Роар припарковался напротив церкви. До отпевания оставалось еще полчаса, но перед воротами уже толпился народ. Женщины в одежде приглушенных цветов, мужчины в темно-серых и черных костюмах. Сам он воспользовался случаем и купил новый костюм. Угольно-серый, в тоненькую белую полоску. Он прошел между могил и остановился в конце толпы.
– А тебе и не надо верить,- сказал Шейн,- Он не похож на Питера Пэна, который считал, что люди должны верить в волшебниц. Пилигрим с нами, хотим мы этого или нет. Пока существует хоть один живой человек, он здесь.
Через несколько минут появился Викен. Он заметил Роара, постоял, теребя телефон, — кажется, набирал сообщение.
– А если алааги убьют всех на Земле, включая каждую женщину, мужчину и ребенка,- это будет концом Пилигрима тоже?
— Хм, вот видишь ли, — пробормотал он, когда подошел Роар, и трудно было сказать, что он имел в виду.
– Не считая того, что алааги будут его помнить,- сказал Шейн.- Он будет с ними всегда, как призрак в их воображении.
Он резко приподнялся на локте, всматриваясь в тень, где пряталось ее лицо.
Они впервые оказались вдвоем после разговора на кухне Бергера. Роар несколько раз думал зайти в кабинет к инспектору и объяснить, почему он наврал об источнике в то утро в гараже, но в нем все сворачивалось от одной мыли о разговоре с Викеном о Дженнифер Плотерюд. Но вместе с тем ему было смешно оттого, что надо в чем-то признаваться. Он выпрямился, потребовал от себя концентрации и напомнил себе, что ему тридцать четыре, а не шестнадцать.
– Знаешь,- сказал он,- они не могут себе позволить еще призраков. У них их и так слишком много.
В этот момент появилась она. Он скорчил гримасу и посмотрел в другую сторону, услышал цокот ее каблуков по асфальту. Ему стоило бы догадаться, что Дженнифер придет. По какой-то причине она стала доверенным лицом и Лисс Бьерке, и ее матери. Когда он обернулся, она стояла и щурила глаза, будто выражая удивление их костюмами. Роар хорошо знал, что она думает о безвкусии норвежских мужчин. Викен, впрочем, был, скорее, исключением, его выбрали бы самым элегантным инспектором, если бы устроили подобное состязание.
Она долго молчала.
— Обеденный перерыв? — тихо спросила Дженнифер.
– Ты имеешь в виду другие расы, с которыми они плохо обращались? - наконец спросила она.
— Для нас, но не для вас, — парировал инспектор.
– Нет. Призраки того, что они совершили над собой. У них осталась крошечная частичка веры в себя, и все зависит от того, смогут ли они вернуть свои планеты - хотя это никогда не произойдет.
Роар посмотрел на нее, стараясь ничего не выдать своим взглядом. Знай он, что окажется зажатым между Викеном и Дженнифер, нашел бы предлог не явиться на похороны. Накануне она позвонила и намекнула, что может заскочить к нему. Тогда он сказал, что у него ночует Эмили, и что ему вставать с петухами, чтобы отвезти дочку с утра в садик, и что он уже собирается ложиться. Дженнифер сказала, что не заметила у него по соседству никаких петухов, но намек поняла.
И опять она долго хранила молчание.
– Откуда ты знаешь, что не произойдет? - спросила она.
– Потому что они сами понимают это. Я чувствую это понимание у Лит Ахна и некоторых других: и здесь, должно быть, кроется причина помешательства Лаа Эхона. Но у них нет другого выбора, как только продолжать, как будто однажды они снова ступят на почву родных планет.
Роар уже был несколько раз в церкви в Лёренскуге, в последний раз, когда крестили племянника, пару лет назад. Церковь была построена в двенадцатом веке, простая, покрашенная белой известью, с окнами на юг, стекла в них просеивали свет, расцвечивали его и впускали косыми полосами в помещение, где сейчас было полно людей.
Она тихонько вздохнула.
Они втиснулись на последний ряд. Многие стояли у дверей, в притворе, а некоторые даже остались снаружи. Церковь была украшена невероятным количеством живых цветов, — пожалуй, Роар никогда столько цветов не видел на похоронах. Белый гроб был весь усыпан, алтарь и центральный проход тоже.
– И это никак нам не поможет.
Он снова лег на спину, уставившись в потолок.
– Не поможет,- откликнулся он. Они умолкли, все так же лежа рядом.
Он почувствовал, как с одной стороны к бедру прижимается Дженнифер. Она сидела между ним и Викеном. Взгляд инспектора скользил по лицам. Ни на секунду он не считал это дело закрытым. Роар ожидал, что кольцо заставит его поменять отношение, но, когда они обсудили новые данные в пятницу после обеда, на Викена они не произвели впечатления. Он заметил, что у Бергера постоянно были посетители и что телезвезда в последнее время почти постоянно находился под воздействием наркотиков. Что кто-то мог подбросить кольцо Майлин Бергеру в машину, было не только возможно, но в высшей степени вероятно, считал он. И что тот же человек прихватил волоски из квартиры и подложил их на место, где нашли убитую, — вполне допустимая возможность.
Когда небольшие часы на тумбочке рядом с Шейном стали показывать без двух минут два, Шейн встал, включил свет и начал одеваться. Мария встала через секунду после него и одевалась на своей стороне кровати. Встретившись с ним глазами, она улыбнулась.
Военного типа грузовой самолет, в котором они должны были лететь, стоял на погрузке, очевидно, какого-то сложного медицинского оборудования. Шейн не знал, была ли это настоящая погрузка или инсценировка для доставки его на место, да это и не имело значения. Ему и Марии дали белые комбинезоны, как у других служителей, сопровождающих оборудование.
— Пожалуй, немного натянутая, — вставил свое слово начальник подразделения Хельгарсон на совещании.
Теперь им ничего не оставалось делать, как сидеть и ждать в стороне, полуоткинувшись в креслах. Вскоре после взлета Мария крепко заснула. Шейн смотрел на нее, спящую, с трудно объяснимым чувством облегчения. Сам он совсем не хотел спать, как будто это ему никогда не было нужно.
Они приземлились в аэропорту Миннеаполиса Сент-Пол сразу после рассвета, серым, ненастным ноябрьским утром, обещавшим дождь или, скорее, снег. К грузовому люку самолета подкатил темно-синий четырехдверный седан. Шейн и Мария, попрощавшись с попутчиками, устроились в комфортабельном салоне автомобиля, радуясь его теплу после нескольких мгновений на ветру и холоде.
— Натянутая? — прервал его Викен. — Если кто-то хочет отвести от себя подозрение или за что-то отомстить? Бергера не очень-то любили.
Их привезли в здание какого-то учреждения в деловом центре Миннеаполиса, и лифт доставил их на двенадцатый этаж. Отсюда им открылся вид на площадь внизу, созданную алаагами перед Домом Оружия, когда был построен штаб. Через высокие окна было видно, как площадь заполняется крошечными фигурками в плащах и с посохами. Они сами оказались в своего рода зале заседаний с длинным столом и стоящими вокруг него комфортабельными креслами. Питер тоже был здесь - он вошел первым. Но среди полудюжины других мужчин и женщин в комнате не было ни мистера Вонга, ни мистера Шеперда. Никто из них не был одет в плащ пилигрима. Шейн несколько мрачно улыбнулся, глядя на них, и почувствовал, что Мария взяла его за руку. Через мгновение она коснулась его плечом и бедром.
Начальник подразделения участвовал во встрече, чтобы оценить, сколько сотрудников он может переместить с дела Майлин на другие срочные задачи. На пресс-конференции перед этим он неосторожно высказался, что у них есть «находки, которые, без сомнения, связывают покойного Бергера с убийством Майлин Бьерке». Это было лишним, никто и так не сомневался, что Бергер как-то замешан в этом преступлении. Для газет же слова Хельгарсона прозвучали однозначно, как указание на то, что дело считается раскрытым. Если позже выяснится, что это не так, никто из выпускающих редакторов не лишится из-за этого сна. Высказывание Хельгарсона давало им достаточно оснований считать, что у них есть материал для самых крупных заголовков о предполагаемом убийце — Бергере. Викена это нимало не заботило, он сможет работать спокойно какое-то время, но в группе он приводил веские аргументы против того, чтобы считать ведущего ток-шоу преступником, за которым они охотились. Правда, аргументы были ровно те же, какие он приводил в пятницу утром, до того как на стол легли новые находки, и, вполне возможно, он просто упрямился, чтобы у него не отнимали людей. Однако Хельгарсон не стал возражать, зато ясно дал понять, что они ограничены во времени.
– Считаются те, что внизу,- прошептала она ему.
Он кивнул и снова посмотрел вниз, на площадь. Большинство людей внизу, казавшихся такими маленькими, было в плащах серого цвета - почти такого же, как бетон под ногами. Но в серый были подмешаны и другие цвета. Добрая половина этих плащей, очевидно, была домашнего изготовления.
Неясное сначала, на Шейна вдруг нахлынуло чувство солидарности с теми, на кого он смотрел. И снова он ощутил присутствие Пилигрима. Волосы встали дыбом на затылке, и его пронизала дрожь. Он знал, что сейчас, подними он глаза наверх, он увидит - или поверит, что увидел,- тень Пилигрима, нависающую над Домом Оружия.
Роар подался вперед, чтобы изучить людей на первой скамье в церкви. Некоторых он узнавал сзади. Отчим ближе всего к проходу. После звонка Дженнифер, когда он стоял в пробке, Роар связался с Университетом Осло. Никто ничего не знал о проблемах на телефонной линии одиннадцатого декабря.
Кто-то подошел к нему с другой стороны.
– Ты его видишь? - послышался голос Питера.
Рядом с отчимом сидела женщина с полноватой шеей и опущенными плечами. Мать Майлин, догадался Роар. Тут же рыжеватая шевелюра Лисс, потом Вильям Вогт-Нильсен, сидевший неподвижно, с опущенной головой. Он, очевидно, сделал все, что мог, чтобы помочь следствию, не обнаруживая особого рвения. Роару он казался надломленным потерей возлюбленной, и у него было алиби на большую часть искомого времени. Но очевидно, Викен не хотел его отпускать.
– Нет,- сказал Шейн, не сводя глаз с площади.
– И никто здесь тоже не видит,- свирепо произнес Питер.- Но он здесь. Я хочу, чтобы ты кое-кого выслушал, Шейн. Обернись на минуту, пожалуйста. Сендер! Милт Сендер, подойдите сюда, пожалуйста.
Из речи было ясно, что священник знал Майлин очень давно. Он описал ее воплощением доброты, тепла, заботы о других, даже о тех, кто блуждал по самым темным дорогам. «Один из этих блуждающих угрожал ей, — подумал Роар. — Может, даже несколько». Работа следствия с пациентами продвинулась не очень далеко. Правда, научный руководитель Майлин им помог, назвав молодых людей, которые принимали участие в ее исследовании. Один из них умер от передозы, другой был в больнице после аварии. Пятеро остальных связались с полицией после призыва руководителя, и непохоже было, чтобы кто-нибудь из них был связан с убийством. В органах социальной защиты было зарегистрировано очень мало ее пациентов. Ноутбук Майлин, где у нее хранились все записи, так и не всплыл, и никакой резервной копии не обнаружилось. Архивный шкаф, который она делила с коллегами, был со временем вскрыт с разрешения главного врача губернии. Там было несколько набросков диссертации, но никаких журналов. Двое коллег-психологов, кстати, сидели в паре рядов от Роара, у самой стены. Он видел их еще по дороге в церковь, они шли, держась за руки. Турюнн Габриэльсен сначала соврала, подтвердив алиби мужа в тот вечер, одиннадцатого декабря. Когда над Полом Эвербю нависла жалоба о мошенничестве с социальными пособиями, он изменил свои показания, однако проститутку, с которой он провел несколько часов, еще не нашли. Он сообщил им имя, номер и адрес гостиницы и по непонятным причинам еще и возраст. Ей должно быть не меньше семнадцати.
Шейн обернулся, и Мария выпустила его руку, но все же стояла совсем близко от него. К ним подошел невысокий, худой человек лет пятидесяти, с узким лицом и черными прямыми волосами, прилипшими к круглому черепу. Его голос оказался на удивление резким и пронзительным.
Гроб подняли и понесли вдоль нефа. Впереди шел Вильям вместе с отчимом Майлин. Трое молодых людей, наверняка родственники или близкие друзья, поддерживали ручки сзади. От биологического отца по-прежнему ничего не было слышно, несмотря на серьезные попытки его найти, и Роар напомнил себе спросить Дженнифер, о чем она собиралась рассказать ему в то утро, когда звонила в гараж.
– В чем дело? Рад познакомиться, мистер Эверт и мисс… Казана, верно?
Последнего мужчину, несущего гроб, Роар опознал как научного руководителя, потому что Турмуд Далстрём был одним из известных психиатров, у которого всегда было свое мнение по любому поводу, начиная от разрыва супружеских отношений до катастрофы в Дарфуре. За гробом шла Лисс рядом с матерью, почти на голову выше ее. Она смотрела в пол. Потом остальная процессия. Пожилые люди, дети, взрослые. Роар узнал пару лиц из Лиллестрёма и в самом конце процессии — многообещающего футболиста элитной серии. Он вдруг подумал, что Майлин Бьерке связывала друг с другом очень разных людей, и, хотя он с ней не был знаком, он заметил в церкви, как горестная атмосфера пронзает и его.
– Да,- пробормотала Мария.
– Шейн, Милт Сендер - один из наших психологов, специалистов по поведению толпы. Милт,- обратился к нему Питер,- расскажите Шейну то, что вы сказали мне - об одновременности сбора толп.
На улице солнце пробилось тонкими лучами между облаками. Гроб поставили в катафалк. Несколько сот людей собралось вокруг него в тишине. Ближе всех стоял отчим и обнимал мать Майлин. Лисс в метре от них вместе с Вильямом. Какая-то птичка защебетала на дереве поблизости — синица, решил Роар. Она пела, будто уже наступила весна.
Когда машина тронулась, мать рванулась вперед и побежала за ней. Роар слышал ее выкрики, наверняка имя дочери. Она догнала машину, та остановилась. Она попыталась открыть заднюю дверцу. Отчим и пара других людей быстро ее догнали, он схватил жену за руку, но она вцепилась в ручку. Выкрики перешли в долгий крик без слов. Роар вспомнил Эмили, которая просыпается одна в темноте.
– Да,- язвительно произнес Сендер, обращая взгляд на Шейна,- любопытно, но, похоже, в мире существует своего рода подсознательное единодушие. Толпа внизу, собравшаяся перед штабом чужаков, близка к точке кипения. Но по всей планете, у всех штабов чужаков -днем это происходит или ночью, безразлично - собирается примерно такая же толпа, находящаяся примерно в том же эмоциональном состоянии. Как я говорил, это интересно. Это весьма интересно. Как если бы они были связаны какой-то телепатией.
Они долго стояли и обнимали Рагнхильд Бьерке, пока она не отпустила машину и та не продолжила медленное движение к воротам на старую магистраль.
Шейн ничего не сказал.
* * *
Я все еще сижу в комнате, которую ты только что покинула. Пыль улеглась на полу, но снаружи ветер усилился. Все, что я должен был рассказать тебе, Лисс, если бы ты не убежала. У тебя не было причин оставаться. Наверное, ты меня испугалась, того, что я могу с тобой сделать. Ты мне ничего не должна. Но я обязан дописать это, не потому, что хочу признаться, но потому, что это надо рассказать.
– Это Пилигрим,- сказал Питер, страстность тона которого теперь смешивалась с удовлетворением.
Сендер пожал плечами.
Остановив Йо в тот вечер, когда он собирался отправиться в волны, я увел его с пляжа. О нем никто не беспокоился. Я отвел его в свой номер. Он замерз, и я отправил его в душ. «А вы не пойдете в душ?» — спросил он. Ему было двенадцать лет, Лисс, и я знал, что он не отвечает за то, что случилось.
– Ради Бога, Шейн, расскажи ему! - сказал Питер.- Пусть он поймет!
Потом я заставил его все рассказать. Что-то произошло с той девушкой, которую звали Ильва, и что-то с кошкой. Он был страшно влюблен в Ильву и пришел в ярость, что она ушла с другим мальчиком. Мы с ним долго об этом говорили. Я пообещал ему помочь. Рано или поздно Ильва станет его, в этом я должен был поклясться. Когда он уходил из моего номера посреди ночи, я был уверен, что он уже не отправится топиться. И для меня это стало поворотным пунктом. Что он выживет и переживет. Не только эти каникулы, но и дальше. Поэтому я должен был встретиться с ним снова, я знал это, когда видел, как он заходит в автобус утром, возвращаясь в Норвегию… Разумеется, не только поэтому. Я блуждал по этой бесплодной земле и чувствовал, что все еще иссыхаю. Моя жажда снова привела меня к нему. Она была запретной. Но она спасла меня. Мне всего-то было нужно несколько капель воды, говорил я себе, и Йо нуждался в этом так же сильно. Ему было хорошо со мной. Но он никогда не забывал о той девочке, встретившейся ему на Крите. Он все время напоминал мне о моем обещании, что я должен объяснить, как ему ее заполучить, научить его, как поступить. Ильва была принцессой, которую принц Йо собирался завоевать. И хотя ему постепенно исполнилось четырнадцать, мы все еще играли. И наш пакт был игрой. Ты можешь сказать ребенку: лучше умри, но не выдай другим нашу тайну. Этот тайный и священный пакт мы скрепили кровью из маленьких надрезов на наших ладонях. И его детское рвение вызывало во мне воспоминания о забытой радости, капли, напоминавшие, что где-то есть вода в этом иссохшем мире, по которому я бродил.
– Это не входит в мои обязанности,- откликнулся Шейн.- Если он не реагирует, значит, так тому и быть.
Понимал ли я, насколько он изранен? Даже когда он рассказал, что может становиться другим, тем, кто стоит в темноте и колотит кувалдой? Понимал ли я, что эти наши игры для него были чем-то большим, что они превращались в истории, наполнявшие его жизнь, приводившие ее в движение? Понимал ли я, когда через несколько лет увидел заголовки газет о девушке, найденной убитой недалеко от Бергена? Отреагировал ли, когда увидел ее имя?
– В мои обязанности не входит реагировать,- сказал Сендер,- моя работа - наблюдать и делать выводы.
Часть IV
– В таком случае вы болван,- сказал Питер, отворачиваясь от него.- Шейн, когда ты хочешь отправиться к штабу в сопровождении наших людей?
1
Пятница, 16 января
Вильям вернулся около двух. Лисс сидела в гостиной с блокнотом на коленях и смотрела в окно. Она слышала, как он прибирает холодильник, складывает пакеты под раковину. Потом его шаги по коридору и вниз по ступенькам.
— Я поставил рагу. Ты сегодня пообедаешь?
Она пожала плечами:
— Футболист пригласил меня в ресторан.
— Не пора ли уже называть его по имени? — спросил Вильям с улыбкой, и она попыталась представить себе чувство, с которым его улыбку встречала Майлин. Очень сильное чувство, радость или грусть.
Он положил на стол перед ней извещение:
— Может, он и сдастся, если ты будешь продолжать делать вид, что он ни черта не значит.
Она взяла извещение — бандероль из Амстердама. «Не надо ее забирать», — пронеслось у нее в голове. После похорон она почти не вспоминала того, что случилось ночью на Блёмстраат. Но одной бандероли достаточно, чтобы все накатило снова. Письмо от отца Зако было выброшено, но кое-что оттуда она запомнила наизусть. «Надо прибраться, Лисс». Так сказала бы Майлин. «Прибраться и идти дальше». Была бы Майлин здесь, она бы рассказала, куда дальше.
— Ближайшая почта на площади Карла Бернера? — спросила она.
— Точно. Кстати, могу забрать твою бандероль. Все равно надо немного подвигаться перед работой.
Он стоял, опираясь на перила, — может, ждал от нее каких-то слов.
— Вильям, я ночевала здесь почти каждую ночь с Рождества. Я не планировала.
Он выпрямился, посмотрел на нее:
— Мне легче, когда ты здесь. Без тебя было бы просто чудовищно.
Она чуть не поддалась желанию встать и прижаться к нему. Оказаться как можно ближе к Майлин.
Он снова заскочил через полчаса и протянул ей конверт формата А4. Она оставила его на кухонном столе, вышла на крыльцо и зажгла сигарету. Медленно курила, глядя, как темнеет небо над крышами. Подумала, не выкинуть ли ей бандероль, не открывая. «Я больше туда никогда не поеду», — подумала она. Надо послать Рикке сообщение, попросить больше не пересылать почту. Попросить отдать одежду в Армию спасения. Пленки и кресло она может оставить себе.
В бандероли лежали два письма из школы, почтовый сбор и пара других квитанций. И ответ из модельного бюро. Вим обещал, что куда-нибудь пристроит фотографии. В кои-то веки он не наврал. Она разорвала письмо, не читая, и добралась до конверта в самом низу стопки. На конверте было ее имя, написанное синим фломастером. Она узнала кривой мелкий почерк Майлин. Конверт был со штемпелем от десятого декабря, за день до ее исчезновения. Лисс с трудом его вскрыла, руки задрожали, поэтому она никак не могла открыть клапан, достала нож из ящика.
Внутри лежал диск. К нему прикреплена небольшая записка: «Я сказала по телефону, что все хорошо, но это неправда. Береги этот диск ради меня. Объясню позже. Надеюсь на тебя, Лисс. Обнимаю. Майлин».
Когда она встала из-за кухонного стола, уже стемнело. Она поднялась по лестнице в комнату Вильяма и Майлин, потому что это все еще была ее комната. Включила компьютер на столе перед окном, стояла и кусала губу, пока он загружался.
На диске было два документа. Лисс открыла первый, под названием «История пациента № 8: Йо и Куртка». В документе было несколько страниц в виде интервью.
Терапевт: Вы рассказывали в прошлый раз о каникулах на Крите. Вам было двенадцать лет. Там что-то случилось, что-то, что произвело на вас впечатление.
Пациент: Та девушка. Она с семьей жила в соседнем номере. Я ей нравился. Она хотела, чтобы мы были вместе. Хотела, чтобы мы делали разные вещи.
Т.: Какие вещи?
(Долгая пауза.)
П.: Например, с кошкой. Хотела, чтобы я мучил котенка. У него был только один глаз, и мне было его жалко, но Ильва хотела поймать его и мучить.
Т.: Она заставляла вас делать то, чего вам не хотелось?
П. (кивает): И когда я сказал «стоп, я этого не хочу», она настроила остальных против меня.
Т.: А как насчет взрослых, они не видели, что происходит?
П.: Они были заняты своими делами. Кроме одного.
Т.: Про которого вы говорили в прошлый раз, которого вы назвали Курткой?
П.: Это он хотел, чтобы я называл его Курткой. Его так называли в моем возрасте. У его отца был магазин одежды. Конфекцион, как он сказал. Он не хотел, чтобы я называл его по-другому. Постепенно я выяснил, как его звали. Может, сразу знал. Видел его фотографии в газете.
Т.: Он был известен?
(Пауза.)
П.: Куртка мне читал одну вещь. Стихотворение на английском. Он его переводил. О финикийце, который лежит на дне моря. Красивый молодой человек, мускулистый и сильный. А теперь от него остались только косточки. «Death by water» называлось. Потом мы вместе читали.
Т.: Вы говорили с ним несколько раз?
П.: Он все время появлялся. Был рядом, как раз когда он мне был нужен. Вы мне не верите? Думаете, я придумал?
Т.: Верю.
П.: Я был в очень подавленном состоянии. Решил исчезнуть. Пошел на берег в темноте. Разделся и собирался отправиться в море. Плыть, пока больше не смогу… И тут он вышел из тени. Сидел в кресле и смотрел на море. Будто ждал меня. «Хэй, Джо», — сказал он, — он так всегда говорил, когда меня видел. Я ничего ему не сказал, а он уже знал, что я собирался сделать. Он заставил меня подумать о другом. Отвел в свой номер. Мы сидели и говорили почти всю ночь.
(Пауза.)
Т.: Случилось еще что-нибудь?
П.: Еще что?
Т.: В прошлый раз вы намекали, что между вами и этим человеком что-то…
П. (злобно): Не то, что вы думаете. Куртка меня спас. Я бы не сидел в этом кресле сейчас, если бы не он. А вы пытаетесь заставить меня сказать, что он мной воспользовался.
Т.: Я хочу, чтобы вы рассказали своими словами, не моими.
(Пауза.)
П.: Я замерз. В номере у него я принял душ. Потом он меня высушил. Положил в кровать… Лег рядом. Согрел.
Т.: Вы воспринимали это как заботу?
П.: Даже больше. Когда я вернулся в Норвегию…
(Пауза.)
Т.: Вы снова встретились в Норвегии.
П.: Однажды он появился, той же осенью. Перед школой. Мы поехали на долгую прогулку. Остановились и спустились к берегу. Я ему нравился. Все, что я говорил и делал, было хорошо.
Т.: А потом?
П.: Я снова с ним встретился. Поехал к нему домой, провел там выходные. И так не раз, кстати.
Т.: А ваши родители, они знали?
П.: Это было между Курткой и мной. Мы заключили пакт. Он был священный. Наши дела не касались остальных. Он во всем мне помогал.
Т.: Помогал в чем?
(Пауза.)
П.: Например, показал, как поступить с Ильвой, если я снова ее встречу.
Т.: Ильва? Девочка, с которой вы познакомились на Крите?
П.: Об этом я больше не могу говорить.
Лисс дочитала интервью, которое, видимо, было выдержкой из сеанса терапии. Такое подробное, наверное записанное сперва на пленку и расшифрованное. Она открыла второй документ. Он назывался «По ходу дела» и содержал комментарии к целой серии разговоров. Она промотала вперед. Под заголовком «Пациент № 8» было написано: «Терапия закончилась после четвертой консультации. Разумеется, невозможно использовать в исследовании. Удалить интервью или сохранить?»
Зазвонил мобильник. Лисс увидела, что это Йомар. Она обещала позвонить до шести, теперь было уже половина седьмого.
— Я заказал столик, — сказал он загадочно, — и не скажу где.
Она была еще в мире, где обитали мысли Майлин. Пока она читала документ, она слышала голос сестры, как она задает вопросы пациенту. Майлин беспокоилась о нем и хотела помочь, но не давила.
— Нам надо быть там в восемь.
— О’кей, — ответила Лисс и собралась с мыслями. — Вечернее платье нужно?
Она услышала его смех в трубке.
— Конечно, они хвастаются звездой от «Мишлена», но внешний вид их не волнует. — Он добавил: — Как ты знаешь, у меня есть куртка, которую ты можешь одолжить. Она такая большая, что под нее можно ничего не надевать.
Лисс достала диск из компьютера, положила обратно в коробку, открыла блокнот.
Восьмого пациента звали Йо.
Она задумалась, потом продолжила:
Далстрём говорил, что в твоем исследовании было семь пациентов, но в черновике, который я нашла в кабинете, ты упоминала восемь молодых людей. Кажется, Далстрём говорил, что пациенты, которые сами совершили насилие, не могли участвовать?
Майлин могла сохранить этот диск в надежном месте, если боялась, что информация просочится.
Почему ты послала его мне? Что ты хочешь, чтобы я сделала, Майлин?
Снова она перечитала записку, прикрепленную к коробке: «Надеюсь на тебя, Лисс».
Ты должна была встретится с Бергером перед «Табу». Ты узнала, что он совершил насилие. Имеет ли диск к этому отношение? Куртка — прозвище Бергера?
Говорила ли ты с ним об отце?
Надо бы кому-нибудь показать этот диск. Но сохранит ли Дженнифер тайну, или она обязана передавать все полиции? Лисс представила себе, как врач отдает диск инспектору, которого она видела в тот день в Полицейском управлении… «Надеюсь на тебя, Лисс». Майлин надеялась на нее. И зачем полиции знать о ее пациентах, если они завершили расследование?
Она положила диск обратно в конверт, отнесла в свою комнату, сунула под матрас. Решила поговорить об этом с Далстрёмом. Поехать к нему домой еще раз, может — прямо завтра. Он бы знал, что делать с этим диском, правильно ли отдать его полиции. К тому же у нее был еще повод его навестить. Уже говорила с ним об этом мысленно.
Она побрела обратно в комнату Майлин. Достала блузку с кружевами, которую ни за что сама не купила бы. Кружева шли Майлин, но не ей. Но в этот вечер она хотела надеть именно эту блузку. И белье, которое Майлин, наверное, хранила для особого случая, потому что ценник не был срезан. Черное, блестящее и прозрачное. Она надела его и посмотрелась в зеркало рядом с кроватью. На лифчике крючки были спереди, его было легко застегнуть и расстегнуть, но, конечно, он оказался ей велик, и она бросила его на пол.
Уже давно она не испытывала этого удовольствия, смотрясь на себя в зеркало в одних стрингах. Знать, что другой увидит ее такую через несколько часов… Голос Бергера: «Я знаю, что случилось, Лисс». Слова опрокинулись в ней, и ей пришлось сесть. Через день после похорон звонила Дженнифер. Лисс спросила ее, правду ли пишут в газетах, что Майлин убил Бергер. И не только ее, а еще Йонни Харриса, который что-то видел в тот день. Дженнифер не могла выдать, что они выяснили, но Лисс поняла, что у полиции есть доказательства.
Она не могла избавиться от мыслей о последнем визите к Бергеру, его запахе, когда он к ней прижался. В блокноте она написала:
Я найду твою могилу. Каждую ночь буду приезжать туда, переворачивать надгробие и вытаптывать всю траву.
2
Лисс стояла одетая и накрашенная и собиралась спуститься, когда получила СМС. Посреди лестницы она замерла — имя отправительницы ничего хорошего не предвещало, и, только прочитав текст сообщения, она снова смогла дышать.
Юдит ван Равенс соболезновала. Она следила за ситуацией из газет и много думала о Лисс, сочувствовала ей, как утверждала она, хотя Лисс ей совершенно не верила. Хорошо, что убийство раскрыто, писала она. Она собирается вернуться в Голландию и хочет избавиться от фотографий, которые до сих пор хранила. На всякий случай она отправляет их Лисс, пусть сама решает, удалить их или передать дальше. Если будет необходимо, Юдит ван Равенс все еще готова дать показания полиции, хотя ее сведения теперь не имеют значения для дела.
Лисс передумала в последний момент, когда уже собиралась нажать на «удалить». Это были последние фотографии Майлин. И хотя они будут напоминать об их заказчике, все равно надо их сохранить.
Она открыла ММС, застыв у зеркала в коридоре; пока загружались фотографии, расчесала еще влажные волосы. Она не причесывалась несколько дней, и каждый раз, когда щетка застревала в волосах, она тянула так, что у корней волос становилось больно.
На экране телефона появилась фигура Майлин, по дороге из офиса на улице Вельхавена. Лисс прокрутила до крупного плана на трамвайной остановке. Сестра стояла и смотрела куда-то над крышами, будто искала, откуда падает свет. Лисс уже видела однажды эти фотографии, на мобильном Зако… Она вдруг что-то вспомнила. Не то чтобы вспомнила, это было скорее движение в голове, а не мысль. Она отмотала назад, нашла Майлин в дверях. Позади нее на фотографии маячила чья-то фигура. На следующем фото он же стоял рядом с Майлин на тротуаре. Рука Лисс опустилась. Она увидела собственные глаза в зеркале, зрачки настолько расширились, что она могла бы сквозь них провалиться…
Йомар позвонил еще раз. Она все еще сидела на полу в коридоре. Очнулась от звонка.
— Что-то случилось?
— Да, — сказала она.
— Когда ты появишься? Я жду уже сорок пять минут.
— Я не появлюсь.
Она не испытывала ни капли смущения. Он говорил, что едва знаком с Майлин. Он ей лгал. Люди лгут почти все время. Она сама лжет, когда необходимо. Йомар Виндхейм был не лучше и не хуже остальных.
— Ты был у Майлин в ее кабинете. За пару недель до ее исчезновения.
Он не ответил.
— Ты был там несколько раз. Ты был с ней знаком.
Скажи он что-нибудь сейчас, она бы повесила трубку и выключила телефон. Но эта тишина провоцировала. Она заметила, как внутри поднимается ярость, неприятно, потому что непонятно откуда. Она принялась обзывать его, обвинять в том, что он злой и расчетливый и при этом идиот, раз думает, что можно ее обманывать. Потом все прошло, и она смогла взять себя в руки. Она даже не подозревала, что в ней все это сидит. Где-то в подсознании, далеко за бушующими волнами ярости, Лисс надеялась, что он положит трубку и не будет стоять и выслушивать поток дерьма, которое она на него изливала. Но он не вешал трубку.
Все кончилось, как судороги после разрядки. Постепенно ей удалось загнать ярость в стойло, откуда ее можно выпускать маленькими порциями. Наконец она стала приходить в себя, смутно понимая, что первое чувство, которое сейчас ее охватит, будь то злость или горе, уже никогда ее не отпустит.
— Могу я просить об искуплении? — спросил Йомар.
Победил смех. Он ухватил ее за живот и горло и вытряс все, что поддалось вытряхиванию, из ее тела. Но смех был без капли радости. Просто другая сторона ее развинченного состояния. Она увидела себя на полу в коридоре, юбка свернута трубочкой на талии, низ прикрыт какой-то тонкой материей, макияж наверняка расплылся вокруг глаз с пустым взглядом.
— Я не прав, — попытался он снова объясниться, выслушав, чем закончилась предыдущая попытка. — Я могу объяснить.
Это тоже была цитата. «Наверное, без цитат не обойтись», — подумала она.
— Не надо ничего объяснять.
Он сделал вид, что не услышал:
— Я не врал тебе, но ты не спрашивала, а я не мог об этом говорить. Может быть, было слишком болезненно. И, не сказав сразу, я уже так и не смог рассказать потом.
Казалось, ему действительно очень неловко. И она дала ему договорить.
— Пару лет назад я к ней приходил на несколько сеансов, когда она читала лекции в институте. Мне было паршиво. Проблемы в семье. Я был у нее четыре или пять раз. Она мне помогла, я…
— Давай к делу, если есть.
— Когда мы закончили, мы договорились, что я могу обратиться к ней еще, если будет необходимо. А пару месяцев назад мне надо было с кем-нибудь поговорить. Я был у нее два раза. Собирался зайти еще, но тут вот все это случилось.
— Я кладу трубку, — сказала она.
— Ты придешь?
— Нет.
— Тогда можем поехать ко мне, я организую какую-нибудь еду.
Предложение задело тлеющую ярость.
— Не пойдет, — сказала Лисс как можно спокойнее.
— Что не пойдет?
— Мы с тобой.
Йомар замолчал. Потом сказал:
— Я хочу, чтобы ты знала, что случилось со мной после нашей встречи. Можем мы встретиться и поговорить об этом?
Она встала с пола:
— Мне надо уехать на несколько дней. Из города.
— Сегодня вечером? На дачу, о которой ты говорила?
Она не ответила.
— Мы увидимся, когда ты вернешься?
Она положила трубку.
3
Тяжелый мокрый снег падал весь день. Трасса была скользкой, как мыло, и Лисс заставляла себя снижать скорость, хотя движения на дороге почти не было. Медленное движение выводило ее из себя, она нацепила наушники, подключилась к айподу и нашла какую-то электронную музыку, которая ей когда-то нравилась. Через пару минут музыка стала ее раздражать, она отбросила плеер на соседнее сиденье.
Она создала себе образ Йомара Виндхейма. Ей казалось, он всегда говорит что думает и держит слово. Она всегда знала, чего от него ожидать. Он не врал. Он был не такой, как она.
Она свернула с трассы. Дорога в лес была еще более скользкой, на горки ей приходилось взбираться на второй передаче, но теперь медленная езда ее не раздражала. Спокойствие, привычное для дачи у озера, настигло ее уже здесь. Заплатки полей и перелески проплывали мимо в темноте, покрытые снегом, тихие… Йомар был пациентом Майлин, был с ней знаком, и это все меняло. Можно было бы еще что-нибудь выяснить, что он скрывал, контролировать это. Или сказать ему по телефону еще более страшные вещи, постараться как следует, чтобы он даже не пытался больше с ней встретиться. Она могла рассказать, что убила человека.
Дорога в лесу была расчищена до парковки и выше. Но там, где начиналась летняя тропа, пришлось достать снегоступы. Снег был суше и легче, чем в городе, а под свежим снегом, выпавшим за день, лежал слой наста. Она начала пробивать путь к лесу. Остановилась и прислушалась. У Майлин будет могила, где Лисс сможет зажигать свечи и ставить розы в кувшине. Но только здесь она приближалась к сестре.
– Прямо сейчас,- откликнулся Шейн.- Но если не возражаешь, я хотел бы где-нибудь поговорить с Марией с глазу на глаз перед тем, как идти.
С помощью снегоступов она счистила снег у двери в сарай. Достала лопату, откопала веранду и освободила от снега дверь в дом. Приятно ощущать, как пот струится по спине. Приятно делать все привычные дела, когда приезжаешь на дачу. Растопить камин и печку, протоптать тропинку к озеру, опустить ведра в полынью под камнем. Вернувшись с водой, Лисс разделась и выбежала на улицу голышом, натерлась снегом, легла на ледяной ковер, перекатилась пару раз с боку на бок, потом легла на спину и лежала, пока спина не онемела от холода.
Тогда она растерла себя мохнатым полотенцем до красноты на бледной коже, несколько минут попрыгала по гостиной, а потом опустилась в кресло перед камином. Сидела и смотрела на огонь.
– Разумеется,- ответил Питер.- Пойдем со мной.
Это ты научила меня, Майлин, согревать собственное тело. Не ждать, что кто-нибудь другой придет и согреет меня.
Шейн с Марией последовали за ним и вошли в следующую дверь на той же стороне коридора. Они оказались в частном кабинете какого-то чиновника с большим жалованьем, если судить по обстановке. Пол кабинета был покрыт пушистым коричнево-золотистым ковром. Перед окном стоял письменный стол, перед ним - кожаное кресло с высокой спинкой, но остальная дорогая обстановка, скорее подошла бы для уютного домашнего кабинета или библиотеки.
– Когда будешь готов идти, сними трубку и нажми красную кнопку на корпусе телефона,- сказал Питер Шейну и ушел.
В блокноте осталось совсем мало страниц.
Все, что здесь написано, предназначено тебе.
Когда за ним закрылась дверь, Шейн повернулся и протянул руки к Марии. Она бросилась в его объятия, и они стояли, крепко обнявшись и не говоря ни слова.
Снова пришла странная мысль, что сестра каким-то образом может это прочитать. Будто этот маленький блокнот был порогом туда, где находилась Майлин. В малейших деталях она стала описывать ночь на Блёмстраат. Все, что там случилось. Все, что она сделала.
– Иди с Питером,- сказал он ей немного погодя.- Оставайся с ним. Тогда я смогу тебя найти.
Закончив, Лисс достала бутылку красного вина, которую бросила в рюкзак, взяла из шкафа два бокала. Только начав рыться в кухонном ящике, она обнаружила, что пропал штопор. Она заметила это еще в первый приезд накануне Рождества, но забыла прихватить с собой новый.
– …Когда ты вернешься,- сказала она.
Не похоже на Майлин увозить отсюда вещи. В самом низу предпоследней страницы она написала:
– …Когда я вернусь,- повторил он.
Слова улетели прочь, затерявшись среди заставленных книгами полок.
Не забыть, пропал штопор.
– Куда пойдешь ты, туда и я,- вымолвила она. Он печально улыбнулся.
– Я должен был это сказать.
Она поднесла парафиновую лампу к стеллажу, чтобы достать книжку. Хотелось выбрать что-нибудь уже читанное, с чем можно заснуть, не дочитав до пятой страницы. Ряд книг слегка выступал вперед, Майлин всегда поправляла книги, чтобы они стояли ровно. Она могла ходить по даче и наводить здесь и там порядок. Заставляла Лисс прибирать раскиданные вещи, ставить стеклянные фигурки на каминную полку симметрично или в какой-то логической последовательности. Майлин нравилось наводить порядок, и при этом ее не раздражал чужой хаос.
– Нет,- возразила она,- это женщина - Руфь говорит в Библии.
Лисс достала детектив, над которым когда-то засыпала, бросила его на диван и приложила обе ладони к корешкам книг, чтобы затолкнуть их на место. Они не сдвинулись. Твердо решив навести порядок в духе Майлин, она достала шесть-семь книг, которые торчали на полке. Что-то лежало сзади и мешало: завалившаяся книга. Она была не толстой, в мягкой обложке. Лисс потянула за обложку, вытащила книгу и поднесла к парафиновой лампе на столе.
– Но я буду повсюду искать тебя. Она не отрываясь смотрела на него.
«Шандор Ференци, — прочитала она. — Клинический дневник Шандора Ференци».
– Куда пойдешь ты,- повторила она,- туда и я. О-о, Шейн!
Она неистово прижала его к себе, и они просто стояли так довольно долго, целиком поглощенные друг другом, ничего не говоря, потому что не могли сказать ничего такого, что изменило бы положение вещей. Наконец он оторвал ее от себя, с усилием разомкнув обнимавшие его руки.
– Мне надо идти,- сказал он.
4
– Да.- Она уронила руки. Ни она, ни Шейн не воспользовались телефоном, а просто вышли из кабинета и вернулись в комнату, куда перед тем привел их Питер.
Роар Хорват прибавил газу. На шоссе между полосами лежал убранный снег, колесо зацепило сугроб, и машину чуть не развернуло. Роар снизил скорость и вышел из заноса.
– Все готовы,- сказал он.- Мы отведем тебя прямо к первой линии охраны, Шейн, а потом дело за тобой. Вы оба найдете плащи на стульях позади вас, вон там. Лучше вам надеть их прямо сейчас - у нас есть один на молнии, который можно быстро снять, когда ты подойдешь к линии охраны. То есть если захочешь или сочтешь нужным.
Новости закончились, он переключил проигрыватель. Внутри лежал старый диск «Пинк Флойд», и он вывернул громкость на максимум. Был вечер пятницы, и Хорват провел день с раннего утра в офисе. Последние ночи спал ужасно. На работе он собирался заново перечитать все свидетельские показания в деле Майлин. Он чувствовал себя марафонцем, достигшим финиша, которого просят пробежать дистанцию еще раз. Он рассчитывал следить за работой в Бергене и за контактами с близкими Майлин. Но его посадили читать документы, что можно было расценить исключительно как понижение, и ему очень хотелось попросить Викена прямо признаться, что это вызвано его враньем в то утро в гараже.
– Захочу,- сказал Шейн.
Телефон зазвонил. Роар выключил музыку, поискал гарнитуру, вспомнил, что она осталась на столе в кабинете. Пришлось прижать телефон к уху плечом.
Они с Марией повернулись и надели плащи. Накидка Шейна сверху донизу застегивалась на липучки, а не на молнию, о которой говорил Питер. Шейн был доволен. Скинуть ее даже легче, чем при наличии механической застежки, которая может сломаться в критический момент-так же просто, как выбраться из купального халата.
— Это Анна София.
Их плащи были серыми, и такой же надел Питер. Дойдя до вестибюля у выхода на улицу, они увидели шестерых ожидающих их мужчин в плащах того же оттенка.
Он быстро припомнил всех женщин, к которым обращался по имени, и не обнаружил никакой Анны Софии. Матери Ильвы Рихтер в этом списке не было, но отчетливый бергенский диалект помог ему быстро разобраться, с кем он разговаривает.
Вдохнув уличный воздух, когда все они вышли через стеклянные двери здания и ступили на тротуар, Шейн почувствовал, как обдало холодом легкие. Уличного транспорта почти не было, но зато тротуары и даже проезжая часть оказались запружены толпой людей, одетых странниками, с посохами, направляющихся в сторону площади. Шейн ощущал и здесь возбуждение людей, как и в лондонском аэропорту, но к нему добавлялась та решимость или злость, которая присутствовала в настроении Питера. Шейн опять почувствовал присутствие Пилигрима.
— Здравствуйте, — ответил он бодро, с ее супругом на той неделе он так бодро не разговаривал. Тогда он проверял, может ли быть связь с Бергером, спрашивал, говорила ли дочь когда-либо о телезвезде или, может, слушала его музыку.
Они уселись в специальный микроавтобус с ковровым покрытием и мягкими сиденьями. Автобус отъехал от края тротуара, лавируя среди пешеходов и двигаясь в направлении штаба, пока плотность толпы не сделала дальнейшее движение невозможным.
— Здравствуйте, — ответила Анна София Рихтер, и ее кукольный голос тут же вызвал в памяти ее лицо. «Будто покрыто воском», — подумал он, когда еще был у них дома.
– Ладно,- сказал один из шестерых мужчин, сидевший впереди рядом с водителем.- Выйдем здесь.
— Мы с мужем много говорили после вашего звонка в понедельник. Мы не можем вспомнить, чтобы Ильва когда-либо интересовалась этим шоуменом.
Они присоединились к толпе. Плащ Шейна не был снабжен алаагскими терморегуляторами, и он стал замерзать. Темное небо набухло низкими тучами, грозившими снегом; им в лицо дул ледяной ветер. Шейну пришло в голову, что Марии тоже, должно быть, холодно, и он обнял ее одной рукой, идя с ней рядом.