Клиника доктора Бланша находилась в Пасси, в бывшей усадьбе принцессы Ламбаль, растерзанной парижской толпой во времена Террора. По словам Жерара, Эмиль Бланш правил в своих владениях железной рукой, мгновенно усмиряя любые вспышки буйства у пациентов.

Тем временем она заметила, как к ее столику приближался бармен с подносом, заставленным тарелками. Надежда поесть вспыхнула с новой силой, и Сова, окрыленная ею, справилась с остальными пуговицами куда быстрее, чем с первыми двумя. Китель она повесила на спинку стула, и уже было повернулась, чтобы благодушно принять тарелку с горячим мясом, обильно политым каким-то благоухающим соусом, как по залу прокатился вздох возмущенного удивления. Сова недоуменно оглянулась, но нет: ничего нового в своем окружении она не заметила Значит, причина в ней самой?

— Доктор Бланш доверил мне мою первую пациентку, — внезапно объявил Жерар со сдержанной гордостью.

Белохалатные посетители медленно поднимались из-за своих столиков, возбужденно перешептываясь. Даже бармен в растерянности поставил поднос на столик и замер рядом с ним. (Кстати сказать, оставленный без присмотра поднос стоял в крайне неустойчивом положении, лишь частично опираясь на поверхность стола, так что значительная часть его нависала над пустотой, и стабильность этой ненадежной конструкции придавали лишь тяжелые тарелки и большой бокал с какой-то выпивкой).

Он наконец прервал череду воспоминаний о морской поездке, чтобы вернуться в настоящее — которое, вероятно, должно было послужить фундаментом будущего в его карьере психиатра.

«Это женщина?», «Женщина!», «Женщина?» – долетало до Совы.

— Первую пациентку? — переспросил Габриэль Корбель со всей любезной внимательностью, на которую был способен, — эта манера внимательно слушать собеседника бывает столь трогательной у некоторых стариков.

«Ну да! – она повела плечами. – Что они женщин никогда не видели? Они же тут как-то размножаются!»

Жан взглянул на отца, который за весь вечер произнес всего несколько фраз, полностью захваченный, как и он с Сибиллой, рассказами новоявленного морского волка. Чарующий, бархатный голос Жерара, составляющий такой удивительный контраст с его мощным телосложением, увлек всех троих в неведомые дали, позволив им живо представить самих себя на борту рыболовецкого судна, среди бурных и холодных морских вод у побережья Ньюфаундленда, под порывами ледяного ветра. Но для старика, вся жизнь которого прошла в разноцветной вселенной пигментных красителей, этот рассказ, безусловно, был в прямом смысле слова окрашен особыми красками. Все вокруг виделось ему в тех или иных красках, если окружение вообще могло поддаваться такому восприятию, и он мысленно прикидывал оттенки и нюансы, с помощью которых можно было бы в точности передать это на холсте. А уж океан был великолепной темой для подобных фантазий: как передать его блики, его глубину, его переливы, его мерцание, его тени? И это не говоря уже о его движении, его дыхании, его внутренней жизни, о цвете неба, непрерывно меняющиеся оттенки которого отражаются в волнах… Ответы на подобные вопросы Габриэль Корбель искал вот уже почти пятьдесят лет — и зачастую ему удавалось их находить.

«Священный огонь!», «Это оскорбление!», «Но женщина!», «Огонь», «Кхордад!»

Опять она услышала это незнакомое слово.

Это постоянное, доходящее до одержимости стремление создавать множественные оттенки красок, чтобы попытаться воспроизвести на полотне мир таким, какой он есть, сблизило его со многими художниками, которые высоко ценили его как собеседника.

Вот уже несколько лет он страдал старческой дрожью в руках. Как многие болезни, она началась почти незаметно. Но сейчас этот высокий худощавый старик с роденовской бородой вынужден был обеими руками держаться за подлокотники кресла, чтобы справиться с постоянной дрожью. Жан относил этот недуг за счет преклонного возраста отца и спрашивал себя, найдет ли когда-нибудь наука более точное объяснение его причин, а заодно и средство исцеления.

Она опустила глаза и осмотрела себя. Ну да, облегающая тело маечка слишком очевидно подчеркивала грудь и действительно мало соответствовала требованиям устава. Но, в конце концов, в Ордене к ней под китель никто и не заглядывал. Конечно, по собственной инициативе Сова никогда не стала бы заводить такую легкомысленную вещь в своем гардеробе, но эту пляжную маечку в отпуске подарил ей Командор. На груди и спине был изображен ярко-красный огнетушитель с бьющей пенной струей. Надпись гласила: «Остынь, не горячись!» Намек на вспыльчивость Совы – как раз в духе Командора.

Габриэль хорошо знал многих товарищей сына по учебе. Большинство из них были стеснены в средствах, и его магазин красок на набережной Вольтера служил им местом встреч, вместо кафе и ресторанов. Жерар тоже был из таких студентов. В те времена старика еще не мучила дрожь в руках, но он уже много лет был вдовцом. Если не считать своего ремесла, он полностью посвящал себя сыну. Шум, производимый молодыми людьми, их бурный энтузиазм были для него хорошим лекарством от одиночества. По воскресеньям он всегда приглашал нескольких из них на обед, к которому основательно готовился: они обычно приходили голодными как волки. На этих сборищах, всегда проходивших весело и оживленно, Габриэль Корбель, превосходивший ростом многих из молодых гостей, выглядел кем-то вроде патриарха. На закате его дней их присутствие вливало в него живительные силы. Он интересовался всеми их многочисленными проектами. Вот и сейчас он с интересом ждал, что Жерар продолжит свой рассказ.

Сибилла тоже ждала. Но она видела в Жераре в первую очередь своего давнего поклонника, вернувшегося после дальних странствий, в глазах которого все еще отражались волны Атлантического океана — и который явно был по-прежнему к ней неравнодушен.

Но тут, наконец, в общем хоре голосов ей послышалось нечто новое: «Огнетушитель!»

Жан, откинувшись на спинку стула, наблюдал за всеми троими. Он думал о том, что Сибилла, похоже, все еще подвластна чарам гиганта, образу которого недавнее морское путешествие придало таинственные и в то же время героические черты, — но вместе с тем она телом и душой принадлежит ему, Жану Корбелю, скромному медику, сражающемуся с прозаическими недугами и повседневными горестями. К тому же она не из тех женщин, кто согласится скомпрометировать себя тайной связью с другим мужчиной. Да и Жерар — честный человек, верный дружбе, и не пойдет на такое предательство. По крайней мере, Жан предпочитал думать именно так.

Жерар повернулся к Габриэлю:

– Маечку снимать не буду, – категорически заявила Сова. – Это слишком!

— Эта пациентка считает себя лошадью. Когда она еще жила дома, слуги много раз находили ее полуголой на конюшне.

По лицу Сибиллы пробежала легкая тень.

Бармен уже справился с оцепенением, в которое его повергла верхняя часть туловища Совы, и сквозь зубы приказал:

— Да, любопытно… Бедная женщина.

— Но это еще не все, — интригующим тоном добавил Жерар, слегка склоняясь к ней. — Теперь она считает, что ее сын отправил ее на живодерню.

– Немедленно покиньте бар!

При этих словах в глазах Сибиллы появился настоящий ужас, что не укрылось от обоих медиков. Жан также прочитал в глазах Жерара явное удовольствие от того, что ему удалось вызвать у нее такие сильные эмоции. Впервые Жан подумал, что его друг, скорее всего, не переставал думать о Сибилле все долгие месяцы плавания. Об этой женщине, с которой он сам познакомил Жана — явно чтобы похвастаться — и которую тот увел прямо у него из-под носа.

– Голодной? – от возмущения она даже забыла об осторожности.

— А ты, Сибилла? Расскажи немного о себе! — попросил Жерар с видом гурмана, предвкушающего лакомое блюдо. Сибилла покраснела.

– Немедленно!

— Сибилла скоро выйдет на подмостки, — сообщил вместо нее Жан. — Так сказать, на большую парижскую сцену. Но ты ведь, наверно, уже знаешь об этом, если встретился с ней у театра?

– Я есть хочу!

Жерар сделал вид, что не расслышал последних слов, а Сибилла поспешно встала и отправилась на кухню готовить чай. Жан снова подумал о том, что эти двое что-то от него скрывают, но он отогнал эту мысль: ему не хотелось загромождать свой ум подобными вещами.

– Вам придется поесть в другом месте.

— Великолепно! — воскликнул гигант, откинувшись на спинку стула. — И в какой пьесе?

– Другие места у вас закрыты! Так что мне придется поесть здесь, раз уж я сюда зашла.

– Вам сюда запрещено входить.

— «Путешествие месье Перришона» Лабиша[3], — ответил Жан.

– Это еще почему? – с вызовом поинтересовалась она.

– Сюда запрещен вход женщинам.

— Надо же… Это как с Ферри. Я узнал про его отставку после «Тонкинского дела», только когда вернулся[4].

– Да что ты с ней разговариваешь! – молодые парни, сидящие за соседним столиком, вероятно, решили ускорить разрешение конфликта – Давай ее отсюда выкинем!

— Да, Клемансо[5] его свалил, — сказал Жан, кивнув. И добавил с улыбкой: — Ну и скандал был!

Сова резко повернулась в их сторону. Определенно, драки было уже не избежать, но смириться с унижением было еще хуже.

– Может, ты меня и выкинешь? – прищурившись, спросила она.

Хотя оба друга не слишком увлекались политикой, Клемансо им нравился. Один отдавал должное его законам, касающимся образования и всего того, что принято называть «гуманитарной сферой», другому импонировали его энергия, легендарное красноречие, а также то, что по образованию он был медиком.

– Может, и я! – самый высокий из сидевших поднялся. – Может я тебя не только выкину, но и… – и он добавил слово, которое определенно не стоило произносить.

— Как я стал далек от всего этого… — вдруг задумчиво произнес Жерар, обращая невидящий взгляд куда-то в пустоту: вероятно, мысли его вновь устремились в открытое море. Затем, когда Сибилла снова вошла в гостиную, поднял свой бокал и провозгласил: — За вас обоих!

Сова знала, что при желании энергетической волной можно и убить. Но даже во взбешенном состоянии мысли об убийстве она не допускала, так что верзиле достался тщательно выверенный энергетический удар в область паха. Когда его тело согнулось пополам, она вежливо поинтересовалась:

Разлив чай по чашкам из сервиза «Индийской компании», Сибилла села за пианино, на котором некогда играла мать Жана, оживляя семейные вечера. Трое мужчин остались за столом, молчаливо вслушиваясь в звуки музыки, заполнившие гостиную. Жан с первых аккордов узнал красивую печальную мелодию — Сибилла разучивала ее несколько последних дней.

– Думаешь, у тебя получится? – и, обернувшись к бармену, сообщила: – Предупреждаю, это вам дорого обойдется.

— Это, случайно, не Шуман? — спросил Жерар.

Если бы в следующий момент по лестнице не загрохотали тяжелые шаги, Сове наверняка пришлось бы несладко. В зал ворвалась толпа знакомых фигур в непроницаемых шлемах. Личная охрана лорда Тонатоса. Сова поняла, что поесть ей не удастся в любом случае.

При виде охраны бармен предпринял попытку мимикрии под цвет белых халатов, но быстро уловил расстановку сил не в свою пользу и переметнулся на сторону вновь прибывших.

— Да, концерт для фортепьяно, — ответила Сибилла, не отрывая глаз от нот.

– Прошу вас, восстановите порядок! – совершенно другим, жалобным и просящим тоном воззвал он к охране.

— У этого несчастного был печальный конец, — вполголоса заметил будущий психиатр. — После того как его душевное расстройство стало усиливаться и привело к попытке самоубийства, его поместили в лечебницу.

Но голос его был заглушён меланхоличными аккордами, которые извлекали из инструмента пальцы Сибиллы, танцующие по клавишам.

Ему сухо кивнули.

— А… кстати! Я и забыл, — полушепотом сказал Габриэль сыну, доставая из внутреннего кармана куртки почтовый конверт. — Тебе сегодня пришло письмо.

– Лаэрта Эвери! – Слова, обращенные к ней, из-под шлема звучали глухо, но внушительно. – Немедленно следуйте за нами.

Жан взял плотный конверт, на котором знакомым почерком было написано: «Месье Жану Корбелю, у месье Габриэля Корбеля, дом 3 по набережной Вольтера, Париж». Марсель Террас, уроженец французского Юга. Несмотря на то что медицинские факультеты существовали и у него на родине, в Провансе, он предпочел учиться в Париже. «Это все мои амбиции», — полушутя говорил он. Но, получив диплом, он не нашел ничего лучшего, как вернуться домой, где и занялся врачебной практикой. Он не утратил полностью контактов с друзьями, и Жан с ним изредка обменивался письмами, хотя в последнее время все реже: поскольку шансов вернуться в Париж у Марселя Терраса не было практически никаких, дружеские связи понемногу ослабевали.

Жерар, как зачарованный, слушал игру Сибиллы, и Жан тем временем мог украдкой прочитать письмо, не боясь показаться невежливым. Он вскрыл конверт, мимоходом обратив внимание на отпечатки испачканных чернилами пальцев, развернул несколько листков бумаги, исписанных убористым почерком, и принялся за чтение.

Но Сова не намерена была сдаваться так быстро.


Пертюи, 23 апреля 1885 г.
Дорогой Корбель,
я хочу рассказать тебе очень любопытную историю. Она наверняка заинтересует тебя как медика, но прежде всего — как любителя живописи. Кстати, мой портрет, который ты нарисовал в Ларибуазьере, теперь занимает почетное место у меня над камином, и все, кто его видел, утверждают, что он получился похожим, — хотя ты объяснял, что это не главный критерий хорошей живописи.
Но возвращаюсь к истории, которая произошла со мной неделю назад и до сих пор не дает мне покоя — скоро поймешь почему.
Итак, 17 апреля меня вызвали констатировать смерть в загородном поместье в тридцати километрах к северу от Экса, в окрестностях поселка под названием Ла Тур д\'Эгю.


– Я могу хотя бы съесть заказанное мясо?

Жан поднял голову и взглянул на Жерара, слишком увлеченного игрой Сибиллы, чтобы обращать внимание на письмо. Ощутив на себе взгляд друга, Жерар обернулся.

— Письмо от Терраса.

— А… ну и как он поживает, наш некрофил?

— После расскажу, — ответил Жан, слегка раздраженный этим намеком на одно из свойств их общего знакомца.

Но Жерар был не совсем неправ: разве Марсель решил напомнить о себе не из-за истории с трупом?


Итак, я прибыл на место в своей двуколке, одним из тех прекрасных апрельских дней, когда еще не слишком жарко, — продолжал читать Жан, словно слыша наяву певучий южный акцент друга. — Кажется, лето у нас в этом году оттеснило весну. На террасе дома меня ждали двое жандармов и две женщины, местные крестьянки, которые и обнаружили тело. Старшая из них, плача, то воздевала руки к небесам, то в отчаянии хваталась за голову, говоря, что рассудок ее дочери помутился, не выдержав увиденного. Ни один из жандармов не захотел меня сопровождать.
И вот, ожидая самого худшего, я один вошел в дом. В комнате, которую мне указали — большой гостиной в три окна, — я обнаружил самое ужасное зрелище из всех, что мне доводилось видеть в жизни. На полу был труп женщины, которому кто-то специально придал сидячее положение: ноги ее были согнуты, локоть и колено связаны тонкой бечевкой, подбородок опирался на руку. Она была абсолютно нагой. Рядом с ней располагались два деревянных мужских манекена, наоборот, полностью одетые: в черных рединготах, при галстуках и всем остальном; голову одного из них покрывал берет. На стене позади этой группы висела картина, изображающая сельский пейзаж и пруд, в котором купалась женщина в одной рубашке. Ты уже догадался, не так ли? Передо мной было воссоздание картины, название которой я забыл, — ты мне однажды ее показывал. Но — с мертвой женщиной! Я никогда не смогу забыть этого зрелища. Хотя, казалось бы, я повидал достаточно трупов, в разных стадиях разложения, — но после этого я две ночи не мог заснуть.


«Завтрак на траве» Мане. Вот уже второй раз за этот день он узнает о воспроизведении картин этого художника…


У несчастной не было глаз. Личинки мух полностью их уничтожили, оставив лишь черные дыры глазниц. Такие же дыры зияли на месте носа и рта. Половые органы подверглись той же участи. Мухи, разумеется, были повсюду: Sarcophaga Carnaria, жирные серые мясные мухи с черными полосками на брюшке, которых полно в сельской местности, и Lucilia Caesar — блестящие зеленые мухи, которые как раз откладывают яички в мертвую плоть.


На лице Жана появилась гримаса отвращения. В отличие от Марселя Терраса, который удосужился выучить латинские названия мух, он не испытывал ни малейшего интереса к этим насекомым, зная их лишь как переносчиков инфекций. Зарождаясь в отбросах, навозе, выгребных ямах, гнилом мясе и во всех видах разлагающейся материи, они разлетались повсюду, ползали по продуктам, постельному белью, коже — и повсюду, отвратительно жужжа, разносили тысячи опасных микробов на своих крыльях и лапках.

– Нет, – последовал ответ.

– Хорошо! – Она многообещающе кивнула, прикидывая, на чем бы выместить все раздражение, накопившееся с утра, и наконец нашла.

Он возобновил чтение, больше не обращая внимания на игру Сибиллы, хотя музыка Шумана — пусть даже остаток дней композитора был печальным, как упомянул о том Жерар, — могла бы увлечь его в иные края, в то время как письмо Терраса уводило в омерзительное место. Пальцы Сибиллы порхали по клавишам, пока вдруг не спотыкались на каких-то отдельных повторяющихся пассажах, воспроизводя каждый раз одни и те же фальшивые ноты; и каждый раз она, не останавливая игры, досадливо встряхивала головой и, словно для того, чтобы заставить слушателей забыть об этих промахах, старалась играть как можно выразительнее.

Протянув руку, Сова небрежно подхватила с подноса высокий бокал. В следующую секунду с лязгом и звоном все содержимое подноса обрушилось на пол, забрызгав горячим, жирным, темно-красным соусом белоснежные одежды ближайших к ее столику женоненавистников, включая бармена. Поскольку поднос падал в сторону, его широкая поверхность, как щит, прикрыла Сову, так что ее «маечке преткновения» не досталось ни капли. Сова удовлетворенно оглядела результаты своей работы и отхлебнула из бокала.

– Ваше здоровье! – издевательски прокомментировала она.

Отец и Жерар продолжали внимательно слушать, даже не подозревая о том кошмарном видении, которое рисовалось перед внутренним взором Жана по мере чтения послания Марселя Терраса. После некоторого колебания он вернулся к письму — оно затягивало его, словно болотная трясина.

Впрочем, гневные вопли, раздавшиеся со всех сторон, мигом стихли, стоило лишь охране вскинуть вверх короткие стволы бластеров.

– Вам заплатят за ущерб, – с нажимом пообещал один из охранников.

Вероятно, охрана имела четкий приказ доставить Сову во дворец в целости и сохранности, поэтому вынуждена была терпеть любые ее выходки. Не воспользоваться этим Сова просто не имела права. Преодолеть подобное искушение было выше ее сил.


Присутствие мух, а также степень разложения трупа позволили мне предположить, что смерть женщины наступила примерно двенадцать дней назад. Процесс появления из яйца гусеницы, затем куколки и позже — сформировавшегося насекомого длится от десяти до пятнадцати дней, в зависимости от температуры воздуха. А поскольку нынешний апрель выдался жарким, я решил, что в данном случае это заняло не больше двенадцати дней.
На следующий день несчастную опознали. Это оказалась некая Клеманс Абелло, умершая родами, труп которой был похищен с кладбища в Эксе в первую же ночь после погребения. Младенец, похороненный вместе с ней, остался в гробу…


– Вы сказали, что за причиненный ущерб заплатят? – заинтересовалась Сова.

– Да.

О похищении трупов Жану доводилось слышать и раньше, но, как правило, это делалось исключительно в утилитарных целях. Один только Ксавье Биша анатомировал за время своей врачебной практики более шести сотен трупов и однажды был застигнут за кражей шести мертвых тел с кладбища Сен-Рош. Но когда в 1801 году вышла его «Описательная анатомия», это был настоящий прорыв в медицине! Поэтому можно сказать, что Биша занимался воровством из самых благородных побуждений — во всяком случае, цель его была отнюдь не столь абсурдной и извращенной, как воспроизведение картины Эдуара Мане!

– Отлично! – Сова с воодушевлением потерла руки, и обернулась к бармену: – Я, кажется, предупреждала, что мой голод вам дорого обойдется?

В тот же миг старомодное стеклянное зеркало за ее спиной брызнуло осколками во все стороны. Соседнее покрылось трещинами и спустя мгновение тоже обрушилось вниз. Сова с любопытством наблюдала за процессом, склонив голову набок.

Жан невольно присвистнул, нарушив тем самым гармонию игры Сибиллы. Она замерла, отец и Жерар обернулись к нему. Будущий психиатр первым задал вопрос, который, очевидно, был на уме у всех:

– Да уведите же ее отсюда! – с надрывом в голосе завопил бармен.

— Что случилось? Чем это Террас тебя так поразил?

Сова неторопливо сняла со спинки стула свой китель. Зеркала по стенам продолжали лопаться. Уже на ступеньках, под гостеприимными прицелами бластеров, она вспомнила и про зеркальный потолок.

Когда охрана грузила свою пленницу в припаркованный у обочины глайдер. Сова уже знала, что в баре не осталось ни одного целого зеркала.

— Историей о похищении трупа, — нехотя ответил Жан.

— О! Ну точно, некрофил! — заявил Жерар. — Работая в больнице, Террас почти все время проводил в анатомичке на вскрытиях! — Он посмотрел на Жана и добавил с вкрадчивостью в голосе: — Хотя ты и сам это знаешь — ты ведь, насколько я помню, не раз составлял ему компанию.

Глава 3

Лицо Жана окаменело. Какое-то время он и в самом деле думал податься в судебную медицину, но в конце концов решил посвятить себя живым, а не мертвым. Однако он никогда не говорил об этом Сибилле, и сейчас это напоминание было ему неприятно. Надо же было Жерару вот так ляпнуть!..

Право голоса

— История связана не только с трупом, но и с живописью, — сказал он, надеясь привлечь этим сообщением внимание отца.

Ни в чем так не проявляется характер людей, как в том, что они находят смешным. И. В. Гете
Сибилла, чьи пальцы по-прежнему касались клавиш, кажется, готова была продолжать игру, но тема разговора к этому не слишком располагала.

Любой режим имеет своих идиотов, но только при демократии они обладают правом голоса. Домилъ Валентин


— С «Завтраком на траве», — уточнил Жан, на сей раз прямо обращаясь к отцу, который хорошо знал и картину, и ее автора.

На широкой лестнице, ведущей к парадному входу во дворец, охрана передала Сову на руки мажордому. Тот оглядел Сову с ног до головы, словно пытался найти в ней явные повреждения, не нашел и засеменил через холл куда-то в глубь здания. По-прежнему голодная и от этого особенно злая, Сова поплелась следом.

Мажордом распахнул перед ней двери, и, повинуясь его пригласительному жесту, она вошла в большой зал, как и все прочие увешанный картинами, но приятно отличавшийся от остальных тем, что в нем пахло едой.

Мане всю жизнь прожил буквально в двух шагах от магазина «Краски Корбеля», куда часто заходил, в результате чего свел тесное знакомство с владельцем.

– Присаживайтесь, офицер Эвери.

— И что там с «Завтраком на траве»? — спросил старик.

Приглашение исходило от лорда Тонатоса, величаво восседавшего во главе стола в кресле с высокой спинкой, которое вполне могло именоваться и троном. По правую руку от правителя, на стуле статусом пониже расположилась сильно декольтированная молодая особа со странно знакомым Сове лицом. Впрочем, Сова удостоила ее лишь беглым взглядом и принялась рассматривать персону диктатора. Теперь он предстал перед ней не в военной форме охранника, а в ослепительно белой хламиде, подобной одеяниям посетителей бара, которых Сова только что щедро забрызгала соусом. Она не удержалась и позволила себе улыбнуться, но тут же была наказана за злорадство.

– Видите, как гостеприимный хозяин, я даже не прошу вас снять китель, – язвительным тоном поведал ей лорд Тонатоса. – Хотя не могу не признать, что меня тоже интересует картинка на груди у офицера Ордена.

— В одном доме было обнаружено воспроизведение этой картины, с трупом молодой женщины на месте Викторины Меран и двумя манекенами в мужских костюмах, — ответил Жан.

Декольтированная дама светски захихикала, давая понять, что уж ей-то известны все подробности, вплоть до размера бюстгальтера Совы включительно. Сова презрительно поморщилась, но сдержалась. Пусть думают, что задеть ее не так-то просто.

Пока она шла к стулу, услужливо отодвинутому для нее официантом, ей удалось вспомнить, где она могла видеть красивое и холеное, но слегка вульгарное лицо хихикающей особы. На афишах, расклеенных на каждом углу курорта, где Сова провела отпуск. Это была модная певица, исполнявшая те современные оперные арии, которые никогда не казались Сове привлекательными – хотя бы из-за вторичности жанра по отношению к оригиналу, зародившемуся когда-то на Земле. «А ведь мы, пожалуй, ровесницы, – подумала Сова, позволяя себе беззастенчиво разглядывать хищный маникюр и вечерний макияж эстрадной знаменитости, наведенный в безуспешной попытке скрыть раннее увядание молодости. – Командор прав. Удобно иметь нестареющий организм».

Вслед за этими словами в комнате воцарилась тишина, если не считать легкого вскрика Сибиллы.

Приободренная своими наблюдениями, Сова уселась за стол, смахнула салфетку и заложила ее за стоячий воротник кителя. На фоне ярких шелков популярной певицы собственная форма, несмотря на новизну, вдруг показалась Сове выцветшей и потертой.

— Труп был похищен с кладбища в Экс-ан-Провансе, — добавил Жан, чтобы немного ее успокоить.

Если лорд Тонатоса думал, что Сова проглотила насмешку, то он ошибся. Просто иногда ей требовалось чуть больше времени, чтобы тщательно сформулировать ответную тираду.

– Пожалуй, я не буду снимать китель, – словно после некоторых колебаний заметила Сова и добавила, демонстративно заглянув в широкий вырез чужого декольте: – Я думаю, тут и без меня достаточно желающих обнажиться ради вас до любой стадии.

— Господи, ужас какой! — сказала возбужденно Сибилла, обращая в прах его попытку.

Хихиканье дамы мигом оборвалось. Зато раздался откровенно радостный смех лорда Тонатоса. Сова церемонно поклонилась ему, принимая комплимент. Дама же решила, что при ее всемирной славе можно сделать вид, что намек остался непонятым.

– Это у вас привычка такая – начинать туристическую экскурсию по новой планете с оскорбления основ ее религии? – поинтересовался лорд Тонатоса, приступая к дегустации первого блюда.

— Эта картина вызвала скандал уже при первом своем появлении… — задумчиво произнес Габриэль Корбель.

Сова, блаженствуя, отрезала себе кусок холодного мяса и щедрой рукой покрыла его какой-то острой приправой.

– Нет, у меня другая привычка, – безмятежно сообщила она, прожевав. – Я, знаете ли, привыкла кушать минимум два раза в день. Да, кстати, надеюсь, вы не морите голодом заложников?

— Я вас оставляю, я не могу больше слушать эту мерзость! — объявила Сибилла, поднимаясь, и направилась в кухню, провожаемая взглядом Жерара.

Лорд Тонатоса усмехнулся:

– Ну, уж если я кормлю вас после всего, что вы натворили нынче днем, то заложники провинились передо мной куда меньше, чтобы лишать их пропитания. Какими судьбами вас занесло в самый пуританский притон моей столицы? В майке с огнетушителем – во время Кхордада.

— Скандал?.. — произнес будущий психиатр, посмотрев на Габриэля Корделя.

Сова пожала плечами.

– Остальные притоны были закрыты по причине праздника.

— Это было более чем двадцать лет назад, — проговорил старик, глядя перед собой невидящими глазами: они словно созерцали ту ушедшую эпоху. — Эта обнаженная женщина, совершенно бесстыдного вида, сидящая на траве между полностью одетыми мужчинами, шокировала публику. Был чертовский скандал. Но он не идет ни в какое сравнение с тем, что разразился вокруг «Олимпии» два года спустя.

– Ну, что же, их счастье, – произнося этот тост, лорд Тонатоса с легкой издевкой отсалютовал своим бокалом в сторону, где по его предположениям располагался пострадавший бар.

Сибилла уже орудовала в кухне. Звон посуды пришел на смену звукам пианино.

Сова решила, что голод больше не мешает ей думать о деле.

– И сколько времени вы намерены кормить заложников за свой счет? – спросила она.

— Именно благодаря скандалам Мане вошел в историю живописи, — прибавил Габриэль. — Из-за них его запомнили надолго, и помнят до сих пор. Но у него было и еще кое-что… — Он умолк, и Жерар, который был сыт по горло рассуждениями папаши Корбеля о живописи еще в студенческие годы, саркастически усмехнулся. После недолгой паузы старик продолжил: — Революция, которую он совершил, заключается в первую очередь в его манере писать, искренней и свободной, отдающей дань высоким традициям: в его полотнах ощущается влияние Веласкеса. А также в его величайшей дерзости, в этих четких контурах, в живости красок…

– Вероятно, до тех пор, пока ваш Парламент не отменит экономические санкции против Тонатоса За последние пару месяцев в портах Федерации были арестованы несколько довольно крупных партий грузов, предназначавшихся Тонатосу. Это недопустимая вольность – захватывать товары, принадлежащие частным лицам.

– Я могу передать это своему руководству? – деловито поинтересовалась Сова, откладывая салфетку.

Жан тоже улыбнулся. Он знал эти лекции наизусть. О Мане отец обычно говорил, что это превосходный образец «художника, который будоражит», поскольку это единственный аристократ среди демократов в нашем обществе, нивелированном и обесцвеченном прогрессом, индустриальном и меркантильном, движущемся вперед слишком быстро.

– Вы полагаете, что ваше руководство этого не знает?

– Если это является условием освобождения заложников… – начала Сова, но натолкнулась на презрительный взгляд правителя и замолчала, чувствуя, что говорит не то.

И вот теперь какой-то душевнобольной решил воздать художнику сомнительную честь, похитив с кладбища труп несчастной женщины, чтобы воссоздать в реальности «Завтрак на траве».

– Вот именно, – кивнул лорд Тонатоса. – Вы соображаете плохо, но быстро, поэтому ваша невысказанная глупость, в принципе, терпима. Неужели вы могли подумать, что после двух месяцев недовольства, вызванного захватами моих грузов, у меня ни с того, ни с сего вдруг прямо с утра в пятницу лопнуло терпение? И я кинулся крушить все вокруг своей планеты, а под горячую руку захватил транспорт с заложниками?

Сова очень старалась хотя бы выглядеть умнее, поэтому промолчала. Утешением была бы мысль, что лорд Тонатоса специально поставил себе задачу проверить на прочность ее самолюбие, но она не могла не признать печальной истины: ей просто не хватает опыта в новом деле. Не хватает и осведомленности в текущей ситуации, не хватает всего, чем наверняка обладал полковник Мезозойский, предусмотрительно удаленный диктатором в самом начале операции. В том, что Сова периодически усаживается в калошу, нет ничьей вины, кроме ее собственной. Наверняка лорд Тонатоса знал и более увлекательные способы развлечься, чем застольное унижение парламентера, полезного ему своей неопытностью.

И надо же было случиться так, чтобы Жан прочитал это письмо спустя всего несколько часов после того, как познакомился с женщиной, принимавшей участие в подобной «живой картине» — тоже копирующей картину Мане, его второе наиболее скандальное полотно!

Для очистки совести Сова решила предпринять последнюю попытку:

– Мне бы хотелось как можно скорее передать своему руководству ваши требования, – сообщила она.

— Ну что ж, после таких мрачных новостей я, пожалуй, пойду спать, — сказал Габриэль, поднимаясь.

Лорд Тонатоса печально покачал головой.

– Ну что за муки с вашим чувством долга! – посетовал он. – Ведь вы же прекрасно поняли, что сегодня, в праздничный день, я не расположен заниматься делами. Нет, упорно продолжаете настаивать, будто знаете способ добиться желаемого.

Жерар тоже встал — что далось ему с некоторым усилием из-за количества выпитого вина. Лицо его раскраснелось, жесты были не вполне уверенными.

– Способ наверняка есть, – тщательно взвешивая слова, ответила Сова. – Просто мне он пока неизвестен.

— Этот Террас малость омрачил нам вечер, — пожаловался он. — Я предпочел бы слушать дальше игру Сибиллы.

– Вот это уже лучше. – Лорд Тонатоса одобрительно кивнул. – Способ конечно же есть. Например. Я любознателен и жаден. Так что, если хотите, можете со мной поторговаться. Допустим, я назову вам время, когда я выдвину свои требования, а вы, в свою очередь, расскажете мне, каким образом вам удалось снять браслет слежения и вывести из строя камеры внешнего наблюдения по периметру моего парка.

Ее поймали с поличным. Сова задумалась. Даже если ее способности не казались ей самой чем-то секретным, то контракт, подписанный с Орденом, однозначно запрещал разглашать подобные сведения. Пока лорд Тонатоса не подозревает, что любопытство случайно подвело к тому, что Орден предпочитает скрывать. Но стоит лишь проговориться о существовании служебной тайны – и от пристального наблюдения будет уже не отвертеться. Только сейчас Сова начинала осознавать неприятные последствия удаления полковника Мезозойского. Наверняка Магистр рассчитывал, что именно полковник будет в центре внимания при ведении переговоров. Это дало бы возможность Сове, оставаясь в тени, спокойно выполнить задание и установить скрытую связь с центром. Но как установить ее сейчас, под пристальным взглядом правителя Тонатоса, к тому же телепата? А пока приходится ежеминутно тратить силы, чтобы блокировать его агрессивное вторжение в ее личное ментальное пространство.

Услышав свое имя, молодая женщина вышла из небольшого смежного с гостиной закутка, служившего кухней.

Гигант так крепко обнял ее на прощание, что Жан побоялся, как бы она не задохнулась. Затем пожал руку друга своей огромной ручищей молотобойца, слегка пошатываясь, вышел на лестничную площадку и чуть не оступился, спускаясь по лестнице.

– Хорошо, – согласилась она наконец. – Но мне нужно будет посоветоваться с начальством. – И тут же перевела разговор на другую тему. – Мне бы хотелось успокоить свое руководство докладом о том, что с заложниками обращаются гуманно, поэтому встреча с ними была бы очень желательна.

Сова не слишком-то надеялась столь примитивным способом отвлечь внимание лорда Тонатоса от продолжения нежелательного разговора, но на помощь ей неожиданно пришла эстрадная дива, в последние несколько минут остро страдавшая от отсутствия внимания.

В открытое окно молодой медик наблюдал, как его друг медленно удаляется по набережной. Да, интересная получилась встреча… но эти взгляды, неотрывно устремленные на Сибиллу… Жерар поселился там же, где получил работу, — в клинике доктора Бланша, на правом берегу Сены, вниз по течению, поэтому ему нужно было просто идти вдоль реки, чтобы меньше чем через час оказаться дома. Это не так сложно, да и потом, на свежем воздухе он немного протрезвеет. Его гигантская фигура постепенно уменьшалась в размерах. Ступал он твердо, лишь иногда чуть покачиваясь, но это можно было объяснить долгим временем, проведенным на корабле, — он словно бы еще не вполне привык ступать по суше. Когда Жерар почти скрылся из виду, Жан закрыл окно и вернулся в гостиную.

– Я могу вас заверить, что с заложниками обращаются самым достойным образом, – официально заявила она.

– Простите, я забыла, как вас зовут, – любезно заметила Сова.

Оказавшись в одиночестве — Сибилла снова ушла в кухню — и отложив до поры до времени все вопросы, на которые он хотел получить ответ, Жан продолжил разбирать каракули Марселя Терраса.

– Милана дель Астра, – подсказал лорд Тонатоса.

Сова с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть. Выговор Миланы дель Астра был столь далек от привычного слуху Совы наречия родной старушки Земли, что любые потуги эстрадной звезды при помощи звучного псевдонима с латинским корнем сойти за землянку были изначально обречены на провал. Правда, обман этот был очевиден только для истинных землян. Авантюристы от искусства часто и охотно выдавали себя за выходцев из колыбели человечества. Мода на все земное – на имена, архитектуру, образование – не обошла стороной даже Магистра. О его увлечении мертвыми языками Земли в Ордене рассказывали анекдоты. Впрочем, стремление заработать на имени выглядело вполне безобидным. Сова слышала о татуировках, имитирующих порядковый номер, который присваивался каждому землянину центром рождаемости, о фальшивых дипломах и паспортах, об искусных подделках антиквариата и мошенничестве с земной недвижимостью. На фоне всего этого забавный акцент и звучное имя Миланы дель Астра могли считаться невинными шалостями ради завлечения неискушенной публики. Едва ли липовая родословная певицы была способна испортить ее голос. Но, раз почувствовав фальшь, Сова уже не могла избавиться от предубеждения и словно бы в насмешку принялась мысленно склонять фамилию звезды, хотя склонения здесь не требовалось.


Забавно, что после всех своих мечтаний сделать карьеру в Париже я в конце концов вернулся домой. Слишком уж дорого оказалось жить в столице! Помнишь мою конуру на улице Отфей? Господи, какой холод там был — воистину собачий! Окно было проделано прямо в крыше и почти не защищало от ледяного ветра. Приходилось убеждать себя, что это даже к лучшему: свежий воздух… А по соседству жили веселые девицы, водившие к себе клиентов, подцепленных на улице. Их сутенеры постоянно устраивали скандалы и драки, отрывая меня от занятий или будя среди ночи. И за все это еще и тридцать франков в месяц! Помню, мне приходилось таскать у хозяина свечи и задувать их всякий раз, как он стучал в дверь, — так дорого он мне их продавал! А помнишь моего соседа, который изучал право? Умер от брюшного тифа.
Со всеми этими расходами мне едва хватало денег на еду. К счастью, твой отец был рядом! Сколько раз он выручал меня и остальных, когда у нас животы уже прирастали к спине от голода! Тебе этого не понять, Корбель, ты ведь никогда особо не бедствовал.


Однако выговор Миланы дель Астра заставил Сову обратить внимание на речь самого лорда Тонатоса. Его произношение совершенно не резало слух. Правитель вполне мог оказаться настоящим землянином.

– Я не знала, что вы, Милана, находитесь здесь с гуманитарной миссией. – Ради пользы дела Сова постаралась стать учтивее, хотя ей не доводилось ранее встречать представителей правозащитных или гуманитарных организаций, кутающихся по ходу своей работы в шелк и меха. – Вы встречались с заложниками?

Погруженный в воспоминания, которые казались ему давно угасшими, Жан смотрел на последние дрожащие язычки пламени в камине. Воспоминаний накопилось много — пять долгих лет учебы, из расчета три с небольшим тысячи франков в год; жизнь, полная лишений и одновременно самоуверенных надежд победить болезнь… Ведь не оттого ли он избрал своим занятием медицину, что его мать умерла от чахотки, когда ему было всего восемь лет? И что в результате? Шестьдесят процентов парижских врачей едва сводили концы с концами, многие находились за чертой бедности, то есть зарабатывали меньше трех тысяч франков в год. Даже ставки для служащих в крупных государственных учреждениях были ничтожными. Врач, работающий в Сенате, получал меньше, чем консьерж. Санитарный врач на скотобойне получал всего три тысячи в год, причем был так загружен работой, что у него совершенно не оставалось времени на частную практику. Большинство врачей получали меньше, чем рабочие — по крайней мере, если говорить о склейщиках картона, плотниках, мраморщиках, малярах или ломовых извозчиках.

То ли Сове показалось, то ли эстрадная звезда и вправду слегка замялась с ответом, но уже через секунду причина такого замешательства стала ясна. Вместо дамы на вопрос ответил лорд Тонатоса:

– Я считаю большой удачей, что леди дель Астра оказалась в числе пассажиров захваченного рейса. При иных обстоятельствах мне никогда не выпала бы возможность услышать живое исполнение и голос, известный всей Федерации своим богатым звучанием.

Упавшая на Жана тень и немедленно последовавший за этим поцелуй в губы оторвали его от горьких размышлений — Сибилла закончила уборку на кухне.

– Так вы тоже заложница?

Сова никак не могла найти в себе искру сочувствия незавидной доле захваченной певицы.

— Ты не собираешься ложиться?

– Я бы не стала называть себя заложницей. – Милана дель Астра несомненно чувствовала двусмысленность своего положения и спешила обелить себя в глазах мировой общественности, прикованных к блеску ее таланта. – Уверяю вас, на моем примере вы можете судить, насколько гуманно обращаются здесь с пассажирами, которые, к несчастью, стали жертвами необдуманной политики правительства Федерации. И я сделаю все возможное, чтобы эти факты стали широко известны.

Сова вскинула вопросительный взгляд на лорда Тонатоса. Тот с удовольствием потягивал вино и слушал Милану, благодушно кивая, будто сам писал ее речь от первого до последнего слова.

Жан взглянул на нее, внезапно осознав, что означает это приглашение. Четыре года совместной жизни не угасили его влечения к Сибилле, а тайное вожделение Жерара сейчас лишь обострило его.

– Я читала о так называемом «стокгольмском синдроме», – сухо заметила Сова. – Если не ошибаюсь, этот феномен заключается в том, что под влиянием травмирующей психику ситуации заложники начинают испытывать чуть ли не любовь к похитителям, защищают их во время суда, оплачивают адвокатов.

— Еще пару минут, хорошо? — сказал он, обнимая ее за талию.

Теперь лорд Тонатоса смотрел на Сову с какой-то новой заинтересованностью. Неужели ей в конце концов удалось сказать нечто умное?

– Я дополню, офицер Эвери, картину ситуации, травмирующей психику моей гостьи, – пообещал лорд Тонатоса, кивая в сторону Миланы – Леди дель Астра настолько расстроилась, оказавшись в числе заложников, что согласилась спеть на церемонии открытия сезона гладиаторских игр в честь праздника Кхордад сегодня вечером. Как вы думаете, от страха у неё не пропадет голос?

Сибилла отрицательно покачала головой:

Эстрадная знаменитость снова захихикала, кокетливо поглядывая на правителя.

– Не уверена насчет голоса, – сердито ответила Сова. – Но могу точно предсказать, что после такого выступления она может потерять популярность среди не так благодушно настроенных по отношению к Тонатосу зрителей иных планет Федерации.

— Только не говори, что предпочитаешь читать про всякие ужасы!

Леди дель Астра высокомерно задрала подбородок, всем видом давая понять, что ее репутация настолько безупречна, что ей позавидовали бы и ангелы.

Сова поднялась, чтобы не затягивать ставший бесполезным разговор. Если лорд Тонатоса не намерен пускать ее к заложникам, то она едва ли сможет пробиться к ним силой.

— Марсель пишет любопытные вещи, — заметил Жан. — Например, что получает плату натурой. — Он снова склонился над письмом. — Вот… каплун, козий сыр, помидоры, яйца, хлеб, чеснок… особенно в базарные дни, — с трудом разбирал он. — И еще говорит, что ему приходится выдерживать конкуренцию с местными целителями и костоправами. И добавляет: «Ну разве это не ужасно — потратить столько лет на учебу, чтобы потом тебя ставили на одну доску с шарлатанами!»

– Я хотела бы связаться со своим руководством и запросить дальнейшие инструкции, – сказала она.

Лорд Тонатоса кивнул в знак согласия, жестом подозвал мажордома, приказал проводить Сову в ее апартаменты и вернулся к беседе с Миланой.

— И ты хочешь сказать, что тебе интереснее читать про это, чем лечь со мной? — заигрывающим голосом произнесла Сибилла.



И после этого направилась к двери спальни и скрылась за ней, оставив ее приоткрытой. Жану оставалось дочитать совсем немного. Он пробежал глазами последние строчки. Марсель упомянул о принципах социальной справедливости, которыми, как он надеялся, продолжает руководствоваться Жан, и завершал письмо одной из тех напыщенных фраз, которые он был любитель произносить: «И во что же обратились все наши надежды?!»

«Все наши надежды»… Вопрос Марселя вызвал у Жана душевное томление и неожиданный отклик в душе. И воскресил в памяти еще одну сцену из прошлого.

Скромный багаж, вероятно, прошел тщательный досмотр, раз его доставили из порта во дворец на несколько часов позже появления там Совы. Она придирчиво и ревниво осмотрела вещи, в которых копались чужие руки, но видимых повреждений не обнаружила. Однако недовольство посторонним вмешательством не проходило: белая рубашка уже не казалась идеально свежей. Сова сменила злополучную пляжную майку на рубашку, но с кителем не рассталась. Врожденный дух противоречия требовал в Ордене козырять в гражданском. Но на Тонатосе китель вдруг стал для нее не просто формой, но формой протеста. Теперь она намерена была отстоять свое право носить его любой ценой.

Это было четыре года назад. Как раз тогда он, Жерар и Марсель работали в госпитале Лабуазьер, и вот однажды неподалеку раскинулась ярмарка, выросли яркие шатры и дощатые помосты. Их было не так уж много, они освещались довольно скудным светом факелов, да и публика собралась немногочисленная. Жан с приятелями пришли туда вечером после работы. Они бродили от одной сцены к другой, как вдруг к ним подбежал человек в заплатанном костюме Пьеро и попросил пройти с ним, потому что у его танцовщицы случился внезапный припадок истерии. Жерар и Марсель одновременно обернулись к Жану, который и отправился следом за Пьеро к сцене и прошел за кулисы. Оказавшись наедине с пострадавшей — рахитичного сложения девушкой, которая выглядела необычайно перепуганной, — он с величайшими предосторожностями приблизился к ней и довольно быстро сумел успокоить — простым массированием спины: крепко обхватив ее и прижав к себе, он начал с силой проводить ладонями по обе стороны от основания позвоночника.

Несколько минут спустя танцовщица присоединилась к Пьеро на подмостках, хотя и слегка пошатывалась; но затем сделала «колесо» и прошлась на руках с необычайной ловкостью, что сопровождалось благоговейным молчанием зрителей — видимо, они были потрясены не столько ее мастерством, сколько ее необычайно хрупким телосложением. В этот момент он, Жан Корбель, которому оставались считаные месяцы до получения докторской степени, был готов поверить в величие своей миссии, почти божественной.

Для достоверности ей следовало создать видимость переговоров с начальством. Сначала Сова вызвала по ментальному каналу Командора и пересказала ему последние новости, попросив его заодно и отфильтровать ту информацию, которая могла бы пригодиться для ушей Магистра. Только после этого она подсела к компьютеру и через общедоступную сеть связалась с главой Ордена.

Это воспоминание повлекло за собой другое — о прозвучавшей на церемонии вручения дипломов речи, в которой медики сравнивались с художниками. Благодаря своей памяти, особенно безупречной в тех случаях, когда речь шла о медицине или живописи, Жан запомнил наизусть целые отрывки. Как, например, вот этот: «Медицина — это наука на службе художника. Для того чтобы распознать болезнь, врач должен, подобно художнику, который различает сотни оттенков красок, различать мельчайшие оттенки цвета кожного покрова и слизистых оболочек, энатем, экзантем[6], всевозможных высыпаний. Любая кожная патология — повод внимательно наблюдать за цветом и оттенками, и порой опытному практику удается после первого же осмотра больного поставить диагноз, подобно тому, как опытному художнику достаточно одного взгляда на полотно, чтобы узнать на изображенном пейзаже небо Прованса или Нормандии. Работа художника, так же как и медика, служит благим целям: один исцеляет, другой создает прекрасные творения, радующие глаз».

Магистр повторил тот же приказ, который она уже слышала сегодня утром: немедленно начать переговоры об освобождении заложников. Сова вздохнула и терпеливо изложила все, что уже успела сообщить Командору: лорд Тонатоса сию минуту начинать переговоры не желает, и принудить его к этому нет никакой возможности.

Сравнение с художником нравилось ему больше, чем другое — с инженером, хотя оно и лучше подходило для нынешней эпохи, когда индустриальный прогресс не просто шел полным ходом, а мчался галопом. Это сравнение появилось в одном журнале, автор его написал: «В эпоху пара и электричества, в современном демократическом обществе существуют два особых привилегированных класса, я бы даже сказал, две аристократии: медики и инженеры. Инженер отвечает за использование природных ресурсов нашей планеты, за движение капитала, за его использование и приумножение путем минимизации убытков, что достигается за счет производства качественной продукции. Врач поддерживает порядок в механизме человеческого тела и предохраняет его от чрезмерного износа». Жан находил эту аналогию довольно мрачной, поскольку она приравнивала человека к машине, то есть, по сути, к одному из видов продукции для продажи, к товару. В конце концов, он стал медиком не для того, чтобы чинить какие-то там «механизмы»! Это мнение разделяло и большинство его собратьев, понимавших, что слепое преклонение перед техническим прогрессом способно привести к величайшим разрушениям.

— Ты идешь?

– Может, у вас есть какие-то идеи, как мне это сделать? – поинтересовалась она под конец.

– Продолжай настаивать, – сухо ответил Магистр.

В голосе Сибиллы явственно ощущалось нетерпение.

– С какой периодичностью? Ежечасно? Или еще чаще?

Вот болван, за всеми этими воспоминаниями он совершенно о ней забыл! Как он мог забыть о самом главном? Жан поднялся.

Магистр поднял на нее глаза, и под его усталым, осуждающим взглядом Сове мигом расхотелось юродствовать.

Его собственные надежды еще не умерли. Что же касается социальной справедливости, о которой упоминал Марсель Террас в своем письме, разве он, Жан, не проводил целые дни в своем врачебном кабинете, полностью посвящая себя излечению тел и душ пациентов, а по ночам не карабкался по крутым лестницам на верхние этажи доходных домов к больным, находящимся на грани нищеты, с которых он далеко не всегда мог заставить себя потребовать плату? Так же как и сам Марсель, объезжавший прованские деревни в своей крошечной двуколке и лечащий невежественных крестьян, которые расплачивались с ним дарами своих курятников и огородов… И это еще не самое страшное — если вспомнить недавнюю историю с найденным в респектабельном буржуазном доме трупом, изображающим центральную фигуру в мрачной пародии на картину «Завтрак на траве»…

– Мне тут не очень-то легко одной, – виновато призналась она. – Меня просто игнорируют.

Кто мог совершить подобную вещь? Один человек? Маловероятно, если учесть, насколько сложно похитить труп с кладбища такого города, как Экс-ан-Прованс. Это потребовало бы участия целой группы людей, не говоря уже о некоторых предварительных усилиях — получении информации из морга, тайном похищении трупа, перевозке его в дом, несомненно присмотренный заранее… К тому же нужно было раздобыть два манекена, одеть их в мужские костюмы, намалевать декорацию — картину с купающейся в пруду женщиной…

В общем, случай как раз для Жерара и его доктора Бланша, заключил Жан, заходя в спальню и с удовольствием замечая, что Сибилла оставила две зажженные свечи на камине, отражающиеся в зеркале. Ему не нравилось заниматься любовью в полной темноте. Видимо, так проявлялась в нем натура художника, пусть и несостоявшегося: в любых обстоятельствах он должен был прежде всего видеть происходящее.

Магистр понимающе кивнул:

– Тонатос тянет время.

Глава 6

– Зачем?

– Им нужна шумная огласка накануне международного форума. Значит, они будут выжидать еще пару дней.

Первые признаки беспокойства Жан ощутил на Драконьей улице — в том месте, где некогда располагались зерновые склады аббатства Сен-Жермен, в XV веке превращенные в нечто среднее между приютом и тюрьмой для бедняков, больных сифилисом. Парижский парламент издал указ, запрещающий им появляться на улицах города — под угрозой виселицы! Однако внезапный дискомфорт в области солнечного сплетения не имел ничего общего с близостью этого карантинного заведения былых времен. Происхождение душевной тревоги становилось очевидным для Жана по мере того, как он взбирался по узкой витой лестнице: он совсем забыл о просьбе рыжеволосого парнишки помочь в поисках его сестры. Как бишь ее зовут? Одетта? Он всегда плохо запоминал имена… Полина, наконец вспомнил Жан. Полина, больше известная как Полетта. Но он не сдержал обещания, данного мальчику, чей умный и серьезный вид не мог скрыть глубокой тревоги. Анж Мопен. Как теперь посмотреть ему в глаза? Жану оставалось лишь надеяться, что девушка вернулась сама — как будто это могло оправдать его забывчивость.

– Какого форума?

В коридоре, где на этот раз Жан оказался без проводника, ему служили ориентиром крики младенца. Направляясь к комнате семьи Мопен, Жан несколько раз останавливался, чтобы перевести дыхание. После целого дня хождений по вызовам он бы гораздо охотнее вернулся домой, но с момента появления на свет маленького Раймона прошло четыре дня, и он хотел убедиться, что с матерью и младенцем все в порядке, даже понимая, что не получит за визит ни гроша. Так или иначе, он обещал зайти. Крики младенца прекратились. Оказавшись перед дверью, Жан постучал.

— Кто там?

Он отмахнулся и не стал ничего объяснять. Вместо объяснений Сова получила лишь указания по возможности встретиться с заложниками, договориться о выдаче хотя бы части захваченных пассажиров: женщин, детей, больных, которым нужна медицинская помощь. Уже по ментальному каналу Командор передал ей еще один приказ Магистра: установить за диктатором наблюдение, собирать любые сведения, касающиеся его личности и быть готовой по возвращении представить детальный рапорт о лорде Тонатоса.

Жан узнал голос мальчишки.

— Доктор Корбель.

Она едва успела закончить сеанс связи, как за ней снова пришли. Сова покорно встала и двинулась вслед за провожатыми. На этот раз конвоиров было двое, причем один из них предусмотрительно прихватил с собой уже знакомый Сове шлем.

Дверь открылась. Мать сидела за столом, приложив младенца к левой груди, — этим объяснялось внезапное прекращение его плача. Жан приблизился. Судя по тому, с какой жадностью ребенок сосал грудь, он был абсолютно здоров. Лицо матери выглядело уже не таким осунувшимся. Но из-за многочисленных беременностей и тяжелых условий жизни у нее был такой же усталый вид, как почти у всех пациенток Жана старше тридцати лет. Женщина подняла голову и взглянула на него.

Ее усадили в глайдер, ненавистный бронешлем снова водрузили на голову, и Сова почувствовала, как машина отрывается от земли. Хотелось надеяться, что ее везут к заложникам, но когда глайдер наконец приземлился, шум мотора сменился глухим рокотом, какой способно произвести только довольно большое скопление людей. Едва ли двести пятьдесят заложников могли издавать столь мощный звук. Логичнее было предположить, что глайдер совершил посадку в центре огромного стадиона.

В стадионе она не ошиблась. Когда провожатые вернули ей способность видеть окружающий мир, огромная чаша амфитеатра, до краев заполненная шевелящейся человеческой массой, поразила Сову своими размерами. Глайдер приземлился на посадочную площадку, одиноко выступающую над третьим ярусом смотровых площадок, опоясанных кольцами переходов. Сова осмотрелась, окинула взглядом верхние ряды, заглянула за край перил. Внизу ее внимание привлекло поле, не квадратное или овальное, а идеально круглое, к тому же вместо зеленой травки покрытое красноватым песком. В центре песчаного круга высился помост с микрофонами, флагами, воздушными шарами и прочей праздничной мишурой. По краям на каменных постаментах, очень похожих на тот, что она уже видела в зеркальном баре, горело пять огромных костров.

— Это так любезно с вашей стороны — навестить нас, — сказала она и снова перевела взгляд на ребенка.

Но насладиться зрелищем ей не дали.

– Туда, – коротко приказал провожатый, уводя Сову в лабиринты переходов между смотровыми зонами.

Жан присел на корточки. Он видел только ручки младенца с крошечными пальчиками и головку, покрытую светлым пушком, в котором, однако, уже заметна была будущая рыжина. Ребенок жадно присосался губами к материнской груди и, судя по всему, не собирался ее выпускать.

Ложа, куда ее доставили, поражала роскошью убранства и тем, что предназначалась, по всей видимости, для одного человека. По крайней мере, кресло в ней было только одно, и пока оно пустовало.

– Ждите здесь, – бросил конвоир и оставил Сову в одиночестве.

Жан обернулся. Две младшие девочки, обе рыжеволосые, чистили овощи над эмалированной миской, а их старший брат куда-то исчез. Жан даже не услышал, как тот вышел из комнаты. Послышался слабый звук, похожий на звон колокольчика. Что это? Мать с младенцем были единым целым, замкнутой вселенной, отрезанной от окружающего мира. Ну что ж, по крайней мере, у женщины есть молоко и она способна сама кормить ребенка. Кажется, она была очень довольна этим. Десятки раз Жану доводилось быть свидетелем подобного зрелища, и оно всегда вызывало у него чувство полного покоя. Но сейчас женщина кормила младенца с какой-то излишней страстью — она словно бы хотела полностью раствориться в этом занятии, чтобы не думать ни о чем другом.

Гадая, зачем ее доставили на стадион, Сова прошлась по ложе, еще раз заглянула вниз, где вокруг помоста в последнем нервном порыве перед началом торжества суетились какие-то люди в ярких развевающихся одеждах, окинула взглядом трибуны, где не было свободного места, и присела на широкий подлокотник кресла

— Как вы себя чувствуете? — спросил Жан. — У вас не было кровотечений?

Женщина снова посмотрела на него и молча покачала головой из стороны в сторону в знак отрицания.

Сзади послышался шум: у дверей выставляли охрану. Через секунду в ложу ворвался маленький, щуплый и кривоногий, очень активный человечек в сером неброском костюме, придирчиво ощупал глазами пол, стены, потолок, Сову, примостившуюся на подлокотнике, и только после этого представился:

— Вы хорошо питаетесь?

— Мои дочери готовят суп, — рассеянно ответила женщина и кивнула на обеих девочек, которые с самого его прихода не проронили ни слова.

– Начальник личной охраны Симаргла, – весело отрекомендовался он. – Кстати, я бы не советовал вам сидеть в его кресле. Не думаю, что он рассердится до такой степени, чтобы вас за это казнить, но определенно эта вольность ему не понравится.

— Вас не побеспокоит, если я осмотрю пупок ребенка?

Сова встала.

— Малыш такой голодный… Он снова начнет кричать.

– Это вы – парламентер Ордена? – с любопытством, еще раз смерив Сову взглядом с ног до головы, спросил он. – Я как-то иначе себе представлял сотрудников ваших спецслужб. Вы все еще в мундире? Да, примите мой комплимент: анекдот с разбитыми зеркалами мне сегодня рассказали уже три человека. Будь я хозяином пострадавшего заведения, я бы уже менял на нем вывеску.

— Это займет всего пару минут, — с улыбкой произнес Жан. — Итак, я взгляну?

– Я надеюсь, заведение разорится, – мстительно предположила Сова.

– Наоборот! – Начальник охраны, не найдя ничего опасного внутри ложи, принялся прочесывать взглядом трибуны, при этом успевая любезно поддерживать разговор со своей собеседницей. – Будь я его владельцем, я бы назвал бар в вашу честь и ближайшие полгода поднял бы цены для посетителей, жаждущих послушать из первых уст, как главу наших ортодоксов забрызгали соусом. Переписал бы меню. Придумал бы загадочное название для этой подливки, ну, например… «Тайное оружие Ордена»?

Женщина попыталась отстранить младенца, но он не хотел выпускать груди. Лишь когда грудь напряглась от усилия, он выпустил ее с громким хлюпающим звуком. Жалобный крик тут же раздался снова. Жан подхватил ребенка, уложил его на кровать и распеленал. Пеленки были чистыми, повязка, закрывающая пупок, — тоже. Умелым движением руки Жан осторожно отодвинул компресс, затем, убедившись, что все в порядке, вернул его на место и снова передал младенца матери. В тот же миг ребенок инстинктивно отыскал грудь и принялся сосать. Его слезы мгновенно высохли.

Сова улыбнулась.

— Через пару дней остаток пуповины отпадет сам собой, — сказал Жан. — Ваш Раймон — очень хороший, здоровый малыш. А где ваш муж?

– А главное блюдо – «Ортодокс под соусом»? – предположила она.

— Он работает на стройке, неподалеку от Пер-Лашез, — ответила женщина. — Оттуда ему далеко добираться. Но скоро он уже должен прийти.

– Пойдет, – похвалил ее начальник охраны, удовлетворившись, наконец, осмотром амфитеатра, и мечтательно добавил: – Меня всегда тянуло к коммерции.

Жан машинально заметил, что это от нее дети унаследовали рыжие волосы и бледность кожи. Раньше она наверняка была хорошенькой — это и сейчас было еще заметно. Особенно сейчас, когда она с нежностью смотрела на ребенка и выглядела такой безмятежной.

Над стадионом зазвучали фанфары. Почетный караул у входа вытянулся в струнку. Новый знакомец Совы взглядом указал ей ее место:

— Ну что ж, я пойду, — сказал он, помолчав.

– Встаньте у стены, – распорядился он. – И постарайтесь по ходу дела не мешаться под ногами у моих парней. Могут затоптать. Нечаянно.