пакеты из–под молока и коробки из–под хлопьев? Браво, вы угадали.

— Но это же правда!

На чем бишь я остановилась? Ах да, картофель фри. Джек накладывал его себе дважды, нет — трижды. Он ест его с кетчупом, страшно набивая себе при этом рот. А потом принимает мечтательный вид субъекта, сочиняющего концерт, напичканный трехэтажными восьмыми, но предварительно набивает себе брюхо до отказа! Старк сказал: «Шикарно — картофель фри!». Щелкнул пальцами и обнял мать. Чтобы поблагодарить? Марк был более сдержан. Но и он взял себе добавки. Выпил вина. Обычно он его не пьет. Может быть, потому, что скрывает все — и свои вкусы, и все это? Может быть, он все время, постоянно играет роль — в случае, если… Выпил вина. В честь чего? Доктор в кои–то веки был доволен. Смеялся. Должно быть, вчерашний вечер поэзии удался на славу!

Шайка отбросов. Хочется выпить чего–нибудь покрепче. Но спускаться вниз страшно. Уверена: ночью он рыскает повсюду, вынашивая в голове грязные мысли. Потирая окровавленные руки. Дрожь пробирает от этого. Тяпну–ка я джина!

Белл прикрыла глаза.

Дневник убийцы

— Прошу вас…

Скучно. В газетах больше не пишут о девушке. Поскольку сейчас каникулы, мы все здесь, варимся в собственном соку. Каникулы мы всегда проводим вместе, как и положено дружной семье. Мама довольна, она напевает, вяжет и грустно мне улыбается.

Элинор посмотрела на младшую сестру.

Папа вечно где–то пропадает. Кларк сказал, что у него есть любовница. Марк напустил на себя смущенный вид. Марк у нас притворно стыдлив. Джек играет на фортепьяно и сочиняет песни. Старк целыми днями не вылезает из своей комнаты, что–то мастерит. Мы — паиньки. Смотрим телевизор. Джини говорит, что от телевизора люди дуреют. Ну ей–то, во всяком случае, это уже не грозит.

— Даже если ты что-то знаешь, Магз, или просто догадываешься, вовсе необязательно говорить об этом вслух.

Джек сказал папе, что в тот вечер, когда произошло убийство, мы были в Демберри. Кларк сказал: да, нам еще повезло, вполне могли нарваться на этого психа. Старк сказал, что мы видели ту девушку в баре, а Марк сказал, что она была весьма соблазнительной. Все мы были удручены. Я в душе смеялся. Смотрел на их физиономии — у всех соответствующие обстоятельствам — и смеялся.

Но кем был я? Кем?

Маргарет пожала плечами — типичное движение, означающее «мне все равно». Она и ее школьные подружки постоянно так вот пожимали плечами.

Ломайте головы, грязные ищейки! Я не так уж глуп — никогда вы этого не узнаете.

Дневник Джини

Марианна опять зарыдала. Никогда в жизни Элинор не встречала других девушек, которые могли плакать, не лишаясь при этом своей красоты. Нос у сестры никогда не краснел и не тек: просто по щекам вдруг начинали бежать громадные прозрачные слезы, которые — по признанию одного ее бывшего ухажера — так и хотелось стереть поцелуем.

Достаточно было бы взять эти записки и пойти в комиссариат. Так просто. О, Джини, Джини, да кто ты такая? Курица мокрая, рохля, преступница.

Слишком много я сейчас пью, нужно остановиться. Тем более что этот купленный по дешевке джин — мерзость.

— Пожалуйста, не надо, — в отчаянии взмолилась Элинор.

Все они дома, развалились перед этим проклятым телевизором. Можно подумать — не просто близнецы, а сиамские! Парням по восемнадцать, а они словно приклеены друг к дружке! Вечно вертятся под ногами, выскакивают оттуда, откуда не ждешь; думаешь, что один из них справа, а он тут же возникает слева, и всякий раз я подскакиваю от неожиданности. А она все время вяжет. У доктора много работы. Возвращаясь, брюзжит и требует есть. Так что вкалывать мне сейчас приходится — будь здоров. Они беспрестанно чего–нибудь хотят; а доктор сказал, что бренди, по его мнению, слишком уж быстро кончается. Нужно мне себя немножко сдерживать.

Марианна, всхлипывая, пробормотала:

Эта история не выходит у меня из головы. Чокнуться можно. Но куда смотрит полиция? Шайка бездарей какая–то! Только на то и годятся, чтобы запихивать в кутузку несчастных девушек! Слушайте, пора мне самой браться за отвертку! Ухайдакать их всех и увести денежки. Невесть что приходит на ум.

— Я обожаю этот дом!

Нужно спрятать эту тетрадь. Откуда я могу быть уверена, что он не станет здесь рыться. Проще было бы не писать вовсе, но не могу я держать все это в себе. Когда пишешь, и соображать становится гораздо легче. В камере мы с Мартой записывали все, что с нами происходило, как проходит время и прочее. Тут нужно разобраться. Подумать хорошенько, перечитать свои записи, сделать выводы. И я перечитываю.

Первым делом складывается такое впечатление, что нападает он только на женщин. А это уже кое–что. Ведь в обоих случаях речь идет о женщинах. Девчушка и привлекательная девушка, которая, между прочим, ему нравилась… Интересно, а я нравлюсь ему? Конечно нет. Я не сексуальна, вид у меня не слишком ухоженный, тип скорее деревенский, не притягательна, не зажигательна…

Хотя… Стоп — это уже в прошлом. Я имею в виду, что действительно мой труп, похоже, был бы не в его вкусе. А это уже кое–что.

Элинор обвела взглядом кухню. Она не только была ей до боли знакома — эта кухня являла собой квинтэссенцию их жизни в Норленде. Просторная, с элегантными георгианскими пропорциями, она обрела, благодаря способности Белл к организации домашнего хозяйства и ее идеальному вкусу в подборе фактур и цветов, идеальную степень небрежности, делавшей ее особенно живописной. Кухня была свидетельницей их семейных трапез, бурных ссор и примирений, многолюдных праздников и вечеринок в тесном кругу. За этим столом были написаны тысячи строк домашних заданий. В этом кресле с пестрой обивкой дядя Генри часами просиживал за стаканчиком виски, а сестры тормошили его, заставляя порой выходить из себя. Этот резной стул принадлежал их отцу — на нем он восседал во главе стола, за рисованием или книгой, всегда готовый прерваться, чтобы выслушать или утешить дочерей в их детских обидах. Отлученные от этого места, с которым было связано столько воспоминаний, изгнанные так внезапно и жестоко, — как смогут они жить дальше?

Не мешало бы мне почитать какие–нибудь книжки про чокнутых. Вроде тех, что были в библиотеке, еще там. Совсем неплохая мысль. Понять — почему он это делает. Вычислить, что он будет делать дальше. Если мне удастся ему помешать, не будет никакой нужды вплясывать в это дело фараонов.

Нет, ну и чушь я несу! Собираюсь приняться за лечение этого типа вместо того, чтобы складывать свои вещи? Джини, дорогуша, да ты просто больна! Не знаю, что мне делать. Я совсем растеряна. В одном романе, который печатали в журнале, девушка все время так говорила: «Энди, дружок, я совсем растеряна». Ну вот — я тоже, подружка!

— Мы тоже, — держась из последних сил, ответила сестре Элинор.

Докурю–ка я хабарик, э–э–э… п–р–р–рдон, миледи, — сигарету.

Дневник убийцы

Марианна лишь отмахнулась — полным драматизма театральным жестом.

Каникулы никогда не кончатся. Сегодня меня охватило желание. Я вышел на улицу посмотреть, не попадется ли что–нибудь интересненькое.

По соседству живет, конечно, девочка, но она мне не слишком нравится. Прилежного вида, с косичками, не доросла еще до меня. Я теперь мужчина, и убийство ребенка вряд ли меня возбудит.

— Мне кажется, — прорыдала она, — что я здесь родилась!

Я предпочитаю девушек своего возраста. Им хорошо известно, чего они ищут. Как та, в Демберри.

Когда меня охватывает слишком сильное желание, я беру нож, прикладываю его туда, вниз, и держу до тех пор, пока не полегчает. Когда–нибудь одну из них я убью именно так. Возьму нож и всажу в нее изо всех сил. Кровь фонтаном хлынет изо рта. Люблю рассказывать себе такие вещи.

— И нам тоже, — настойчиво повторила Элинор.

У мамы грустный вид. Ей не слишком много уделяют внимания.

Марианна сжала руки в кулаки и ударила — несильно — себя в грудь.

Марк пишет диссертацию. Кларк просматривает конспекты. Джек сочиняет концерт. Старк мастерит компьютер. Папа редко бывает дома, от него пахнет духами. Но не могу же я всю жизнь только тем и заниматься, что утешать маму.

— Нет, вам меня не понять! Я чувствую, что Норленд — мой единственный дом. Мне кажется, что нигде больше я не смогу играть. Не смогу играть на гитаре нигде, кроме Норленда!

Завтра наш день рождения. Нас завалят подарками. Я–то знаю, что стало бы для меня хорошим подарком, очень хорошим подарком — «королевская дичь», как говорит папа, когда смотрит на девчонок на пляже.

Не на таких, как Джини. Эта девица не слишком грациозна, к тому же всегда пьяна. Не понимаю, почему ее не выгонят. Когда у меня будет своя семья, за столом мне будут прислуживать только хорошенькие, стройные, улыбчивые девушки. А не воровки с самого дна общества.

— Конечно, сможешь!

На этот день рождения мне нужно найти что–нибудь забавное, чтобы было чем поразвлечься, пока все будут сидеть здесь, есть пирог и поздравлять маму. У меня идея.

Хорошенькая идейка, и весьма свежая. До свидания, дорогой дневник, у меня дела.

— Дорогая, — воскликнула Белл, глядя на дочь. В голосе ее звенела дрожь. — О, моя дорогая!..

Дневник Джини

Что за гадость он задумал?

— Хотя бы ты не начинай, — вздохнула Элинор, обращаясь к младшей сестре.

Они все ушли в кино. Мы со Старушкой остались одни. Малышка с косичками — это, наверное, Карен, дочка Блинтов. Я должна позвонить им и все рассказать. То бишь сказать: «Простите, я ошиблась номером», прежде чем примусь нести эту чушь, а они вызовут психушку.

Могу ли я сама быть этой «идеей»? Нет: к счастью, я ему не нравлюсь. Грязный маленький развратник. Хорошо еще, что он считает меня слишком безобразной… А себя–то он видел? Ведь все четверо, не вслух будь сказано, но кроме мускулов, г–м–м… Четыре хорошие скотины, совсем как их сволочь папочка.

Маргарет пожала плечами; непохоже, чтобы она собиралась разрыдаться. На самом деле вид у нее был, скорее, задиристый — с учетом ее тринадцати лет Маргарет чаще всего выглядела именно так.

Мне тоже следовало пойти туда, увязаться за ними, помешать ему сделать это. Я — сообщница, вот кто я такая, как тот тип из «Жертвоприношения», который делал вид, что руководит центром трудотерапии, а не концентрационным лагерем; да, да — точь–в–точь как он! Джин все время шибает мне в нос, это ужасно.

Джини, трусиха ты этакая, пьяница, баба базарная, неспособная помешать какому–то чокнутому ликвидировать всех девиц подряд, подвернувшихся ему под руку… Ты меня разочаровываешь, девочка, совсем разочаровываешь.

Элинор снова вздохнула. Она чувствовала себя страшно усталой. Это продолжалось уже несколько недель, даже месяцев: сначала смерть дяди Генри, а потом еще более тяжкая утрата — смерть отца, которого спешно увезли в госпиталь с острым приступом астмы, хотя обычно его синий ингалятор отлично снимал все симптомы. Обычно — но не в этот раз. Ужасно было видеть, как отец борется за каждый вздох и хрипит, будто его душат. А потом была «скорая», и поездка в госпиталь, и недолгое улучшение в отделении реанимации, откуда его перевели в отдельную палату, и сдавленный шепот — просьба позвать его сына, Джона, и вдруг, после визита Джона, новый приступ, когда их не было рядом, когда отец был один в этой безликой стерильной комнате, опутанный трубками и проводами, и звонок из госпиталя, прогремевший в Норленде в два часа ночи, когда незнакомый голос сообщил, что врачи ничем не смогли помочь, что не выдержало сердце, что их отец мертв.

Дневник убийцы

Здравствуйте! Мама занята приготовлением пирога. Папа позвонил: на ужин он опоздает. Конечно, покупает нам подарки.

Точно так же они собрались на кухне после той бессмысленной, последней поездки в госпиталь. На небе только-только занимался рассвет; с лицами, серыми от усталости и горя, они сидели вокруг стола, сжимая в руках кружки с чаем, словно держась за брошенный им спасательный круг. Почему-то именно тогда Белл решилась рассказать — тем отстраненным голосом, которым давным-давно читала им вслух волшебные сказки, — как они с отцом решили сбежать от его первой, а если говорить точнее, как предпочитала Элинор, единственной жены, и как, после нескольких лет испытаний и невзгод, дядя Генри позвал их к себе. По словам Белл, он был старым романтиком, который так и не женился, потому что возлюбленная ответила ему отказом; тем не менее он искренне радовался, когда у других любовные истории завершались счастливым концом.

Малышка, живущая по соседству, сегодня утром сказала мне: «Привет». У нее порочный и сомнительный вид с этими ее кривыми улыбочками. Одна из тех шлюшек, что, как говорит папа, «водят за нос» мужчин. У меня не было времени заняться ею, но в самом ближайшем будущем я подумаю об этом всерьез. Идея моя провалилась. Они уехали в деревню вместе с малышом. Жаль.

— Как-то раз он сказал мне, — рассказывала Белл, медленно поворачивая кружку с чаем в руках, — что Норленд казался таким громадным и пустым, будто день за днем упрекал его всем своим видом. Сказал, ему все равно, женаты мы или нет. Брак, мол, всего лишь дурацкая старая традиция, дань общественному мнению. Он говорил, что восхищается людьми, сделавшими то, на что ему никогда не хватило бы решимости.

Настроение довольно паршивое. Толстая Джини действует мне на нервы своими повадками грязной шпионки. Нужно устроить так, чтобы папа выставил ее за дверь. Вчера, когда она прислуживала за столом, от нее пахло спиртным. Ее красные глаза вызывают во мне депрессию. Лично я люблю людей веселых. Пора идти.

Была ли это решимость, гадала Элинор, пытаясь понять, что хочет донести до них мать, сквозь тяжкую пелену собственного горя и потрясения, — много лет прожить с женщиной, но так и не жениться на ней, или же просто беспечность? Был ли счастливым конец, в котором эта женщина и три их общих дочери остались без средств к существованию, потому что отец не позаботился написать вразумительное завещание? Что было романтичного в том, чтобы полагаться на снисходительность богатого, но непоследовательного старика, и оставаться неженатыми — ведь это, скорее, похоже на обычную глупость? Хотя, с другой стороны, какая разница, что сделал или не сделал отец: дядя Генри в любом случае мог завещать все Джону просто потому, что у того были не дочери, а сын.

Пока, секретный дневничок, мой маленький бумажный «я».

Дневник Джини

Она до сих пор злилась на отца, даже теперь, хотя отчаянно скучала по нему. Точнее, то была не злость, а гнев. Гнев, причем безмолвный, потому что мать не желала слышать ни одного плохого слова в адрес отца, — точно так же, как не желала вспоминать о том, что сама никак не позаботилась о своем будущем на случай, если его не станет. А ведь у него была астма! Синие ингаляторы были в их семье таким же привычным зрелищем, как и сами ее члены. Давно стало понятно, что до глубокой старости ему не дожить, и тем не менее отец продолжал слепо полагаться на доброту и покровительство старика, который любил ощущать себя бунтарем, однако на деле оставался махровым консерватором.

Дрянь. Только попробуй устроить так, чтобы меня выставили за дверь! Малыш… малыш… должно быть, это младенец Беари.

Конечно, Белл не готова была признать, что совершила ошибку — или что ошибку совершил отец. Еще много недель после его смерти она продолжала настаивать, что перед смертью он помирился с Джоном, его единственным сыном от первого брака: мол, оба прослезились, и Джон поклялся позаботиться о своей мачехе и сводных сестрах.

— Он обещал, — снова и снова повторяла Белл, — что мы навсегда останемся в Норленде. И он сдержит свое слово. Конечно, сдержит! В конце концов, он же сын своего отца.

Хорошенький день рождения получился у этих придурков. Они избалованы подарками. Может, ждали, что и я им что–нибудь подарю… Негодяи… Папашка опоздал. Хотелось бы мне взглянуть, что за рожа у его потаскухи. Этот хряк носится за шлюхами, а его монстры скоро весь квартал поубивают. Ненавижу эту ручку: она царапает.

А отец, не без горечи думала Элинор, не только лежит в могиле и поэтому ни за что не отвечает, но еще и почитается безупречным. Безупречным.

Нужно взять себя в руки. Смотрю, как рука выводит слова, стараюсь мысленно четко их произносить и тщательно пишу.

Ну вот, уже лучше. Джини, девочка моя, ты сейчас составишь план действий. Пункт первый: малышка Карен. (Девчонка и в самом деле не подарок.) Вопрос: как ее спасти? Ответ: посмотрим. Браво, Джини, превосходный план действий, я от тебя просто в восторге.

Вот только в действительности все произошло совсем по-другому. Оказалось, что они сбросили со счетов одну очень важную фигуру — и напрасно. Терзаемые горем после смерти отца, они совсем забыли про Фанни. Сидя за кухонным столом, Элинор разглядывала стоящий у противоположной стены старинный уэльский буфет, в котором хранились их повседневные чашки и тарелки, а рядом были выставлены открытки от друзей и фотографии родни. Имелся там и снимок Фанни — в кружевном платьице с младенцем Гарри на руках. Элинор обратила внимание, что кто-то развернул фото лицом к стене. Несмотря на беспокойство, она не смогла сдержать улыбки. Какой блистательный жест! Интересно, кто это сделал? Наверное, Маргарет, которая сейчас сидит возле стола в наушниках с отсутствующим взглядом. Элинор вытянула ногу и в знак солидарности незаметно толкнула сестру под столом.

Сегодня, пока я читала, кто–то поднялся по лестнице. Я одним прыжком влетела в ванную и тут же принялась ее надраивать — теперь она в кои–то веки сияет никелем, эта ванная… Но никто не вошел, именно это меня и пугает. Очень пугает.

Я решила, что этот дневник послужит свидетельскими показаниями. Буду записывать все, что происходит. Пока не загоню в угол этого м… Нет, хватит грубых слов, побольше шика и хорошего тона: Джини, девочка моя, ты приняла решение стать Шерлоком Холмсом и для начала прекратишь дымить как паровоз.

Когда Джон впервые привез Фанни познакомиться с ними, Элинор решила, что такое крошечное создание никак не может представлять для них опасность. Как же она ошиблась! Фанни оказалась законченной эгоисткой. Она как две капли воды походила на свою мать, такую же миниатюрную, твердую, как сталь, и заботящуюся только о двух вещах: статусе и деньгах. Особенно о деньгах. Они занимали все ее мысли. Фанни вышла замуж за Джона, располагая собственным состоянием и имея четкие представления о том, на что надо тратить деньги. Собственно, у нее были четкие представления обо всем — и железная воля в придачу.

Так вот: следить за Карен. Если я буду все время торчать поблизости, он не посмеет. Хотя, может быть, посмеет — подпалить, к примеру, меня, раз для отвертки я так уж ничтожна. Как бы там ни было, я увижу, кто именно будет околачиваться поблизости.

Фанни хотела иметь мужа, большое поместье, много денег, чтобы все это содержать, и ребенка — желательно мальчика. И все это она получила. Теперь ничто — абсолютно ничто — не могло помешать ей продолжать и дальше оберегать и преумножать свои владения.

Мучит меня один вопрос… может, это шутка? Нет. В газетах про убийство в Демберри напечатали только на следующий день после их возвращения, а я уже все знала из этих записок. Хочется купить себе пушку. В саду какой–то шум. Пойду взгляну.

Удивительно, как скоро после смерти их отца Фанни прикатила на своем роскошном внедорожнике с Гарри в детском кресле, няней-румынкой и багажником, забитым хозяйственными принадлежностями, которые донельзя прозрачно намекали, кто теперь тут хозяйка. Она привезла Белл букет в целлофановой обертке, на которой красовалась этикетка «20 % скидки», и попросила ее с дочерьми пару часов посидеть в дальнем крыле: к ней должен приехать из Лондона дизайнер по интерьерам, каждый час работы которого стоит бешеных денег, поэтому ей хочется максимально сконцентрироваться на беседе с ним.

Внизу пробежала какая–то тень. Но это, наверное, собака. Полночь, пора спать. Ничего больше не слышно. Наверняка это была собака.

Карен мертва.

Они увели с собой и Гарри с няней, у которой был синий лак на ногтях и юбка в леопардовых узорах, обтягивающая внушительный зад; в ответ на приглашение к обеду няня сказала, что сидит на диете и обойдется сигареткой, а Гарри, поглядев в тарелку, сунул палец в рот и с отвращением зажмурил глаза. Через три часа Фанни, с горящими от открывающихся перспектив глазами, ворвалась на кухню и объявила без предисловий и с таким видом, будто ее новость априори должна быть принята на ура, что они с Джоном переезжают в Норленд через две недели.

Сегодня утром явилась полиция. Они нашли ее в саду. В мусорном бачке. На тело, похоже, и взглянуть страшно. Оно было накрыто одеялом, а ее мать выла, — никогда не слышала, чтобы так выли. Отец, когда ему сказали, потерял сознание. Ее нашел Боб, мусорщик.

Сначала его вывернуло наизнанку, потом он заорал; ему они тоже сделали укол.

И они действительно переехали. Просто бессмысленно, сказала Фанни тоном, не терпящим возражений, платить арендную плату за квартиру в Лондоне, когда Норленд только и ждет, чтобы они в нем обосновались. Ее нисколько не заботило, как воспримут эти слова члены семьи, для которой Норленд стал больше чем домом, потому что там прошло практически все их детство. Фанни была настроена как можно скорее освободить его от всего старого, переделать в соответствии с собственным вкусом, превратив в образчик растиражированного дорогого стиля, и от ее решимости просто захватывало дух. Долой поцарапанную расписную мебель, французские платяные шкафы, выцветшие фестончатые портьеры из старинной парчи — на их место придут полированный гранит и нержавеющая сталь, по последнему слову моды. Прочь сентиментальные сувениры, истертые персидские ковры и потемневшие зеркала в позолоченных рамах — дорогу абстрактной скульптуре, черно-белым полам и огромному плазменному телевизору над величественным георгианским камином.

Идет дождь. Глупо замечать, что идет дождь, когда только что погибла девочка. Но дождь идет. Мне холодно. Хотелось бы уехать отсюда. Но такое чувство, будто я должна остаться.

Перемены происходили, по мнению Белл и дочерей, с непочтительной, жестокой поспешностью. Фанни с Джоном, Гарри и няней заняли лучшие комнаты, ранее принадлежавшие дяде Генри; следом за ними дом наводнила армия строительных рабочих из Восточной Европы, и в нем теперь целыми днями звенели пилы, стучали молотки, и визжала дрель. К счастью, на дворе стояло лето, поэтому окна и двери можно было держать открытыми, чтобы проветривать дом от неизбежной пыли и запахов штукатурки и стружки, однако открытые окна означали также, что Дэшвуды прекрасно слышали разговоры новых хозяев, особенно те, которые Фанни — намеренно, как считала Элинор, — старалась довести до их сведения.

Почему он не написал об этом? Почему, почему, почему?!! Хорошенький день рождения… Какой ужас! Он–таки устроил его себе: хорошенький день рождения.

Последние несколько недель она только тем и занималась, что отговаривала Джона от любых попыток помощи мачехе и сводным сестрам. Несмотря на то что Фанни была миниатюрной, ее голос разносился по всему дому, даже если она говорила шепотом. Обычно Фанни просто отдавала приказы («Она никогда не говорит „пожалуйста“, — обратила внимание Марианна, — правда?»), но когда ей было нужно что-то от Джона, она переходила на кошачье мурлыканье.

Вот уже два часа я сижу здесь, курю и смотрю на дождь. В доме совсем тихо. Все сидят в своих комнатах. Вчера вечером я была пьяна. А сегодня утром Карен была мертва.

Сидя у себя на кухне, они прекрасно слышали, как Фанни в захваченной ею гостиной, которую она называла залом, обрабатывает мужа. Судя по всему, она сидела у него на коленях, ласкаясь и перебирая пальчиками с острыми ноготками его волосы, одновременно намекая, что в случае отказа он лишится значительной части постельных утех.

Старушка сидит на прежнем месте. Что–то бормочет сквозь зубы и качает головой. Вяжет покрывало для дивана в гостиной. Впрочем, она совсем и не старая. Всего–то на каких–нибудь пятнадцать лет старше меня. Не хотелось бы мне через пятнадцать лет стать такой же!

— Им вовсе не надо так много, Джонни, дорогой. Ну сам посуди! Конечно, Магз еще в школе, и, заметь, в весьма дорогой, частной школе, а ведь это просто напрасная трата денег, когда в Льюисе есть отличная государственная, причем совершенно бесплатная, а Элинор уже почти закончила университет, да и Марианна скоро кончает. Белл легко сможет вернуться к работе, преподавать живопись, как раньше.

Я не знаю, что мне делать. Нужно хоть с кем–нибудь поговорить. Со священником? Не доверяю я им. «Тюремный поп, обритый лоб…»

Когда явились фараоны, я жутко струхнула. Они очень внимательно меня разглядывали. «Если вы что–нибудь видели, — сказал длинный, — нужно дать свидетельские показания». — «Ничего не видела». — «Ну что ж, тем хуже…» Для меня это ничем хорошим не пахнет. Если они наведут справки, я пропала.

— Но она же не работала лет сто, — с сомнением в голосе отвечал Джон. — Никогда, сколько я себя помню. Отец хотел, чтобы она сидела дома…

2. ВЫХОД НА ПОЗИЦИИ

— Что поделать, дорогой, человек не может позволить себе все, что бы ему хотелось. Ты разве не согласен? Она и так столько лет бездельничала в Норленде, вся такая свободная, артистическая и беззаботная.

Дневник убийцы

Фанни что-то прошептала ему на ухо, потом, с колебанием в голосе, Джон произнес:

Полагаю, кто–то читает мои записи. Если ты сейчас читаешь эти строки, то — кто бы ты ни был — поберегись. Поберегись, потому что я доберусь до тебя.

— Но я обещал отцу…

Дневничок мой дорогой, тебе же не понравится, если кто–то будет заглядывать в тебя без моего позволения, проводить пальцами по твоим строчечкам, касаться твоей бумаги, грязными руками ласкать мои следы, оставленные на тебе. Дневничок мой дорогой, я крепко прижимаю тебя к своей груди, к своему… Никто тебя не тронет.

— Сладенький мой, — перебила его Фанни, — послушай! Подумай о нас. Вспомни, что ты обещал мне. Вспомни, наконец, о Гарри. Я знаю, что ты любишь это место, знаю, что оно значит для тебя, хотя ты никогда и не жил тут, а ты знаешь, что я могу помочь тебе привести его в достойный вид и поддерживать дальше. Я ведь обещала во всем тебе помогать! Обещала, стоя перед алтарем. Но это обойдется в целое состояние. Вот увидишь! Пойми, Джонни, услуги дизайнера по интерьерам стоят недешево, а мы ведь решили, что будем выбирать все самое лучшее, потому что дом этого заслуживает.

Сегодня я доволен, очень доволен. Топор до блеска чист, я убрал его в гараж.

— Ну, — кое-как выдавил Джон, — мне кажется…

Весь квартал размазывает сопли. Говорят, что преступление совершил садист. Когда она умерла, я сунул в нее топорище и загнал его как можно глубже.

— Птенчик мой, — ворковала Фанни, — подумай о семье. Обо мне и о Гарри. И о Норленде. Норленд — наш дом.

Последовала долгая пауза.

Если ты сейчас читаешь эти строки, то, может быть, кое–кто заглядывает при этом тебе через плечо. Я, может быть, тут и, может быть, сейчас перережу тебе горло. Ха–ха–ха!

— Лижутся, — с отвращением пробормотала Маргарет. — Она сидит у него на коленях, и они лижутся.

Прием тем не менее сработал; Фанни, отдавала ей должное Элинор, умела добиваться своего. Дом, их любимый дом, приобретший со временем ту неподражаемую патину, которая появляется только в жилищах, медленно и органично эволюционирующих в соответствии со вкусами разных поколений хозяев, претерпевал катастрофические перемены, превращаясь в новомодную, впечатляющую, но бездушную версию прежнего себя, которую Белл как-то в запальчивости сравнила с пятизвездочным отелем.

Нынче ночью, проходя через сад, я увидел в окне Джини. Эх, Джини, вечно ты смотришь туда, куда не следует…

— И это ни в коем случае не комплимент! Любой может заплатить, чтобы остановиться в отеле. Именно остановиться! Но ведь в отелях не живут. Фанни ведет себя как застройщик, который думает лишь о внешнем шике. Лишает этот чудесный старинный дом его души!

А к малышке в окно я поскребся совсем тихонько. Она встала с постели, подошла, глаза ее сияли. Ночная рубашка коротенькая, груди болтались перед самым моим носом…

— Но, — негромко заметила Элинор, — она же как раз этого и хочет. Хочет, чтобы дом производил неизгладимый эффект. И она этого добьется. Мы все слышали, как она переубедила Джона, заставила согласиться с ней. Теперь она здесь хозяйка. Фанни может делать с Норлендом все, что ей вздумается. И сделает, не сомневайтесь.

Неловкая, принужденная любезность царила в доме до позавчерашнего дня, когда Джон, заметно смущаясь, зашел к ним в кухню и поставил на стол бутылку дешевого вина таким жестом, будто принес роскошное шампанское, а потом объявил, что, с учетом всех обстоятельств, после долгих раздумий, обсуждений и даже бессонных ночей — особенно у Фанни, которая, как им известно, ужасно чувствительна и ранима, — они пришли к заключению, что им — ему, Фанни, Гарри и их постоянной няне — будет удобнее жить в Норленде одним.

Мама подарила нам красивые блейзеры цвета морской волны с позолоченными пуговицами. Джек играл на фортепьяно, мы хлопали ему.

В кухне воцарилось потрясенное молчание.

Пели «Happy birthday to you», и я подумал о Карен. Когда погасли свечи, я принял решение.

— Во всех пятнадцати спальнях? — придя в себя, язвительно поинтересовалась Маргарет.

Джон твердо кивнул.

А думать о том, что кто–то может читать эти строки, мне и в самом деле неприятно.

— Да.

Дневник Джини

— Но почему… как же…

— Фанни планирует начать в Норленде собственный бизнес. Сдавать часть комнат за плату — конечно, весьма высокую. Чтобы оплачивать содержание поместья, потому что это просто, — он закатил глаза к потолку, — бездонная бочка. Никаких денег не хватит, чтобы поддерживать Норленд в достойном виде.

Полиция опять приходила. Снова всех допрашивали, и меня тоже. Похоже, ничего у них не клеится. Мать Карен все время плачет, за покупками для нее ходит соседка. А я не плачу, глаза у меня сухие. Уже лет десять по меньшей мере, как не плачу.

Широко распахнутыми глазами Белл в упор смотрела на Джона.

— А как же мы?

Сегодня утром, пока чистила картошку, попыталась все обдумать. Не понимаю, как он догадался, что я читала эту мерзость, которую он именует «дневником». Когда думаю о том, что он к этой тетрадке прижимал свой… Неужели я и теперь буду это читать? Но нельзя же оставаться здесь, ничего не зная о том, что он замышляет. С другой стороны, буду я что–то знать или нет — я ничего не смогу сделать.

— Я помогу вам найти другое жилье.

— Здесь?

Сегодня ни капли не выпила. Руки дрожат. Перечитываю свою тетрадь, и создается такое впечатление, что я сошла с ума. Может, взять эти записи, снять с них фотокопию… Какая же я глупая! Нужно всего лишь порыться в их вещах и посмотреть, у кого из них такой же почерк. Джини, девочка моя, ты бываешь само совершенство, когда захочешь! Но если он увидит, как ты роешься в его вещах… Ну даже если и так — что из того?

— Обязательно здесь! — задохнувшись, вскричала Марианна. — Только здесь, поблизости, я не смогу жить далеко отсюда, не смогу…

Пойти в полицию с записками и образцом его почерка («образец почерка» — звучит шикарно это, Джини…). Только вот если я пойду туда, то схлопочу себе положенные два года, а этого мне не хочется, не желаю я опять в тюрягу. Остается сидеть сложа руки и любоваться, как подыхают невинные девчушки.

Элинор взяла сестру за руку и крепко стиснула ее пальцы.

— Может быть, небольшой коттедж? — предложил Джон.

Не знаю, что делать. Пойти заглянуть в спальню боюсь — ведь он может следить за мной. Два года как минимум: старая ведьма Фик заставит их вытянуть из меня как можно больше, а с моей судимостью… Наверное, можно было бы отправить все по почте…

— Коттедж!

— В Сассексе масса симпатичных коттеджей.

Кто–то стоит у меня под дверью. Точно. Слышно, как он дышит. Чье–то дыхание по ту сторону двери. Дверь заперта на ключ, бояться мне нечего. Теперь уже ничего не слышно, — может быть, мне почудилось. Куда бы спрятать эту тетрадь? Нужно найти новый тайник.