Борясь между стремлением распустить шнурки кошелька и животным отвращением к моей персоне, она с трудом удерживала равновесие. Я осторожно усаживаюсь на стул и продолжаю разглядывать Мерагозу. Лицо у нее — как старый кожаный кошелек, а в жующем рту почти не осталось зубов. Похоже, она всегда была страшилищем. Какой-нибудь проповедник объявил бы, пожалуй, ее уродство свидетельством грехов, но, наверное, и у нее в жизни была пора нежной спелости и ее давние клиенты наслаждались свежестью, которую ныне сменила уродливая старость. Трудно сказать, сколько часов я провел, наблюдая, как старикашки с цыплячьими шеями пускали слюну при виде цветущего тела моей госпожи, одновременно изрекая платонические пошлости, вроде того, что ее красота есть отражение Божьего совершенства. Слов «грех» никогда не слетало с их губ. Один такой старикан даже слал ей любовные сонеты, в которых плотское смело рифмовал с божественным. Обычно мы с ней вместе читали эти стишки и потешались над поэтом. Обольщение — забавная штука для тех, кто сам не обманывается.

— Ты знаешь женщину по прозвищу Коряга? — спросил я старуху. — Ее настоящее имя — Елена, а дальше не знаю.

— Елена Крузики? — Мерагоза ненадолго отвлекается от тарелки. — Может, и знаю. А может, нет. На что тебе она?

— Моя госпожа желает с ней увидеться.

— «Моя госпожа»? Ишь ты! Желает увидеться с Корягой. Скажи на милость! Зачем она ей понадобилась? Парик ей, что ль, сплести?

— Зачем она ей — не твоего ума дело. А если хочешь есть досыта, Мерагоза, лучше попридержи язык.

— Это еще почему? Потому что кошель у тебя толстый? Или может, потому, что наверху поселилась знаменитая римская куртизанка, а? Не забывай, я ее видела. Пока тебя не было, я туда поднималась и хорошенько ее оглядела. Она уже никому богатства не принесет. Конечно, когда-то она была красавицей, не спорю. Совсем недолго она была самой аппетитной девственницей во всей Венеции. Ее приучили держаться так, чтобы у мужчин за сто шагов языки до пупа отвисали. Но теперь-то что вспоминать! Ее дырочка давно растянулась, а на голове — паленая щетина. Она стала уродлива, ей не на что надеяться. И тебе тоже, крыса!

Чем больше она злобствует, тем больше я успокаиваюсь. Такое со мной иногда бывает.

— Мерагоза, а что случилось с матерью моей госпожи?

— Я же говорила. Она померла. Ты спрашиваешь, от чего? Сгнила от болезней, которыми ее наградили сотни разных мужчин, вот от чего. — Она втыкает вилку в остатки рыбы и шумно сопит. — А мне приходилось стоять рядом и нюхать всю эту вонь поганую.

Только теперь я понимаю, почему мать Фьямметты уехала из Рима, недаром мне всегда казалось, что ею двигала не столько тоска по дому, сколько трезвый расчет. Ведь ни один мужчина не станет пылать страстью к свежей юной плоти, если ее предлагает старая развалина. Она, похоже, уже тогда понимала, что с ней произойдет. Лучше уж умереть самой где-нибудь подальше, а дочь пусть процветает.

Я дожидаюсь, пока старуха снова набьет рот.

— Послушай, Мерагоза, — тихо говорю я ей. — Ты ошибаешься. — И приподнимаю кошелек, так чтобы она услышала звон монет. — Все было совсем не так.

— О чем это ты?

— О том, что мать моей госпожи приехала сюда здоровой. На самом деле последние годы она прожила счастливо, о ней хорошо заботились. А потом, полгода назад, она внезапно подхватила лихорадку. Ты же оставалась ей верна, ухаживала за ней и скрасила ее последние дни, как могла. Она скончалась быстро и безболезненно. Грустный, но не такой уж чудовищный конец. Ты все запомнила?

Она сидит с разинутым ртом, к редким зубам пристали кусочки рыбы. Я снова трясу кошельком. Но она уже понимает, к чему я клоню. Она, похоже, уже подсчитывает в уме монеты, прикидывает, сколько я ей предложу и сколько она сама запросит.

— Потому что, когда моя госпожа спросит тебя, как все было, ты расскажешь ей именно это.

Она выплевывает остатки пищи, которые шлепаются на стол рядом с моей рукой. Я не обращаю на это внимания, запускаю руку в кошель и, вытащив золотой дукат, кладу его между нами на стол.

— Если ты расскажешь ей то, что я говорил, если расскажешь эту историю так, что моя госпожа поверит в нее, тогда обещаю, что, кроме этой монеты, у тебя каждый день будет мясо на столе, а ко Дню всех святых — новое платье. И что до самой смерти о тебе будут печься и заботиться, а не выбросят на свалку.

Старуха неуклюже тянется за монетой.

— Но…

А поскольку жонглер, даже давно не упражнявшийся, при желании движется с обезьяньей ловкостью, то я уже перегнулся через стол и вплотную приблизил лицо к ее лицу — она и вскрикнуть не успела.

— Но если ты этого не сделаешь… — Она повизгивает, но все равно слышит меня, ведь мой рот так близко от ее уха, что она попросту не может не различать каждого моего слова. — Обещаю тебе, что ты умрешь гораздо раньше и еще будешь жалеть о том, что я — не просто крыса. Только к тому времени ты уже лишишься кончиков пальцев и на тебе будет столько укусов, что это заставит людей диву даваться — что за бесы отгрызли тебе титьки, пока ты спала.

Сказав это, я широко разеваю рот, так что старуха, хоть и отшатывается назад, успевает разглядеть два верхних отшлифованных и острых клыка, коими я чрезвычайно горжусь.

Она заплатила таксисту, потом нашла место, где можно было сесть, и погрузилась в глубокую задумчивость. Теперь паника соперничала с волнением. Если бы она могла это провернуть, если бы она могла исчезнуть, убедить их, что она мертва. Но как? Она должна была тщательно продумать каждый шаг, но она была слишком взволнована и слишком напугана. Ей нужно было пойти куда-нибудь и побыть в тишине, в спокойном месте, где она могла бы успокоиться и обдумать все необходимые шаги.

— Ну вот, — говорю я, отодвинувшись от Мерагозы и бросив покатившуюся к ней яркую монетку, — а теперь давай поговорим о Коряге.



Сначала она думала о парках, садах, даже об отелях. Но потом перед ней возник образ. Прибрежный город, отдаленная рыбацкая деревушка, куда она ездила с друзьями пару лет назад. Они провели там пару недель, и это был рай. Никаких туристов, добрые жители деревни, которые заботились о них, свежие овощи, фрукты и рыба каждый день. Она улыбнулась воспоминаниям. Она потянулась за названием, и, как всегда, оно пришло к ней кристально чистым.

Ее нет так долго, что я уже начинаю думать, не сбежала ли она с моим дукатом. Но даже когда я угрожал ей своими крысиными клыками, она не согласилась взять меня с собой. Похоже, эту целительницу вызывают только записками и приходит она только к тем, с кем знакома или о ком слышала. Уже сгущаются сумерки, когда Мерагоза наконец приводит ее. К тому времени моя госпожа снова уснула, поэтому они приходят ко мне на кухню.

Nayon ng Pangingisda. Это было далеко, на самом южном краю острова Минданао, в шести или семистах милях от него. Но это можно было сделать. Когда они ездили раньше, то брали напрокат машину и переправлялись на пароме. Сейчас она не могла арендовать машину, но могла поехать на междугороднем автобусе. Это займет пару дней, может быть, чуть больше, но это будет последнее место, где ее будут искать.

Большую часть жизни я наблюдал за тем, как меняются лица людей, когда я вхожу в комнату. Я так свыкся с этим, что мгновенно отличаю страх от омерзения или даже от напускной жалости, которые успевают промелькнуть у них на лицах в первое мгновенье. Поэтому содрогаться, а не вызывать содрогание для меня — ощущение новое.

А когда она там окажется?

На первый взгляд она кажется совсем маленькой, как девочка, но вскоре становится ясно, что виной тому отчасти дефект позвоночника, искривленного влево, так что она все время горбится, и одно плечо у нее выше другого. Возраст определить трудно, ведь постоянная боль наносит людям — особенно молодым — больше урона, чем необузданные наслаждения. В ее случае ущерб коснулся больше ее тела, чем лица. Зато при виде ее лица, красивого и одновременно внушающего ужас, сердце замирает. Кожа бледная, как у призрака, и гладкая, само лицо не костлявое и достаточно миловидное… пока она не взглянет на тебя. Ибо глаза у нее словно у покойницы, восставшей из гроба; это настоящие бездны смерти — большие, белые, широко распахнутые и покрытые млечной пленкой слепоты.

Первые зеленые ростки плана начали пробиваться из ее темного бессознательного. Она хотела отправиться на север, в Англию, но что если пойти на юг? Как она могла это сделать?

Вдруг она увидела, что они пересекают реку Пасиг в направлении делового района Макати. С волнением она попросила водителя высадить ее на Макати-авеню, и там, среди ухоженных садов, чистых улиц и высоких башен из стали и стекла, она поймала такси и попросила водителя отвезти ее на автобусный терминал Philtranco Pasay на бульваре Аврора.

Даже я, привычный к оторопи, вызываемой уродством, чувствую, как меня охватывает страх перед безумием, которое я вижу в этом взгляде. Однако она, в отличие от меня, избавлена от того, чтобы лицезреть, как мир глазеет на ее увечье. В самом деле, это как будто не тревожит ее. А если она что-то и ощущает, то ничем этого не показывает. Я встаю, чтобы поздороваться с ней, и предлагаю ей стул, но она отказывается.

Через пять минут она расплатилась с таксистом десятидолларовой купюрой и вбежала в здание терминала. Среди белого кафельного пола, пластиковых скамеек и киосков с фастфудом она нашла автомат по обмену валюты, разменяла пятьсот баксов и встала в очередь к билетным кассам. Перед ней стояли молодая филиппинская пара, женщина средних лет, а затем крупный мужчина, который говорил через окно с американским акцентом. Он попросил билет до Мабалаката, и она почувствовала облегчение от того, что он не поедет с ней в автобусе. Мабалакат находился на севере страны.

— Я пришла к моне Фьямметте. Где она? — Она стоит передо мной неподвижная, настороженная, словно комната каким-то образом все-таки видна ей.

Два полицейских прошли мимо и остановились, чтобы посмотреть на очередь, по одному человеку за раз. Ей показалось, что они смотрят на нее чуть дольше, чем на остальных, и на одну страшную секунду она подумала, что они собираются с ней заговорить. Но они что-то пробормотали друг другу и пошли дальше.

— Она… она наверху.

Американец повернулся и пошел прочь от билетной будки к вагонам, а она спрятала лицо, чтобы он не увидел ее и не запомнил, если позже ему покажут фотографии.

Девушка решительно кивает.

Через мгновение после этого она сама оказалась у окна. Служащая, женщина в очках с кислым лицом, дернула подбородком в ее сторону: \" Куда?\"

— Тогда я сразу поднимусь к ней. А вы… ее слуга, верно?

Она бы ее запомнила. Она вдруг почувствовала уверенность в этом, но решила, что это не имеет значения.

— Э-э… да, слуга.

\"Nayon ng Pangingisda, — сказала она, — на Минданао. Когда следующий автобус?\"

Тут она наклоняет голову набок, словно затем, чтобы лучше расслышать мой голос, и слегка хмурится.

Женщина протянула ей билет и взяла деньги: \"Следующий в два двадцать\".

— Насколько вы малы ростом?

Она посмотрела на часы. У нее оставалось чуть меньше часа, чтобы купить самое необходимое — зубную пасту и щетку, рюкзак, смену одежды и нижнего белья, но сначала нужно было что-нибудь съесть.

Она вышла на Пан-Филиппинское шоссе и побежала через дорогу к торговому центру \"Метро Пойнт\" на углу Тафт-авеню, в трехстах ярдах вниз по дороге. Когда она бежала, то услышала позади себя звук мотоцикла и остановилась у перегородки посреди дороги, чтобы оглянуться. Она увидела бегущих и кричащих во все стороны людей и смутно знакомого мужчину, лежащего лицом вниз на тротуаре.

Горячая, тошнотворная тошнота скрутила ее желудок. Она перемахнула через центральное ограждение и спринтерским шагом направилась к торговому центру. Мужчина лежал позади нее, видя перед собой бетон в мельчайших подробностях. Он осознавал, что его жизнь угасает, и жаждал увидеть перед смертью своих детей и жену. Он задавался вопросом, можно ли это сделать силой воли. Последнее, что он услышал, был хрип собственного дыхания, а потом ничего не было.

— Насколько я мал ростом? — Я так ошарашен ее прямотой, что парирую, не успев подумать: — А вы насколько слепы?

Глава Седьмая

Я замечаю в дверном проеме Мерагозу. Старуха усмехается. Черт! Ну конечно.

Джей Хоффстаддер положил трубку после разговора с женой, сразу же перешел к настройкам своего телефона и отключил GPS. Затем он встал и прошел через весь кабинет к дубовому шкафу, стоявшему у дальней стены. Он нагнулся, чтобы открыть его, и обнаружил дверцу сейфа из вороненой стали. Он покрутил циферблаты шесть раз, туда и сюда, и открыл дверцу.

Изнутри он достал спортивную сумку, которую открыл, чтобы проверить содержимое. Пара джинсов, ботинки Timberland, толстовка с логотипом Гарварда спереди, пара тяжелых темных солнцезащитных очков и бейсболка Red Sox. Там же были паспорт и водительские права на имя Джона Джонса, адвоката из Вашингтона, округ Колумбия. Там же был бумажник с кредитной картой и достаточным количеством наличных, чтобы он смог добраться до Штатов.

— Мне уже известно, что вы карлик, сударь. — Теперь Коряга почти улыбается, хотя улыбка у нее выходит кривоватая. — Но если бы я даже этого не знала, об этом нетрудно догадаться. Стул сдвинулся, когда вы встали, а вот голос по-прежнему раздается отсюда. — И она опускает руку, указывая в точности высоту моего роста.

На дне сумки лежал планшет, также зарегистрированный на имя Джона Джонса. С него он заказал билет на следующий день из международного аэропорта Кларк в Дубай авиакомпанией Emirates. Кларк находился между Анжелесом и Мабалакатом на скоростном шоссе Лусон.

Я поражен, хотя все еще чувствую себя уязвленным.

— В таком случае вам уже известно, насколько я мал ростом.

Он намеревался заказать железнодорожный билет на север до Багио и пересесть на поезд в городе Мабалакат. По какой-то причине он предполагал, что к тому времени, когда это станет необходимым, на Филиппинах уже будет функционировать железнодорожная система. Но такой железнодорожной системы пока не существовало. Вот вам и планы.

— Но ведь у вас только руки и ноги короткие, верно? А туловище как у взрослого мужчины.

— Д-да…

Теперь ему оставалось либо добираться на общественном транспорте до Санта-Марии или Гуигуинто на севере города, а затем нанять водителя, чтобы он довез его до конца пути, либо играть в туриста и сесть на автобус до Кларка.

— А лоб очень крупный? Как будто изнутри круглым концом прорастает баклажан?

Время, конечно, было не главное, но и терять его было нельзя, поэтому он выбрал последний вариант.

Баклажан? Иногда, в минуты самодовольства, я воображаю, что мой лоб похож на купол воинского шлема. Впрочем, сравнение с баклажаном, пожалуй, тоже довольно меткое.

Он вышел из своего кабинета с сумкой и остановился у стола Мэй.

— Извините, но в лекаре нуждаюсь не я, — говорю я резко. Я не желаю забавлять Мерагозу перечнем моих недостатков.

\"Что у меня есть на сегодня, Мэй?\"

— Бучино! — раздается с лестницы голос моей госпожи. — Это она? Она пришла?

Она обратилась к своему дневнику: \"Терра Нуллиус и юрисдикция Международного суда, в четыре часа\".

Коряга снова наклоняет голову, на этот раз еще сильнее, — чтобы уловить, откуда именно исходит звук; она похожа в это мгновенье на птицу, которая прислушивается к трели, зазвучавшей поблизости. Она поворачивается, и обо мне все забывают.

\"В четыре часа? Он сделал вид, что задумался: \"Хорошо, я вернусь к этому времени, но если к трем тридцати меня не будет видно, пусть Грег Ньюман заменит меня. Он в курсе дела. Но я почти уверен, что вернусь\".

Я наблюдаю снизу, как они бросаются друг другу навстречу с почти детской радостью. Моя госпожа слезает с постели и протягивает к ней руки. Может быть, Коряга и старше, но в последний раз они виделись, наверное, еще девочками. Господи, сколько с тех пор всего произошло! Наверняка госпожа перескажет мне потом то, что сейчас услышит. А Коряга, которой пальцы заменяют глаза, принимается ощупывать мою госпожу: и тело, и лицо, а потом голову. Ее пальцы легко касаются зазубренных краев шрама, перебирают струпья, немедленно находят плохо затянувшуюся рану, которая сбегает ко лбу. Ощупывание длится довольно долго, и в комнате уже чувствуется напряжение. Мы все молчим, даже Мерагоза настороженно затихает рядом со мной, выжидая, что же скажет Коряга.

Мэй наклонила голову, как она делала, когда думала, что доктор Хоффстаддер плохо себя ведет.

— Тебе следовало бы послать за мной раньше.

\"Проблема?\" — сказала она.

Ее голос прозвучал тихо, и я замечаю, как в глазах моей госпожи вспыхивает страх.

— Мы бы непременно это сделали, да вот только у нас были другие дела: мы спасались от смерти, — заявляю я твердым тоном. — Означает ли это, что вы нам не в силах помочь?

\" Детям нужен дантист, а Элизабет его ненавидит. Она не пойдет туда, если с ней не будет папы\".

— Нет, — отвечает она, оборачиваясь в мою сторону; мне уже знаком этот резкий поворот головы. — Это означает, что лечение займет больше времени.



Мэй улыбнулась: \"Конечно, нет. У нее должен быть папа\".

С той самой ночи моя госпожа спит на чистых простынях, согретая ложью Мерагозы, которую та поведала ей с тем же удовольствием, с каким до этого рассказала мне правду. За ней присматривает похожая на слепого воробышка калека, чьи мази и порошки издают такой едкий запах, что всякий раз, как она приходит к нам, я скорее спешу выбраться на затхлый городской воздух.

Так мы и зажили в Венеции.

Он ушел и, спускаясь рысью по лестнице, задумался, поверила ли она ему. Он подумал, что, скорее всего, да. Они с Глорией стали неотъемлемой частью филиппинского общества, их любили и уважали. Но иногда так трудно было понять, что происходит за этими улыбками. Хотя он думал, что она, вероятно, так и есть, он должен был предположить, что это не так. Он должен был предположить, что она кому-то докладывает. Вероятно, это было большой несправедливостью по отношению к женщине, которая, скорее всего, была лояльным, порядочным сотрудником. Но такова была уродливая природа игры. Чтобы обезопасить себя, он должен был предположить, что она шпионка.



Он забрался в свою темно-синюю \"Ауди\" и выехал из ворот, но вместо того, чтобы сделать очевидное и повернуть направо и на юг, он повернул налево и на север, направляясь к Конгресс-авеню и Кесон-Сити. Там, на эстакаде Тангданг Сора, он повернул налево на проспект Дона Мариано Маркоса, на юг, в сторону Кесон-Сити, но сошел с проспекта у Макдональдса и начал серию сложных, запутанных кругов и восьмерок, которые привели его через пригороды, которые должны были быть приятными пригородами для среднего класса, но вместо этого оказались перенаселенными, запутанными акрами ржавых гофрированных крыш, участками, заросшими пальмами и банановыми деревьями, лианами и каучуковыми растениями; и вечные, вездесущие воздушные кабели, которые всегда как-то умудрялись затмевать небо.

Часть вторая

4

Все это время он не спускал глаз с зеркала заднего вида, ища ту машину или тот номерной знак, который попадался ему на глаза слишком часто. Либо за ним не следили, в чем он сомневался, либо он поджал хвост, либо хвосты были очень хороши и прилагали массу усилий, чтобы его не заметили.



Пока моя госпожа поправляется и у нее отрастают волосы, я продолжаю знакомство с городом.

Он подъехал к Проекту 6 и проехал мимо ресторана \"Голодный Сэм\". Это было место, которое, как он знал, часто посещал Эд, и он почувствовал, как в животе у него зашевелилось невнятное беспокойство.

Начинаю с известного — с переулков, которые отходят от нашего дома. От первого ко второму, из второго — по мостику, из третьего — на кампо. А там — скученные дома, маленький каменный колодец, церковь, пекарня, куда на запах свежего хлеба каждое утро стекается небольшая толпа, — и все это походит больше на деревню, чем на большой город. Но каждый город с чего-то начинается, и мой знакомый старик рассказывал мне, что в те давние времена, когда Венеция только рождалась из лагуны, на множестве крошечных островков, выступающих из болотной воды, громоздились скопления домов, жители которых передвигались на лодках. Но постепенно каждая из общин начинала разрастаться, обзаводилась своей церковью, кампо и колодцем. Со временем они объединились, принялись возводить новые дома и мосты, пока не возник настоящий город, где главными дорогами служили каналы, а смыслом жизни оставалось море.

Наконец он свернул с Кесон-авеню на бульвар Эспанья и свернул в подземный гараж торгового центра \"Исетанн\". Он спустился на нижний уровень, не отрывая глаз от зеркала, погружаясь все глубже и глубже, и визг шин эхом разносился по пустоте здания, ожидая, что за ним покажутся сдвоенные фары. Но их не было, и он почувствовал, как в его животе загорелась надежда.

Не знаю, правда ли все так было, или это — домыслы старика, но мне они по душе. Теперь Венеция видится мне как множество кругов, больших и малых, сливающихся и сцепляющихся друг с другом, и каждый — филигранное переплетение суши и воды, похожее на кружева, что монахини плетут в подарок своим родным. Каждый день я исследую новый кусочек города, пока у меня в голове не запечатлевается наподобие карты весь большой северный остров. Словно новый Тесей, я натягиваю нити памяти, готовя для себя подсказки: фасад одного дома с золотой мозаикой, склеп с обезглавленной Мадонной на углу, провалившийся скат старого деревянного мостика, арка нового каменного моста, особый запах, доносящийся из переулка, по которому можно попасть лишь к стоячей воде. Так я двигаюсь от еврейского гетто на западе, обхожу торговые улочки Мерчерии, пересекаю площадь Сан-Марко, прохожу над монастырем Сан-Дзаккариа и перебираюсь через десятки тесных каналов до мощных стен у корабельной верфи Арсенала, не промочив ног. Впрочем, самонадеянность моя преходяща, ибо в этом городе есть места, где даже компас бесполезен, где переулки изогнуты, точно старые гвозди, а каналы искривлены, как жилы на руке старухи.

Мои чувства и разум тоже привыкают к новой среде. Я лучше понимаю венецианское наречие моего знакомого старика, и мой язык кажется мне теперь таким же чуждым, как его. Я научился так кривить рот и коверкать слова, что теперь и остальные хорошо понимают меня. А запах? Что ж, то ли ноздри мои потеряли чувствительность, то ли приход прохладной погоды, с грозами и дождями, отмыл город дочиста. Летом я бежал, чтобы обогнать зловоние, теперь же я бегу, чтобы не замерзнуть.

Он вылез во мрак, запер машину и побежал к лифтам. Наверху, в торговом центре, под яркими бликами неоновых ламп и кремовых кафельных полов, он бросил ключи в урну и направился прямо к общественным туалетам. Там он переоделся: натянул джинсы и толстовку, ботинки Timberland, бейсболку и темные очки. Из бокового кармана спортивной сумки он достал наклеенные актерские усы и приклеил их к верхней губе. Затем он сложил спортивную сумку, открыл бачок за умывальником, засунул туда сумку и закрыл крышку.

Тем временем зрячие пальцы Коряги излечивают кожу на голове моей госпожи, а само ее общество врачует ее дух. Наш дом, пусть он по-прежнему беден, как и был, звенит изнутри смехом, тем смехом, каким способны заливаться только женщины, и даже Мерагоза перестала брюзжать. Волосы у моей госпожи отросли, она теперь похожа на мятежную монахиню; эта густая новая поросль цвета солнца и меда образует взъерошенный золотой нимб вокруг лица, к которому возвращается милая округлость, а зигзагообразная рана уже превратилась в едва заметный бледный шрам. Сытная кормежка пошла ей впрок, и полные груди уже выпирают из-под кружев лифа. И хотя платья, которые она носит, все еще хранят запахи других женщин, Фьямметта уже обрушивается с нападками на их безвкусие и дурную строчку. В самом деле, острота ума уже вернулась к ней, и она досадует на собственное безделье. Поэтому на прошлой неделе, заложив у нашего черноокого еврея еще один рубин, я купил ей лютню — плохонький инструмент из сосны и сандалового дерева, зато с пятью струнами и приличным звучанием, так что Фьямметта может снова разрабатывать и пальцы и голос.

Наконец он выскользнул наружу и, стараясь изобразить шаркающую походку — манеру ходьбы, которую он презирал, — прошел через торговый центр и вышел на тротуар, где светило солнце, тротуары кишели, плотный поток машин сигналил, а в воздухе витал запах горячего асфальта и угарного газа.

Наверное, она носом чует благоприятные вести. В последние недели весь город суетится, как сумасшедший: из Леванта с попутными ветрами прибыли первые корабли.

Он поймал такси и, забравшись на заднее сиденье, сказал: \"Автобусный терминал Philtranco Pasay, пожалуйста\".

Хотя я старался никак этого не показывать в присутствии госпожи, но в прошедшие месяцы я сильно тосковал по Риму, по его основательности, даже по его привычному упадку. Но теперь и я поддался общему возбуждению. Всюду — от большого моста до самых верфей на южном острове — торговая толчея. Через разводной мост Риальто так часто проходят корабли с высокими мачтами, что по нему почти никогда не пройдешь, а лодки так тесно сбились в канале, что сами образуют плавучий мост, и целая армия моряков и рабочих превращается в живые цепи, благодаря которым тюки и ящики попадают на сушу. Нищих теперь нет, потому что даже самый пропащий калека достаточно проворен, чтобы заработать себе на хлеб. Все, что выгружается из трюмов кораблей, служит украшению жизни — шелк, шерсть, меха, древесина, слоновая кость, пряности, сахар, красители, необработанные металлы, драгоценные камни. Уже при одном взгляде на все это ощущаешь себя богачом. Если Рим наживался на том, что торговал отпущением грехов, то Венеция жиреет, потворствуя им. Чревоугодие, суетность, зависть, сребролюбие — здесь все уже заготовлено для них, и с каждого тюка или ящика, что ввозится в город или вывозится из него, правительство взимает пошлину.

Водитель слишком много улыбался и был слишком болтлив, но Хоффстаддер решил плыть по течению и расслабился на сиденье, улыбаясь.

Казалось бы, правители такой державы должны быть богатейшими из богачей во всем христианском мире. Конечно, здесь нет ни короля, ни тирании одного семейства, которое проматывало бы все эти доходы. Дож, появляющийся перед народом с бело-золотым плюмажем, выглядит вполне царственно, но все же является скорее символом, нежели владыкой. Избирается он здесь с помощью тайного голосования, причем в несколько этапов, и процедура эта настолько запутанна, что даже мой знакомый старик не в силах объяснить мне ее суть. Когда дож умирает (а нынешний умрет, вероятно, уже скоро: он высох и сморщился, будто летучая мышь), то его родственники лишаются права участвовать в следующем голосовании. Так Венеция горделиво утверждает свое право называться истинной Республикой. Все об этом знают, потому что она сама об этом постоянно говорит. В Риме, бывало, когда венецианские гости начинали превозносить добродетели и чудеса своего родного города, большинство людей просто впадало в сон, не выдерживая их громоздких преувеличений. Если другие города всего лишь богаты, то Венеция — бесценна… Если другие государства безопасны, то Венеция неприступна… Венеция величайшая, прекраснейшая, древнейшая, справедливейшая, самая мирная. Венеция — Ла Серениссима, светлейшая, безмятежная.

Зная такую их гордыню, я ожидал большей роскоши и хвастовства. Однако в действительности люди, которые управляют этим государством, больше походят на священников, нежели на правителей. Их встречаешь всюду — и на просторной площади Сан-Марко, и на Риальто. Они носят одинаковые длинные, темные плащи, с переброшенным через плечо краем на манер тоги, а головным убором им служит скромная черная шапочка. Большой Совет заседает каждую субботу утром, и, собравшись вместе, эти вельможи напоминают стаю откормленных ворон. Моя госпожа умеет распознавать тончайшие различия в чинах по меховой оторочке плащей (например, горностай «выше» соболя или лисицы) и по оттенкам темного бархата, однако, чтобы до конца понимать подобные правила, нужно родиться в этой среде, нужно, чтобы при рождении, вступлении в брак и после смерти твое имя вносилось в «Золотую книгу», хранящуюся во Дворце дожей, чиновники сверяются с ней, выясняя, не подпортили ли родословную какие-нибудь простолюдины.

\"Едешь куда-нибудь в хорошее место?\"

Однако скромность мужчин — ничто по сравнению с незримостью женщин. Мои блуждания по городу имели вполне определенную цель: ведь, если нам предстоит зарабатывать себе на жизнь, то мой долг — разнюхать все про соперниц. К концу первого месяца я пришел в отчаяние. Если во всем христианском мире не найдется такого города, где законы не предписывали бы богачам держаться скромно, а зажиточным блудницам не показываться на улицах, то в Венеции, похоже, эти законы соблюдались. В базарный день еще можно изредка приметить нарядно одетую даму, которая, покачиваясь, на высоких каблуках и перебирая пальцами драгоценности, идет через кампо в окружении щебечущих служанок и тявкающих собачонок. Но как правило, богатые женщины передвигаются по воде в закрытых лодках или вовсе сидят затворницами дома. Те из них, кто помоложе, всеми силами привлекают к себе внимание — девицы шумно прихорашиваются возле окон, однако надобно быть вдвое выше меня ростом, чтобы что-то разглядеть, не вывихнув себе шеи. Когда же молодежь в подпоясанных блузах и разноцветных трико посылает им томные вздохи (если взрослые мужчины здесь похожи на черных ворон, то юнцы и повадками, и яркими плюмажами напоминают попугаев), девицы мгновенно принимаются глупо размахивать руками и хихикать, но их тут же оттаскивает от окна рука строгой попечительницы-невидимки.

\"Да, был пару дней в Маниле, теперь хочу посмотреть север острова, понимаете? Багио, Лаоаг Сити, я слышал, что Баллестерос и Апарри — это круто\".

И тем не менее каждому мужчине нужно иногда утолить зуд, а везде, где существует общественная добродетель, найдется непременно и частный порок. Главный бордель помещается вблизи рынка и большого постоялого двора, населенного немецкими купцами. Когда их корабли стоят в доках, работа там кипит, однако блудницы доступны лишь в определенные часы, ибо их рабочий день, как и день всех прочих венецианцев, подчиняется звону колокола Марангоны, а чтобы на улицах сохранялась тишина и покой, на ночь этих женщин запирают. Если мужчине приспичило после закрытия — ему придется, набравшись смелости, углубиться в лабиринт каналов и улочек.

Мой старик притворился возмущенным, когда я впервые спросил его, куда здесь ходят, однако быстро нашелся с ответом. В глубине закоулков порок разрастается, словно плесень, и, если бы старика так не заботила чистота души, я ознакомил бы его с последней разновидностью разврата — с улицей сисек, где женщины, грубо подражая богачкам, усаживаются на подоконники верхних окон голые по пояс и болтают ногами, давая прохожим заглянуть к ним под юбки. Впрочем, даже в этом вопиющем бесстыдстве присутствует свой умысел. Как рассказывает Мерагоза, оскаливаясь в щербатой ухмылке, новшество придумало само правительство, которому все большую тревогу внушали известия о молодых мужчинах, ублажавших друг друга в темных переулках, вместо того, чтобы грешить тем способом, который замыслил для них Господь.

Водитель с энтузиазмом согласился, у него там был двоюродный брат или, возможно, шурин. Хоффстаддер не сводил глаз с дороги позади, но по-прежнему ничего не видел и начал сомневаться, удастся ли ему выкрутиться. У него с самого начала было фаталистическое чувство, что если этот день когда-нибудь наступит, он должен сделать так, чтобы Глория и дети ушли, хотя он смирился с тем, что это не так. Люди, против которых он выступал, были слишком хороши и слишком безжалостны.

Но чистоте Венеции угрожают не только содомиты. В те долгие темные ночи, когда мы отсиживались в лесах под Римом, моя госпожа разгоняла мою тоску, повествуя о богатстве, какое можно нажить в ее родном городе, и так я узнал, что Венеция обещает немалую поживу, если только проложить путь к знатным обладателям кошельков. Это тот простой случай, когда правила арифметики одерживают верх над правилами нравственности. Если патриции, чьи имена вписаны в «Золотую книгу», хотят сохранить свое богатство в целости, им нужно ограничивать число браков. Большое количество дочерей, нуждающихся в щедром приданом, и сыновей, которым нужно выделить часть семейного состояния, — катастрофа для отцов. И вот, во имя целостности наследия, монастыри Венеции переполнены знатными женщинами, а палаццо вельмож холостяками — мужчинами, с малолетства привыкшими к утонченной жизни и потому ищущими для услужения и услаждения подруг с таким же утонченным вкусом, однако с вольными взглядами на мораль.

Он расплатился с таксистом, который весело пожелал ему удачи, и вошел в гулкий, выложенный белым кафелем вокзал. Он встал в очередь за билетами и подумал, где в этот момент находится Глория. Он молился, чтобы она была на высоте тридцати пяти тысяч футов в воздухе и направлялась домой.

И тут на сцену выходит куртизанка.

А поскольку Венеция — самый удачливый торговый город во всем христианском мире, спрос и предложение находятся в поразительной гармонии. Подобно тому как во Дворце дожей хранится «Золотая книга родословий», существует и другая книга — куда менее пристойная, — где содержится подобный перечень горожан совсем иного рода. Постыдная слава этой книги столь велика, что даже я, ничего не знавший о Венеции, кроме того, что это могущественная республика, которая построена на воде и которая сражалась с турками за владычество над восточными морями, слышал про нее еще до нашего приезда. А известна она, потому что это «Реестр куртизанок» — список имен самых красивых, самых образованных и самых желанных женщин города, причем напротив каждого имени оставлено пустое пространство, где клиенты красавиц могут записать или прочесть описания, цены и даже суждения относительно запрашиваемой платы.

Он заметил, что к очереди позади него присоединились люди, и поборол желание оглянуться, но тихий, почти рептилийский голос произнес у его плеча: \"Доктор Хоффстаддер\".

Единственный вопрос: как попасть в этот реестр? Как куртизанке, которая хочет, чтобы ее заметили, заявить о себе в городе, где демонстрация роскоши на людях считается не столько знаком успеха, сколько проявлением бесстыдства? Ответ прост. Поскольку ни один уважающий себя купец не приобретает вещи, не увидев ее, то существуют общественные места, куда продавцы ходят выкликать и показывать свой товар. И тут, при всех торжественных заявлениях о своей чистоте, Венеция оказывается ничуть не более добродетельной и не менее изобретательной, нежели сам Вечный город.

Голос был императивным, властным, и его реакция была инстинктивной. Он вскочил, повернулся и уставился в лицо, которое улыбалось ему. Улыбка не была счастливой или приятно удивленной. Улыбка была жестокой до злобы. Обладатель улыбки был высоким, ростом от шести футов шести дюймов и выше, китайцем, одетым в хорошо пошитый небесно-голубой костюм. Через секунду Хоффстаддер сказал: \"Простите, вы меня напугали. Боюсь, вы меня с кем-то перепутали. Меня зовут Джонс\". Он добавил с самоуничижительным смешком: \"И я не врач\".

Ибо куртизанки, как и все остальные горожане, ходят в церковь.



Китаец улыбнулся еще немного и покачал головой: \"Не нужно извиняться, мистер Джонс. Мне жаль, что я напугал вас\".

5



Окно освободилось, и он подошел к нему. Он тихо заговорил с белобрысой женщиной за столом, дважды повторив то, что хотел. Очки женщины сердито сверкнули: \"Говорите громче, пожалуйста!\"

Мы заняли места — порознь — в середине, где народу больше всего: отсюда нам видны сидящие впереди, а мы им — нет. Потому что мы здесь не затем, чтобы нас видели. Напротив, до тех пор, пока у нас нет приличной одежды и дома, обставленного для приема гостей, нам следует держаться в тени. По-моему, так ей лучше было бы и вовсе сюда не ходить. Я сам по себе достаточно заметен, а если нас увидят вместе, то непременно запомнят. Впрочем, голова и лицо у нее тщательно закрыты, хотя стараниями Коряги к ней уже вернулась часть ее прежних чар, и она способна удержать взгляд любого мужчины, на которого сама пожелает взглянуть, а поскольку она и сама это понимает, то ей трудно устоять перед искушением. Я препирался с ней до хрипоты. Но она слишком долго просидела взаперти, в комнате, пропитавшейся отвратительным запахом колдовских снадобий для ее волос, к тому же к ней возвратилась былая уверенность в себе, и она не в силах больше довольствоваться моими словесными донесениями.

\"В один конец до Мабалаката\".

— Бучино, из всех мужчин, каких я знаю, ты ближе всего стоишь к женщинам, но даже ты не способен судить о моих соперницах так, как я. Вдобавок ты так мал, что ничего толком не разглядишь из-за спинок скамей, а значит, многое упустишь из этого зрелища. Пришла пора и мне там побывать. В следующий раз отправимся вместе.



Она дала ему билет, и он заплатил. Когда он повернулся, чтобы уйти, то с облегчением увидел, что высокий китаец ушел. Он рассеянно заметил потрепанную иностранную девушку, которая стояла за ним в очереди, и вышел на улицу.

Мы выбрали церковь Санти-Джованни-э-Паоло, которую венецианцы называют Сан-Дзаниполо: у них в запасе больше прозвищ для своих зданий, чем у старух — ласковых кличек для комнатных собачонок. Там меньше золота и святых мощей, чем в Сан-Марко, а внутри дух не захватывает так, как в огромном сводчатом нефе Санта-Марии-деи-Фрари. Зато церковь эта большая — одна из самых больших во всем городе — и величественная. Там погребено более десятка дожей, и самые знатные и богатые горожане стекаются туда к мессе; еще и из-за того, помимо всего прочего, что рядом с церковью находится красивая и просторная площадь, где после мессы собираются и прогуливаются прихожане, выставляя напоказ как новый покрой своего платья, так и свою набожность.

Сегодня праздничный день, на улицах царит оживленное веселье. Мы приходим пораньше, а потом наблюдаем за тем, как стекается паства. По каменному полу стучат деревянные каблуки, над ним шуршат шелка юбок. Разумеется, не все женщины — профессионалки. В городе, где женщины живут затворницами, большая церковь служит еще и своего рода рыночной площадью, на которой ведется молчаливая торговля будущими невестами, а потому даже девушкам из самых почтенных семейств позволяется наряжаться чуть смелее, чем следовало бы. Однако любой мужчина, у которого глаза на месте, почти сразу отличает одних от других.

Движение было шумным, а день жарким; у него было немного свободного времени, и он думал о том, чтобы найти какую-нибудь еду и холодное пиво. Ему не понравился фаст-фуд на углу, но он знал, что на дальней стороне дороги, примерно в двух минутах ходьбы к югу, есть торговый центр. Он направился к крытой пешеходной дорожке, перекинутой через проспект в тридцати шагах от него, и заметил, что девушка, которую он видел в очереди позади него, пыталась перейти тот же проспект, уклоняясь от движения. Там было центральное ограждение, которое ей пришлось бы перепрыгнуть. Это была опасная игра для молодых людей. Он надеялся, что ей это удастся и ее не собьют.

Если верить моей госпоже, главный фокус в том, чтобы правильно войти. Она говорит, что настоящую куртизанку сразу можно узнать по тому, как она входит в помещение. В приличную церковь на воскресную службу обычно приходит четыреста — пятьсот мужчин, и, я ручаюсь, шестьдесят или семьдесят из них поглощены женщинами не меньше, чем молитвами, хотя некоторые из них, быть может, даже не отдают себе в этом отчета. Вот почему лучшие куртизанки наряжаются, учитывая не только зрителей, но и выбранное помещение. Входя в церковь, нужно дать возможность мужчинам рассмотреть себя, чтобы потом они знали, где тебя искать взглядом во время службы.

Сегодня в Сан-Дзаниполо присутствуют, по меньшей мере, четыре женщины, умеющие правильно входить, — две темноволосые и две светловолосые. Всех их я уже видел раньше. Они двигаются, высоко держа голову, платья их так пышны, что их можно принять за движущиеся подмостки, и поэтому, ступая на каменные плиты церкви, они шествуют очень медленно и изящно приподнимают края юбок над обувью, приоткрывая лодыжки.

Он повернулся и начал идти, и в этот момент услышал позади себя крик: \"Доктор Хоффстаддер! Доктор Хоффстаддер!\"

Они рассаживаются и расправляют вокруг себя юбки, нарочито небрежно поправляют на головах покрывала, чтобы можно было увидеть шею, но не грудь: чересчур обнажишься в церкви — и, чего доброго, напомнишь мужчине не только о рае, но и об аде. Одна из светловолосых, с золотой сеткой поверх волос, словно парит над толпой: деревянные подошвы ее башмаков выше, чем у остальных. Мне бы потребовалась лесенка, чтобы достать головой хотя бы ей до талии, но мода хоть и глупая штука, а берет верх над здравым смыслом, и вот уже несколько человек откровенно пялятся на нее.

На этот раз он был готов и не отреагировал, а продолжал идти. Затем он услышал громкий, плоский треск, затем еще один, а потом крики. Он повернулся.

Служба начинается, и я бросаю взгляд туда, где сидит моя госпожа, которая изучает позы этих женщин так же зорко и внимательно, как до этого оглядывала их наряды. Я мысленно слышу ее голос: «Теперь весь фокус уже в том, чтобы удерживать внимание мужчин, ничего при этом не делая. Ты держишь голову прямо, повторяешь молитвы приятным, но не очень громким голосом, не сводишь глаз с алтаря, но при этом все время помнишь, что на тебя смотрят. Затылок не менее важен, чем лицо. Хотя ты не осмеливаешься носить распущенные волосы, как девственницы, можно выпустить там и сям несколько завитых локонов, а остальные пряди вплести в вуаль с золотыми нитями или драгоценными камнями, так что разглядывать это сооружение будут охотнее, чем какой-нибудь запрестольный образ. Если же с утра вымыть и высушить волосы с душистыми маслами — а хорошая куртизанка готовится к мессе старательнее любого священника, — то тогда их аромат сможет потягаться и с фимиамом. Впрочем, нужно иметь свои собственные духи, нарочно для того приготовленные, а когда никто не видит, следует понемножку разбрызгивать их вокруг. Тогда и в передних рядах, и в задних будут знать: ты здесь. Но все это лишь подготовка к настоящему испытанию — к проповеди».

Небольшая группа людей возле тела вскочила, крича и вопя, но большинство равнодушно обходили место происшествия и шли по своим делам, либо не зная, либо не интересуясь.

По словам моей госпожи, для того чтобы иметь успех, нужно хорошо знать свою церковь. Потому что, пусть даже все скамьи будут заполнены самыми богатыми горожанами, но если священник — пламенный проповедник, чьи угрозы пробирают паству до костей, тогда любой блуднице, знающей себе цену, остается только встать и уйти восвояси. Однако если в церкви проповедует грамотей, слыхом не слыхавший о песочных часах, то любая куртизанка, усевшаяся среди его прихожан, можно считать, уже попала в рай.

Высокий, широкоплечий китаец убрал оружие в кобуру, подошел к лежащей фигуре и перевернул ее на спину. Это был не Хоффстаддер. Это был регламент, поэтому он достал из кармана мобильник, сделал снимок и отправил его в офис для подтверждения. Но этот человек, хотя и имел мимолетное сходство с грузным, смуглым Хоффстаддером, был филиппинцем.

В раю теперь и мы, ибо проповедник-доминиканец в Сан-Дзаниполо, гордящийся своей непорочностью, откровенно упивается собственным голосом, и это жестокая ошибка, потому что голосок у него тонкий и гнусавый, скорее отупляющий его слушателей, нежели наставляющий их на путь спасения. Проходит десять минут, и головы прихожан постарше уже поникают, подбородки упираются в грудь. А когда раздается храп, оживляются богатые девицы, они сдвигают покрывала и, в то время как их мамаши изнывают под тяжестью обильных библейских изречений, мечут вокруг себя взгляды, подобные робким стрелам Купидона.

Все это многоголовое трепетание служит великолепной ширмой для более важных дел. Пока моя госпожа не сводит орлиного ока с женщин, я зорко наблюдаю за мужчинами и стараюсь угадать, что творится у них в головах, пытаюсь представить себя самого на месте кого-нибудь из них.

Однако Зимо почесал подбородок — учитывая тот факт, что он не был Хоффстаддером, его реакция, когда Зимо назвал имя доктора Хоффстаддера, была удивительной. На первый взгляд, это было трудно объяснить. Зимо задумался, воспроизводя в уме эту сцену: Он услышал крик \"Доктор Хоффстеддер!\", повернулся, пораженный, даже шокированный, и уставился в толпу, ища того, кто его позвал.

Я останавливаю выбор на одном из них, которого приметил, когда он только входил в церковь. Он высок (я тоже был бы высок, родись я сызнова), широк в обхвате, на вид ему лет сорок, и если судить по одежде, он принадлежит к правящему воронью: рукава черного плаща оторочены соболем, а жена грузна и массивна, будто широкая двуспальная кровать. Я мысленно усаживаюсь на его место. Впереди, слева от меня — одна из темноволосых куртизанок. Я всегда хожу на мессу в Дзаниполо. Если дела пойдут хорошо, я надеюсь пожертвовать этой церкви небольшой алтарь, а когда пробьет час, меня непременно здесь похоронят. Я хожу на исповедь каждый месяц, и мне отпускают грехи. Я никогда не забываю благодарить Господа за удачу в торговых делах и уделяю Ему от своего богатства, а он мне взамен помогает получать новые барыши. Сегодня утром я размышлял о крестных муках Спасителя, а потом молился о том, чтобы цена на серебро оставалась высокой, чтобы я смог внести свою долю в снаряжение нового судна, которое весной отправится в Тунис. Лишь в этом случае мне удастся собрать приличное приданое для второй дочери, которая созревает день ото дня, а значит, ее следует оберегать от порчи — ведь молодые мужчины пылают таким вожделением к запретным изгибам юных женских тел. Да порой и не очень молодые — ведь там таится такая сладость…

Зимо обыскал карманы мертвеца, зная, что скоро появится полиция, но не особо заботясь об этом. В нагрудном кармане он нашел американский паспорт и водительские права на имя Джона Карденаса. В противоположном кармане он нашел бумажник с десятью тысячами долларов. Стандартный набор для побега из города. Сменить личность и отправиться в ближайший умеренно безопасный международный аэропорт самым незаметным способом.

Ага — вот оно! Так оно и происходит: мало-помалу, шаг за шагом, мысли соскальзывают от духовного к плотскому. Воздух в церкви делается спертым, а проповедник все бубнит и бубнит. Меняю позу, чтобы тело не затекало, и вдруг замечаю ее в пяти или шести рядах от себя. Она сидит, стройная, возвышаясь над морем сгорбленных плеч, ее красивая голова словно плывет в воздухе. Конечно, я знал, что она там сидит, — я же сразу заметил ее, как только она вошла, как ее можно было не заметить? — но я дал себе слово, что сегодня не стану… что ж теперь поделаешь? У нас с Богом давно уговор: изредка мужчина должен доставлять себе небольшое удовольствие. Теперь я украдкой разглядываю ее. Она и в самом деле красавица. Медные волосы — как сладострастно они будут смотреться, если их пустить водопадом по спине, — золотистая кожа, полные губы, а вот и обнаженное тело мелькает, прежде чем она успевает поправить покрывало, соскользнувшее на грудь. О, да она так прекрасна, что можно подумать, сам Господь усадил ее туда, чтобы я мог полюбоваться совершенством Его творения!

Он вспомнил короткий список, который ему предоставили. Этот человек, должно быть, Хуан Кармона, один из четырех человек, которых Баккей недавно видел связанными с Эдвардом Хэмптоном. Он сделал именно то, что Зимо ожидал от Хоффстаддера: изменил свою личность и сел на автобус до Кларк Интернэшнл.

А сейчас, о, сейчас она поворачивает голову в мою сторону, хотя и не смотрит прямо на меня. Я замечаю легкий намек на улыбку, а потом, потом — медленное движение языка, которым она облизывает губы. Должно быть, она думает о чем-то — наверняка о чем-то приятном. О чем-то очень приятном. И прежде чем я сам успеваю это осознать, я делаюсь твердым, как рог, под одеждой, и граница между искуплением и искушением уже осталась позади, хотя я сам не заметил, когда перешел ее. Точно так же я не задумываюсь и над тем, что эти влажные губки и потаенная улыбка предназначается не одному мне, но и банкиру слева от меня, который успел насладиться не только ее наружностью, и теперь с нетерпением дожидается, когда она покажет ему свой язычок, не говоря уже о молодом адмиральского сыне, что сидит пятью рядами дальше; он недавно расстался со своей дамой и теперь снова в поисках.

Он улыбался так, как геккон улыбается мухе. Возможно, в любом другом городе, в любой другой стране было бы проще скрыться. Но в Маниле они сами шли к нему в руки. Железнодорожной системы на Филиппинах практически не существовало, что ограничивало дальние поездки в пределах острова Лусон либо автомобилем, либо самолетом, либо междугородним автобусом. О передвижении на самолете не могло быть и речи — за ними было слишком легко следить. Автомобили — особенно наемные — были смертельными ловушками. Номерные знаки позволяли легко их опознать, блокпосты — легко перехватить, и они даже не были пуленепробиваемыми.

И вот, как выражается моя госпожа, ни слова не сказано, а рыба уже сама плывет в сети.



Поэтому единственным реальным вариантом был автобус, и Зимо был уверен, что рано или поздно все четверо проедут либо через эту автобусную станцию, либо через другую. Не имело значения, через какую именно, у него все было под контролем.

Месса заканчивается, и церковь наполняется оживленным гулом. Паства начинает тянуться к выходу. Мы быстро выбираемся наружу и занимаем место на каменном мостике, откуда открывается вид на кампо, где будет разворачиваться заключительное действие представления. На улице холодно, и небо угрожает пролиться дождем, но это нисколько не пугает толпу.

Он сунул маленький пакетик кокаина в карман трупа и встал, когда зазвонил его сотовый.

Эта площадь просто идеальна для ухаживаний — можно подумать, ее планировали куртизанки. Справа от церкви, когда выходишь, новый блестящий фасад скуолы Сан-Марко привлекает праздношатающихся; чтобы полюбоваться всеми этими хитроумными мраморными рельефами, нужно в определенных местах замешкаться, поворачиваться то влево, то вправо, выгибать шею то туда, то сюда, чтобы рассмотреть все детали. Просто поразительно, сколько юных красавиц вдруг загорается любовью к этому чуду искусства. А дальше, ближе к середине кампо, вокруг большой конной статуи, другие люди стоят кучками. Всадник — это один венецианский кондотьер,[5] который когда-то завещал республике свое состояние, но при условии, что она увековечит его вместе с конем. Он желал стоять на Сан-Марко, но его поместили на Дзаниполо. И вот теперь он, бронзовый, грозный и хвастливый, восседает здесь и не ведает о том, что творится у него под ногами. А между тем молодые мужчины и женщины украдкой обмениваются взглядами, делая вид, будто разглядывают напряженные мышцы ног бронзового коня. Скакун мне нравится куда больше, нежели наездник, но в Венеции лошадям предпочитают мулов, и хотя это делает улицы города безопаснее, я все равно скучаю по могучему топоту и фырканью породистых и рослых римских жеребцов.

\"Да?\"

Сравнение с рыбой, принадлежащее моей госпоже, очень метко: в самом деле, теперь, когда все уже вышли из церкви, мелкие стаи и косяки собираются вокруг самых диковинных приманок. Некоторые мужчины плывут к цели напрямик, другие медлят в отдалении, словно еще не решили, в каком направлении следует двигаться. А в середине кружатся и покачиваются женщины, зорко следя за всем, что происходит вокруг них. В руках у них носовые платки, веера или четки. Порой эти предметы выскальзывают из пальцев и падают у ног какого-нибудь мужчины. Красавицы улыбаются и надувают губки, наклоняют головки — разговор уже завязался. Свои коралловые губки они прикрывают белыми ухоженными ручками, когда какая-нибудь любезность или замечание вызывает взрыв смеха у них самих и у окружающих. Но если ротики их прикрыты, то глаза ведут красноречивый разговор.

\"Это мистер Ванг. Убитый вами человек — Хуан Кармона, работал в Министерстве иностранных дел. Он был номером три в списке. У него было несколько встреч с Хэмптоном. Что насчет Хоффстаддера?\"

По указанию госпожи я перемещаюсь с моста на площадь, чтобы лучше их рассмотреть. Там царит великое возбуждение, и это ясно уже по тому, что меня замечают лишь несколько вельможных стариков и их украшенные бородавками жены, которые никак не решат, поглазеть ли на меня или содрогнуться от гадливости. Я не единственный карлик в городе (одного я видел в труппе акробатов, изредка дающих представления на площади), но выгляжу я достаточно непривычно, и меня разглядывают; потому-то лучше, чтобы нас не видели вместе — во всяком случае, до тех пор, пока мы снова не наладим дело. Тогда уже мое диковинное уродство станет частью привлекательности госпожи.

\"Я его пока не видел. Пара двойников, не более того\".

Я сосредоточиваюсь на тех женщинах в толпе, которых уже встречал здесь раньше. На темноволосой красавице с трескучим веером в ядовито-желтых юбках и на второй — бледной и гибкой, с кожей как у мраморной Мадонны, и с чем-то вроде сетки со звездочками на завитых волосах. Их имена я уже разузнал. В отношении остальных я разузнал еще не все. Не будь я таким уродливым коротышкой, можно было бы разыграть кандидата в их спутники, примешавшись к толпе прочих поклонников. Но их игра происходит слишком высоко и быстро для меня — взгляды и улыбки так и летают, пока женщины делят свое внимание между уже обращенными и теми, кто еще только искушаем.

Так привлеченные сходятся с привлекающими, и торговля начата.

\"А что насчет девушки?\"

Я уже собираюсь возвращаться к госпоже, как вдруг что-то привлекает мое внимание. Возможно, это его манера держать руку — ведь, по слухам, после нападения правая рука у него так и осталась изувеченной. Он стоит позади двух других мужчин, и их грузные тела заслоняют мне вид. На мгновенье он приближается к женщине в желтом. А потом снова исчезает. У него борода, и его лицо видно мне лишь в полупрофиль, поэтому я все еще не уверен. Последнее, что я о нем слышал, это что он бежал из Рима в безопасную Мантую, к покровителю, чье острословие грубостью было под стать его собственному. Наверняка Венеция показалась бы ему чересчур строгой. Однако обычно я чую правду скорее нутром, чем мозгами. Вот так и теперь. Он стоит ко мне спиной, и я наблюдаю, как он и еще один мужчина направляются к женщине со звездочками в волосах.

\"Я уже говорил вам, мне нужно больше информации о девушке. Вы, наверное, не заметили, мистер Ванг, но в этом городе полно девушек. Вам нужно снова поговорить с Баккеем и узнать больше подробностей. Там была девушка, которая ждала, чтобы купить билет, но она была туристкой и ехала на юг. Наша женщина — местная жительница и поедет на север\".

Разумеется. Она ему понравится. Она напомнит ему другую, и в книге куртизанок, скорее всего, появится какой-нибудь отзыв о ее остроумии и мастерстве.

Я возвращаюсь на мост, но моей госпоже, у которой ястребиное зрение, загораживает обзор постамент конной статуи.

Ванг проигнорировал подразумеваемое оскорбление его сексуальности. Такого нахальства можно было ожидать от агентов МСС, или Гуаньбу, особенно от отдела, известного как Táotài bù, который занимался убийствами. Он спросил: \"А Маркос?\"

Напоследок я еще раз оглядываю площадь, но его уже нигде не видно.

Быть не может, что это он. Нет, судьба не обойдется с нами так жестоко.

\"Пока никаких следов. Какое-то время он будет лежать на дне, но я его найду. Что с ноутбуком?\"



\"Этим занимается наш лучший человек. Он достаточно мотивирован. Скоро он его взломает\".

Зимо хрюкнул: \"Скоро может оказаться недостаточно скоро\".

6



Хоффстаддер стоял и наблюдал за происходящим с крытой дорожки, перекинутой через проспект. Он видел, как подъехали две патрульные машины, затем скорая помощь и фургон для осмотра места преступления. Он видел, как инспектор Херардо Баккей подошел к высокому китайцу в небесно-голубом костюме, и видел, как тот отстранил группу криминалистов. Он не хотел, чтобы они там что-то узнали. Он знал, кто убийца. Он уже знал, у кого есть средства, мотив и возможность.

— Только без лести, ладно, Бучино? Сейчас не время.

Он видел, как Зимо затаился и полез в карман Хуана Кармоны. Он видел, как Баккей пригнулся рядом с ним и что-то взял в руку. Хоффстаддеру не нужно было видеть это, чтобы понять, что это было. Это был наркотик, скорее всего героин или кокаин, подброшенный для оправдания убийства.

Мы сидим с ней рядышком у широкого волнолома. Воды лагуны кажутся плоскими, будто поверхность стола. Когда толпа рассеялась, мы перешли горбатый мостик возле скуолы Сан-Марко, а затем повернули на север вдоль канала, который идет от Большого канала к морскому побережью, и дошли до самого края северного острова. Небо уже расчистилось, и хотя из-за холода здесь долго не высидеть, воздух свеж, а даль прозрачна — нам виден остров Сан-Микеле и даже далекий Мурано, где сотни стеклодувных мастерских испускают в бледную высь тонкие столбики дыма.

Сначала Эд, теперь Хуан.

— Итак. Начнем с той вертихвостки в желтом, которой не сиделось спокойно даже в церкви. Она или знаменита, или отчаянно хочет прославиться.

Он почувствовал, что кто-то дергает его за руку, и повернулся. Постепенно он осознал, что в этом ужасном, грязном месте, среди толкающегося потока людей, который в обоих направлениях проносился по грязной пешеходной дорожке, был дом. Это был дом для семьи филиппинцев, которые сидели и спали на полу, среди торговцев тканями, где они раскладывали продаваемые ими товары — сандалии, кроссовки, носки, солнцезащитные очки, резинки для волос. Он непонимающе уставился в лицо молодого филиппинца и рассеянно заметил, что у него не хватает четырех зубов. Филиппинец говорил ему: \"У нас есть хорошие носки для походов. Ты много ходишь, тебе нужны хорошие носки\".

— Ее зовут Тереза Сальвангола. Да, ты права — это известность придает ей нахальства. У нее свой дом возле скуолы Сан-Рокко…

Но Эд был мертв, как и Хуан Кармона. Сколько еще, задавался он вопросом, тех, кого он никогда не встречал? Всех? Вся ячейка? Остался ли он один?

— И список клиентов величиной с ее сиськи, не меньше. Так? Кто ее содержит?

На парапете через проход лежала жена, или мать, или тетя, или сестра этого человека, спящая в нескольких дюймах от смерти, но, по-видимому, безразличная. У той же стены сидел мужчина в ржавых шортах и желтом жилете, а рядом с ним на грязном полу сидел худой ребенок и ел ломоть хлеба. Все они смотрели на него с любопытством, но без интереса.

— Один торговец шелком и еще некто из Совета сорока. Но она принимает и других мужчин. Недавно у нее завязалась интрижка с молодым холостяком из семейства Корнер…

\"Извините\", — сказал он, как будто их это могло волновать, — \"мне нужно идти домой\", а затем, нелепо: \"Меня ждет жена\".

— Которому она строила глазки, когда выносили гостию. Могла бы не утруждаться: он и так уже на крючке. Она красива, хотя вся эта штукатурка на лице — верный признак, что годы уже дают о себе знать. Ну хорошо, теперь перейдем к следующей. Та, что совсем юная, в темно-пурпурном шелковом лифе с алыми кружевами. Такая нежная, с лицом как у Рафаэлевой Мадонны.

Он убежал от семьи, которая жила в крытом холле и спала в сантиметрах от смерти, протиснулся сквозь поток людей, спустился по ступенькам на улицу и побежал.

— Молва утверждает, что она не из Венеции. Про нее почти ничего не удалось разузнать. Она новенькая.

— Да, и совсем свеженькая. Похоже, ей все происходящее кажется забавным, словно она сама не верит собственной удаче. А рядом с ней не мамаша сидела? А, не все ли равно! Предположим, что мамаша. Не может же она, такая юная, совсем одна работать… Да и когда они выходили, мне показалось, что у них рты похожие. Да ты ее хоть заметил? О, какая перчинка в этой невинности! Где мед, там и пчелы — ззз, ззз… Ну, кто там еще? Одну на площади я так и не разглядела — статуя мешала. Светлые завитушки на голове, а плечи — как подушки.

— Джулия Ломбардино, — подсказал я и снова мысленно увидел в толпе его бороду и прихрамывающую походку.

Она выждала.

Глава Восьмая

— Ну? Ее имя я и сама могла бы разузнать. Бучино, тебе пока нечем похвалиться. Что дальше?

Нет, не сейчас. Нет смысла говорить, раз я сам не уверен.

Я отвернулся от \"Мерса\" и пошел обратно по Нино в сторону зелено-белого дома Эдварда Хэмптона. На дальней стороне улицы стояла странно одетая молодая женщина в панамской шляпе и рубашке, которая была ей велика на несколько размеров. Она выглядела странно, и на мгновение я собрался перейти дорогу и заговорить с ней, но мне очень хотелось увидеть дом, поэтому я пропустил это мимо ушей.

— Она урожденная венецианка. Умна, славится образованностью.

— И в спальне, и за ее стенами, надо полагать.

Ворота были закрыты, но не заперты. Когда я толкнул их, какой-то инстинкт или интуиция подсказали мне, что я найду доктора Эдварда Улисса Хэмптона мертвым. Судя по тому, что я слышал и читал об этом человеке, он был не из тех, кто оставляет ворота открытыми.

— Она пишет стихи.

— О Боже, избави нас от куртизанок-поэтесс! Они еще скучнее, чем их клиенты. Ну, судя по тому, какая стая к ней слетелась, она льстит так же ловко, как и рифмует. Был там еще кто-нибудь, о ком мне следует знать?

Я нахмурилась, поднимаясь по лестнице и подходя к двери. Дверь была закрыта. Ворота были открыты, но дверь была закрыта. Я не был уверен, что это значит, но я знал, что это что-то значит. Это было несоответствие, а несоответствия могут рассказать о многом. Например, о том, что на дверной ручке вполне могли остаться отпечатки пальцев человека, закрывшего дверь.

Поскольку я не уверен, что это был он, я молчу.

— Нет, сегодня — никого. Правда, есть другие, но те появляются в разных приходах.

— Ну, расскажи мне тогда про них.

В голове всплыл образ девушки в большой шляпе и рубашке, но было уже слишком поздно идти за ней. Я достал из кармана свой швейцарский армейский нож, выбрал шило, а затем вынул зубочистку. Я вставил шило в замок и возился с зубочисткой, пока не услышал щелчок, затем осторожно толкнул дверь.

Я принимаюсь рассказывать. Она слушает меня внимательно, только изредка вставляет вопросы. Когда я умолкаю, она встряхивает головой.

— Если все они пользуются успехом, то я, пожалуй, не ожидала, что их тут так много. Даже в Риме было меньше.

Внутри я заметил, что сигнализация была отключена. На ней не было никаких повреждений, поэтому я решил, что убийца отключил ее снаружи или дистанционно. Я снова захлопнул дверь и постоял, прислушиваясь к дому. Было тихо. Очень тихо.

Я пожимаю плечами.

— Это примета времени. Когда мы только приехали, нищих тоже было больше. Война порождает хаос.

Но один маленький звук царапал мой слух. Он доносился из задней части дома, я решил, что это из кухни, и двинулся по коридору. Я замер, когда вошел в дверь. Было похоже, что банда байкеров на скорости сыграла там матч по регби. Все столовые приборы были разбросаны по полу, половина ящиков повалена сверху. Содержимое шкафов последовало за ними. Там были два лопнувших мешка муки, сахар, соль, банки с помидорами, различные овощи.

Она дотрагивается пальцем до лба. Шрама теперь почти не видно, но она, похоже, все еще ощущает его.

— Есть ли новости, Бучино? Ты знаешь, что там сейчас творится?

Я пробрался к двери на кухню, которая выходила на задний двор, который на самом деле был скорее садом, заросшим высокой травой, каучуковыми деревьями и различными видами пальм.

Мы с ней не говорим о прошлом. Нам лучше смотреть вперед, а не оглядываться назад. Поэтому мне приходится хорошенько задуматься, прежде чем раскрыть рот: трудно сразу решить, о чем рассказать, а о чем умолчать.

— Папа бежал в Орвьето и сейчас пытается собрать деньги на выкуп, а его кардиналы вынуждены ездить на ослах, будто первые христиане. В Риме все еще хозяйничают солдаты, а от загрязненной воды и тухлого мяса уже началась чума и холера.

На пороге сидел кот, маленький, дымчато-серый, и смотрел на меня снизу вверх.

— А что слышно о наших? Что с Адрианой, Бальдассаре?

Я качаю головой.

\"Наверное, ты проголодался, да?\"

— Если бы ты знал, ты бы мне сказал, правда? — спрашивает госпожа и не дает мне отвести глаза.

Я вздыхаю.

Я порылся в беспорядке, пока не нашел его миски, наполнил одну водой, а другую — сухими сухарями, затем поставил их снаружи.

— Я бы тебе сказал.

Кухня мало что могла мне сказать, кроме того, что кто-то, кто был неуправляем, что-то там искал. Без криминалистов не было особой надежды выяснить, кто именно.

Но я не рассказываю ей, что слышал о ямах, вырытых за городскими стенами, куда ежедневно сбрасывают сотню трупов и поливают негашеной известью: ни имени, ни могильного камня.

— А есть ли какие известия о других? Удалось ли бежать Джанбаттисте Розе?

Поэтому я направился в гостиную. Здесь было то же самое, только еще больше. Мебель была разорвана в клочья, вся обивка выдрана, каждый ящик и каждый шкаф были открыты и опустошены.

— Не знаю. Кажется, Пармиджанино спасся, и Августо Вальдо тоже, хотя его библиотека погибла. Немцы топили печи его книгами.

— О Боже! А что сталось с Асканио?

Было одно небольшое пустое место, где тот, кто это сделал, сидел и разрывал кресла, диван и все подушки, а рядом с ним лежал кухонный нож с большим серебряным лезвием и черной рукояткой. Я пригнулся, чтобы посмотреть на него. Это был Sabatier. Я достал из кармана носовой платок и взял нож за лезвие, затем отнес его на кухню в поисках пластикового пакета.

Я снова мысленно вижу его — как он кидается в гущу кровопролития, обронив свою изящную книжицу.

— Про него ничего не слышно.

Я нашел пакет для продуктов и аккуратно завернул в него нож. Затем я вернулся в гостиную, чтобы еще раз осмотреть нож. Меня не покидала мысль, что единственное, что я мог восстановить из того, что видел, — это приступ ярости или паники. Но чья она или чем мотивирована, сказать было невозможно.

— А про его учителя, Маркантонио?

Я качаю головой.

Я поднялся по лестнице, совершенно уверенный в том, что найду там, и не ошибся. Это было невозможно не заметить — кроме того, что дверь была открыта, был еще и запах, тошнотворно сладкий и немного приторный.

— Значит, его нет в живых. Если бы он уцелел, обязательно добрался бы до Венеции. Здесь лучшие в мире печатные станки. — Она замолкает. — А наш кардинал? Он тоже погиб, — говорит она, и это уже не вопрос, а утверждение. Я ничего не отвечаю. — Знаешь, Бучино, я иногда вспоминаю ту ночь, когда ты вернулся с городских стен… Знай мы, как все дальше обернется, быть может, мы бы сразу сдались?

Он был убит выстрелом в грудь с довольно близкого расстояния, хотя и не в упор. На его рубашке не было никаких пятен. По положению тела я понял, что он находился между стрелявшим и дверью, поэтому стрелявший вошел первым. Он подождал, пока Эд не уйдет, отключил сигнализацию, а затем поднялся наверх, чтобы подождать его. Мне стало интересно, почему Эд не заметил, что сигнализация отключена. Он был осторожным, с огромным вниманием к деталям.

— Нет, — говорю я невозмутимо. — Если бы даже мы все знали заранее, мы бы поступили точно так же.

— Ах, Бучино! Ты иногда рассуждаешь, как моя мать! «Сожаление, Фьямметта, — это роскошь, которую может позволить себе только богачка. Время идет быстро, и ты должна бежать вместе с ним вперед, а не возвращаться назад. Всегда помни: каждый новый мужчина будет богаче прежнего». — Она трясет головой. — Ты только подумай, Бучино! Некоторые матери учат своих детей читать молитвы и перебирать четки, а я ко времени первой исповеди уже знала такие вещи, о которых не осмелилась бы заикнуться своему священнику. Ха! Да, хорошо все-таки, что она нас сейчас не видит.

Какова бы ни была причина, он поднялся по лестнице и вошел в спальню. И убийца поразил его с другого конца комнаты. Я опустился рядом с ним. На ране уже сидели мухи, кровь запеклась и засохла. Это мало о чем говорило. Время смерти в лучшие времена установить практически невозможно. Но это говорило о том, что три выстрела были плотно сгруппированы. Стрелок не дрожал. Он был спокоен и сосредоточен. Он не был похож на мужчину, или женщину, если уж на то пошло, которые собираются разнести дом в поисках чего-то. Кроме того, я стоял и вздыхал — если бы убийца так отчаянно хотел что-то найти в доме, он бы выстрелил Эду в колено, а не в грудь.

Позади нас лодки со стуком ударяются об каменный причал. Солнце стоит высоко, но ветер пронизывает насквозь. Я чувствую, как он свистит в ушах, и поднимаю плечи, чтобы заслонить их хоть немного. В юности я иногда страдал от болей, которые змеей проникали в мою голову, и теперь я боюсь, как бы зимой эти боли не возобновились. В Риме, бывало, рассказывали ужасы про северные края: как у людей иногда замерзают пальцы по ночам и утром их едва удается согреть и оживить. Но моя госпожа окрепла уже настолько, что не даст холоду победить себя.

Убийца не обыскивал дом. Он нашел то, за чем пришел, Эд. Если бы ему нужно было что-то еще, он бы спросил, прежде чем убивать его.

— Ну, — говорит она, и голос у нее уже другой, словно он изменился вместе с погодой. — Вот как мне все представляется. Если мы заменим церковников холостяками, прибавим всех дельцов и иноземных купцов с посланниками, то, пожалуй, рынок здесь не хуже римского. А если и все прочие женщины таковы, как те, кого мы видели сегодня, то, правильно одевшись, я смогу вытеснить любую из них.

Говоря это, она пристально смотрит мне в глаза, чтобы уловить там хоть малую тень сомнения. Капюшон у нее откинут, а волосы придерживает широкая лента с искусственными цветами, так что невозможно понять, какой они длины. Пусть эти украшения — подержанный товар, зато лицо — ее собственное. К концу своего римского периода моя госпожа позволяла молодым художникам измерять расстояния между своим подбородком, носом и лбом — так они искали идеальные пропорции. Но у них начинали дрожать руки от одного взгляда этих неистовых зеленых глаз, устремленных прямо им в глаза. А еще рассказывали, что, будучи обнаженной, она может укутаться в свои собственные волосы. Ее волосы! Вот — мое единственное сомнение.

Я стоял, уставившись на шкаф. Спальня была единственной комнатой, которую не обыскивали — еще одно доказательство паники, — но шкаф был открыт, и рубашки были потревожены. Одна из вешалок, голая, зацепилась за одну из рубашек, как будто с нее в спешке что-то сдернули, и она откинулась назад под углом. Что-то вроде рубашки на три размера больше для маленькой женщины.

— Знаю! Я сама об этом постоянно думаю. Но у Коряги есть кое-что на уме. Иногда она бывает в обителях, где лечит заболевших монахинь. Там торгуют локонами молоденьких послушниц. А еще она знает женщину, которая при помощи золотых нитей так искусно вплетает чужие волосы в собственные, что место скрепления остается незаметным. Мне кажется, стоит попробовать. Если мы будем дожидаться, когда отрастут мои, то к тому времени мне придется накладывать столько же мела на щеки, сколько кладет эта Сальвангола. У нас же еще есть деньги, правда? Сколько у нас осталось рубинов?

Я тихо проклял себя за то, что проигнорировал собственные инстинкты, и двинулся вниз по лестнице к его кабинету. Он тоже был разграблен, как и весь дом. Я подошел к креслу и сел, наблюдая за комнатой и создавая в голове фильм.

Я перевожу дух.

— Если не считать последнего, что я заложил, — то два, в том числе и самый крупный. И еще несколько хороших жемчужин.

Убийца приехал, отключил сигнализацию, возможно, подключил ее снова, когда был внутри. Затем он поднялся наверх в спальню и стал ждать прихода Эда. Эд, как положено, пришел, прошел на кухню, убрал продукты, а затем поднялся в спальню. Зайдя внутрь, он получил три пули в грудь и рухнул в кресло у стены.

— Неужели мы проели четыре рубина за полгода? Как же так?

Я пожимаю плечами:

— Мы же теперь целый дом кормим. Волосы у тебя снова растут, и лицо похорошело.

Затем убийца ушел, отключив сигнализацию, чтобы она не сработала при его уходе. Забрал ли он что-нибудь с собой? Возможно. Позже, фактически совсем недавно, женщина пришла искать Эда. Ей нужно было что-то от него, но она обнаружила, что двери открыты, а он мертв. Она стала судорожно искать то, что ей было нужно. Нашла ли она это? Невозможно узнать, но бешеный характер поисков говорит о том, что не нашла, так что, возможно, убийца забрал это с собой.

— Но ведь лекарства Коряги не слишком дороги, а?

— Не слишком. Но и не так уж дешевы. Мы поспорили, что ты быстро поправишься, так оно и вышло. Никто не ставит под сомнение ее искусство, но цену она запрашивает ведьмовскую, и в выгоде тут продавец.

Моя рабочая теория: то, что она искала, был какой-то список, список членов ячейки Эда, список, по которому она все поняла. А улики указывают на то, что Зимо Чу, опасный чувак, забрал этот список с собой.

— О, Бучино… Коряга — не ведьма!