От этого фантастического заявления ее словно на секунду парализовало. Она вздрогнула.

– А пока забудь про это, – прошептала она мне на ухо. – Не тревожься ни о чем, милачек!

И вернулась к важнейшему из занятий.



Без четверти семь последние следы ночи были смыты появлением молочника. Я битых полчаса лежал в бессонной одури, слушая, как он понукает свою лошадь, и перебирал в уме разные планы – один безумней другого.

Чувствовал я себя не то чтобы усталым, а каким-то абсолютно изношенным. Со мной случилась такая пропасть всякой всячины, события сплошной массой обрушились на меня – как ревущая волна цунами… «Но зато, – думал я под окрики и понукания молочника, – зато эта лавина обнажила коренную породу, поблескивающую кристаллическую структуру, из компонентов которой состоит костяк Николаса Вистлера. Были здесь вкрапления жульничества и угодничества; и неведомая доселе кошачья живучесть; и еще, – думал я, пока это гигантское сонное существо зевало, пробуждаясь к жизни, – и еще некая сокрытая во мне силища, о которой я даже не подозревал в иные, более счастливые времена».

Она окончательно проснулась, а я закрыл глаза.

– Николас! Пора вставать, Николас.

И поднялась, ясноглазая, беспечная, даже, можно сказать, веселая. Видимо, для нее эта ночь прошла очень недурно. Она нежно куснула меня за подбородок и спрыгнула с постели. Я же шевелился отнюдь не так проворно.

– Уже поздно. Я совсем забыла, что у меня сегодня с утра работа. Пойду позвоню, – сказала она, помывшись и одевшись.

Перед этим я все думал, как же она выкрутится в связи с изменением программы, и стал с интересом вслушиваться в то, что она говорит по телефону.

– Агнеса, я сегодня, к сожалению, опоздаю. Отмени, пожалуйста, все, что намечено на утро. Нет-нет, ничего не случилось. Я расписание сама переделаю, когда приду. Тебе ничего не нужно делать, Агнеса, киска, ровным счетом ничего.

Пока ока ела, я дописывал письмо и с каким-то благоговением наблюдал за ее здоровым, прямо-таки могучим аппетитом.

– Ты помнишь, что тебе нужно сделать, Власта?

– Да, я вложу его в конверт Министерства стекольной промышленности и напишу на нем: «Лично послу. Срочно».

– Не забудь, это должно быть написано по-английски. Хочешь, я сам напишу?

– Да нет, я запомню.

– И где мы потом встречаемся?

– В двенадцать, в «Славии». Если в двенадцать десять тебя нет, я ухожу.

– И тогда?

– Я позвоню тебе сюда из автомата в два часа дня. Если ответа не будет, в пять я снова возвращаюсь в «Славию». Если ты и тогда не придешь, я отвожу письмо в посольство.

– Все верно, – сказал я. И подумал, что стоит немножко облагородить ситуацию. Я взял ее за руки и нежно взглянул ей в глаза. – Я даже не пытаюсь благодарить тебя, Власта. Ты сама знаешь, что я испытываю. Но ради нашей общей безопасности ты должна точно придерживаться инструкций. Если произойдет сбой, значит, меня зацапала полиция. Не рискуй. Не слоняйся вокруг. Сразу же иди в посольство. Это означает, что формулы больше не существует.

– Ты ее им не отдашь?

– Нет, Власта! – ответил я и медленно покачал головой. – Она на рисовой бумаге. Я ее просто съем.

Ее челюсти на миг перестали жевать.

Через десять минут она ушла. Я сидел, курил и глядел на ее пустую тарелку. Она съела три куска холодной телятины, полбуханки хлеба, тарелку сметаны и выпила огромную кружку кофе. Даже после всего, что случилось, такие способности не могли не вызывать во мне восхищения. И даже после всего, что было потом, именно это я запомнил о ней больше всего. Это, и еще ее аромат, и ее силуэт с бомбами на стене, освещенной прикроватным бра.

4

В половине одиннадцатого я вышел из дома и, только оказавшись на улице, обнаружил, что забыл свои часы на тумбочке. Но возвращаться за ними не стал. Уже было знойно, и тротуары резко пахли асфальтом. Рабочие поливали террасы из шлангов, и яркое солнце играло на мокрых камнях. Голова шла кругом, я чувствовал, что моя жизнь висит на волоске, и я будто выпущен на поруки, а сам так далеко от дома и до ужаса незащищен.

Я считал, что в моем распоряжении часов пять-шесть относительной свободы передвижения. Еще у нее дома за тремя чашками кофе и пятью сигаретами я продумал, как их использовать. Впрочем, сначала надо было проверить, что это за свобода.

Я поехал на автобусе в город, потом пересел на трамвай, который повез меня на север от Влтавы, к Стромовке. Там был парк, знакомый мне по рекламе, – парк культуры и отдыха имени Юлиуса Фучика. Я прошел в ворота парка и по главной дорожке – к противоположному выходу. Повсюду были садовники, которые рыхлили землю и поливали ее из шлангов. И кроме них – никого. Садовники работали, не поднимая головы. Значит, никакой слежки нет. Я вышел из парка и вернулся в город.

Эта долгая прогулка была утомительна для ног. На мне были две пары толстенных носков и огромные ботинки ее папаши. Они хлябали, натирая мне пятки. Благодаря жаре я мог нести пиджак через руку, что было очень кстати, так как он выглядел на мне, как пальто. Брюки мне пришлось подтянуть у пояса дюйма на четыре и заколоть их велосипедными скрепками, обнаруженными в одном из ее ящиков. В том же ящике был и молоток. Теперь он оттягивал правый карман пиджака. Я решил, что он мне может пригодиться.

Выйдя из трамвая на остановке, что перед Влтавой, я пересел на другой, который должен был везти меня в сторону посольства. Я хорошо продумал все свои действия и потому, когда кондукторша объявила Градчаны, тут же вышел.

Теперь я был в Граде. Влтава, плавясь, сверкала между деревьями, и воздух над Старым Городом дрожал от зноя. Вдалеке были видны снующие вдоль набережной трамваи, маленькие, как игрушечные, сюда долетали волнами их далекие звонки. Группа рабочих с яркими лентами через плечо прокладывала на холме кабель. Горячий ветер шевелил листву.

Я постоял с минуту, пытаясь сориентироваться. Было около двенадцати. Вереница сверкающих дворцов плыла в потоках воздуха; внизу, в нескольких сотнях ярдов, за дрожащими шпилями Градчан, высился знакомый купол. Я подумал: наверно, это купол Святого Микулаша, что на Малой Стране, – то место, куда мне нужно попасть.

Пекло было адское, сухой зной, как в печке, смягченный лишь легким ветерком, шевелящим листву. Подцепив пальцем пиджак за вешалку, я перекинул его через плечо и утер лоб. И тут раздался фабричный гудок, и в Старом Городе забили и зазвонили часы. Двенадцать. Власта сейчас сидит в «Славии». Рабочие тут же побросали инструменты и теперь, раскинувшись на склоне холма, тянули пиво прямо из бутылок. Я подумал, что и мне бы тоже надо выпить.

Тропка вела круто вниз по травянистому склону, я спустился по ней, очутился на улице, примыкающей к Градчанам, и, перейдя ее, вышел на площадь возле Шварценбергского дворца. Здесь я гулял когда-то, в тот свой приезд, в свой первый вечер в Праге. Все казалось мне знакомым, невероятно знакомым и родным. В этом месте было несколько кабачков. Я заскочил в один из них, выпил кружку ледяного «Пльзенского» и пошел дальше. Не так уж у меня много времени, чтобы сделать то, что я задумал.

Я вышел на Малу Страну с дальнего конца, где еще ни разу не был, и обнаружил, что площадь, как я и думал, кишмя кишит народом, высыпавшим на раскаленную жару. В магазинах и офисах еще не кончился перерыв, кругом, болтая и жестикулируя, гуляли под ручку девушки, сновали велосипедисты, бренча звонками своих велосипедов.

Я прошел на Туновскую, увидел, что они все еще там, по паре на каждом углу, и пошел по следующей, параллельной улице. Это была узкая улочка, застроенная высокими зданиями, плавящимися от нестерпимого зноя. Там было несколько маленьких кабачков и баров, битком набитых посетителями, и в каждом, как я и подозревал, сидела парочка агентов, макающих в пиво усы. Встречаться с ними не особенно хотелось.

Я зашел в первое же высокое здание. Там был лифт и лестница, ведущая вверх и вниз. Я пошел вниз. Широкие каменные ступеньки, зеленые каменные стены, потом площадка. Я стал спускаться дальше. В самом низу был маленький четырехугольный закуток, застекленный со всех сторон, наподобие общественного туалета. Там горел свет. Я с минуту выждал, прислушиваясь. Никого. За закутком была дверь, ведущая в котельную и в маленький писсуар. В котельной на потолке горела лампочка без плафона. И стоял сильный запах мазута. Ни окон. Ни второго входа. В писсуаре была узкая, идущая вверх вентиляционная труба. Явно бездействующая.

Все это я обследовал очень быстро, потом снова взбежал по лестнице и вышел на улицу. В следующем здании у входа сидел на табурете человек и жевал хлеб с колбасой. Дальше шли четыре магазинчика. Потом – еще одно казенное здание, пустое. Я вошел внутрь, увидел, что там примерно то же, что и в предыдущем, и снова спустился вниз. Закуток. Дверь в котельную.

Тут все было в гораздо лучшем состоянии, чем в первом здании, и пахло карболкой. Котел представлял собой большую цилиндрическую бандуру, возле которой высилась гора кокса. В предыдущем кокса не было. Я подумал, что, наверно, здесь должен быть и желоб, но желоба не было видно. А была круглая железная решетка под потолком с железной приставной лестницей на оси, откинутой назад и прикрепленной к крюку на стене.

Я отцепил эту лестницу, установил ее в нужное положение и взобрался наверх. Потом выждал с минуту под решеткой, прислушиваясь к тому, что происходит наверху. Но там все было тихо. Тогда я поднял руки и толкнул ее.

Решетка не поддавалась.

Я ее толкал, дергал, дубасил по ней кулаками, потея, осыпал ее проклятиями. Ни с места. Я поднялся еще на одну перекладину, наклонил голову и, тужась и раскачиваясь, уперся в нее загривком и плечами. Раздался легкий скрежет – она поддалась. Я спустился на одну перекладину, немного подождал, потому что пот заливал глаза, и попробовал снова приподнять ее с помощью одних только рук. Она была тяжелая как черт, этакая дура из толстого железа, и все же поддалась она довольно легко. Я сдвинул ее в сторону, выбрался наружу и очутился на закрытой площадке. Там было несколько мусорных ящиков, строительная тачка и куча всяких досок. Были там и двойные ворота, закрытые на засов и на висячий замок. Замок был очень ржавым, но ключ в нем повернулся без труда. Я снял замок, отодвинул засов и увидел перед собой какой-то переулок. Тщательно прикрыв за собой ворота, я выскочил в этот переулок. Он вел обратно к той же улице.

С ощущением восторга, какой, наверно, испытал Колумб, когда его взгляд впервые упал на ту самую, чертовски древнюю и сухую землю, я промчался обратно по переулку, закрыл ворота, навесил на них замок, слетел вниз по угольному желобу, поставил решетку в исходное положение и вернул на место приставную лестницу. Сейчас требовалось только одно – продержаться несколько часов в этом глубочайшем подполье. Потому что теперь я уже был на пути к побегу. То есть готов выйти прямо на посольство. Еще восемнадцать часов, – думал я, – и либо я окажусь там и поражу всех своей изворотливостью, либо попаду в места совсем иные и буду мечтать лишь о том, как бы поскорее помереть. Да полегче. Да поопрятнее.

Chapter XII

1

Котельные в чешских казенных домах расположены, как правило, в больших захламленных помещениях. Шесть месяцев в году в стране стужа, поэтому мощная отопительная система и, соответственно, сеть трубопроводов непременно есть в каждом доме.

Здание, которое я приглядел, никак не выпадало из этого правила. Котельная здесь была футов в сорок. А в ней столько всяких кранов, втулок, рычагов, круглых циферблатов и асбестовых трубок, что их бы с лихвой хватило для рубки подводной лодки. К этой котельной примыкали две похожие на шкафы клетушки. В одной из них был сломанный стул, раскладушка, мешок сажи и куча разных запчастей; в другой – деревянные бруски, видимо, аварийное топливо. Ни на одной из дверей – ни замков, ни ключей. Вот в этой-то куче брусков я и надумал спрятаться.

И через пару часов уже начал об этом жалеть. Раскопав себе ямку в углу – подальше от входа, я улегся в очень неловкой позе, в полуобмороке от влажной жары.

Я уже научился различать звуки – всасывающие вздохи лифта, скрип стульев, далекий перестук пишущих машинок. Время от времени в котельную входил истопник. Раз я услышал, как он раскуривает трубку. Как потом кашляет и сплевывает. Но в клетушку с брусками он не зашел. Я лежал в темноте, вылупясь на полоску света под дверью. Один раз я шевельнулся, раздался грохот падающих брусков, и у меня внутри все оборвалось. Я так и замер, обливаясь потом, жгущим и разъедающим все тело.

Я засыпал и просыпался, засыпал и просыпался – и так раза три-четыре. В последний раз, осоловело приоткрыв глаза, я вдруг увидел, что полоска света исчезла. Я тихо лежал, вслушиваясь. Вздохи лифта умолкли и шагов наверху больше не было; только кряхтело и поскрипывало старое здание.

Я, шатаясь, выбрался из-под груды брусков, толкнул дверь и вышел в котельную. Там было душно, но благостно просторно. С минуту я стоял, прислушиваясь. Ничего, кроме шорохов и скрипов здания. Да далекого шума машин. Я зажег спичку и подошел к двери. Закрыта.

Я забыл проверить, где выключатель, и несколько минут его искал, чиркая спичками, пока не сообразил, что, наверно, он на противоположной стороне. Черт! У меня оставалось всего четыре спички и четыре сигареты, которые я принес с собой из Баррандова. А ночь-то предстояла долгая!

И потому я подумал, что нужно устроиться как-то поудобнее. Я принес из соседней каморки раскладушку. Это такая штуковина, сделанная из железных трубок и вонючего полотна, которая дважды падала, пока я к ней не приноровился. Я сам дивился почти звериной чуткости своих движений – так страшно было чем-нибудь громыхнуть в темноте. Сняв ботинки, я улегся вытянувшись в этой чернильной ночи и лежал, ощущая, как в мои измученные, истерзанные члены возвращается жизнь Воздух все еще был спертым и горячим. Я лежал и вслушивался в собственное дыхание, в глухие удары своего сердца. И с тем, наверное, заснул. Я был до одури измученным, до жути вялым, заторможенным из-за всей этой свистопляски, этих передряк. Потом, через какое-то время, я пришел в себя; нога моя, лежащая на железной трубке, совершенно затекла, и шею свело, как в столбняке. Я понятия не имел, который час, и страшно жалел, что забыл свои часы на тумбочке в Баррандове. Я присел, закурил сигарету и со спичкой в руке пошел осматривать помещение – в надежде, что среди разных прочих циферблатов здесь обнаружатся и часы. Но часов не было. Вокруг было очень тихо. Тело, хоть и свинцом налитое, все же немного отошло. Значит, я проспал час, а то и два. И сейчас, наверно, семь. Или восемь? На улице, видимо, уже темно. Я решил, что можно рискнуть и открыть решетку.

Докурив сигарету, я снова обулся и, отцепив приставную лестницу, медленно взобрался по ней, постоял наверху, прислушиваясь, потом толкнул решетку и, снова прислушавшись, сдвинул ее в сторону. Темно-синее небо. Приятная зябкая сырость Идет дождь. Я взобрался еще на пару перекладин и высунул голову наружу. Бульканье водосточных труб; чудные, восхитительные всплески журчащей в желобах воды. Где-то пробили часы. Половина. Половина чего?

Я оставил решетку открытой, снова спустился вниз и, сев на раскладушку, прислушался. Шумов было множество. Трамваи, машины, звонки велосипедов; где-то даже гудок паровоза. Луна еще не взошла. Но даже и сейчас ночное небо было на удивление светлым. Индиговый круг в темноте потолка. Пробило четверть. Я решил, что, пожалуй, оставлю решетку открытой на всю ночь. Вряд ли кому-нибудь придет в голову крутиться по двору. Я снова проанализировал план, возникший в ее постели в Баррандове. Чудовищный. Безумный. Такой же чудовищный и безумный, как все прочее.

И опять лег на раскладушку, но она показалась мне такой неудобной, что я встал, принес брусок и, обернув его пиджаком, смастерил себе нечто вроде импровизированного подголовника. Потом выкурил еще одну сигарету. Теперь у меня оставалось всего две.

Пробили часы. Я стал считать. Семь, восемь, девять, десять. Десять часов. «Осталось еще часов восемь, – подумал я. – Надо постараться поспать».

Я вдруг почувствовал, что голоден, нащупал в кармане пиджака сверток с хлебом и колбасой, прихваченный из Баррандова, и, снова улегшись и глядя на дождь, капающий сквозь решетку, принялся жевать.

«Они, наверно, рыщут под дождем по всему городу, ищут меня, – думал я. – Туновская перекрыта. И все подступы к ней тоже. Они стоят повсюду и мокнут под дождем. Интересно, что делает Власта. Интересно, забрали ли они няниного мужа, мучают ли беднягу? Я его не помнил. Да и няню тоже. Смутно припоминалась плотная женщина, ее широкие теплые колени, бородавка у бровей. Наверно, она была не очень старая. Потому что Хрюн – ее брат. А сколько же ему? Пятьдесят пять? Маменьке пятьдесят три. Наверно, они с маменькой ровесницы? Интересно, отчего она умерла». На этом я уснул.

2

Когда я проснулся, в котельной было зябко и серо, и я сел в ужасе, решив, что проспал. Но тут запели, начиная бить, часы. Я дождался первого удара и стал считать, весь в мурашках от страха и холода. Было пять утра. О том, что мне предстоит, я вспомнил сразу, как только сел на раскладушке, и тотчас где-то там, в желудке, все сжалось.

У меня стучали зубы. Я слез с раскладушки, надел пиджак и стал ходить по комнате, пытаясь хоть немного размяться. Мне казалось, что выполнить то, что я задумал, невозможно. Я чувствовал себя абсолютно разбитым, скованным, неуклюжим, физически не способным сделать то, что нужно. А стоит высунуть нос на улицу, как эсэнбешники тут же со всех сторон набросятся на меня и поведут за собой, оцепеневшего, безгласного.

Интересно, можно ли что-то придумать, чтобы в случае провала покончить с собой? Взять дело в свои руки и опередить их? У меня был молоток. Но как, черт возьми, пристукнуть самого себя молотком?

Дверь в соседнюю клетушку была открыта, и у меня возникло огромное искушение снова туда вернуться, зарыться в кучу брусков, согреться, протянуть еще один сонный, дурманный день.

Но в клетушку я не пошел, а стал крутиться по котельной, огибая приставную лестницу. Потом закурил (осталась еще одна сигарета) и стал торопливо, нервно попыхивать. Пробило четверть шестого. Полшестого. Я был опустошен, я был голоден. Но стоило мне развернуть сверток с хлебом и попытаться впихнуть в себя кусок, как меня тут же стошнило. Эта телесная немощь, отвлекшая меня от главной моей боли, как-то разом привела меня в чувство; я спокойно сел под решеткой на раскладушку и принялся ждать.

Сверху стали доноситься отдаленные, неясные отзвуки пробуждающегося мира. Вот просвистел паровоз, кто-то стал заводить машину. Но еще не слышалось ни звона трамваев, ни того, главного звука, который я ждал. Перед тем как пробило шесть, я зажег последнюю сигарету, смакуя, выкурил ее до самого конца и не спеша раздавил окурок.

Итак, час настал – время уходить…

Я вскарабкался по приставной лестнице.

Утро было все еще сырое, тихое, с низким туманом. Я пересек двор, открыл ворота и вышел. Улица была серой и мокрой от ночного дождя. Среди безлюдья стояли спокойные, безмолвные здания.

Я пошел в тот конец, где переулок выходил на Малу Страну, и нырнул в широкую подворотню. В нескольких ярдах отсюда, на параллельной Туновской, наверно, стояли, поджидая меня, мои преследователи. Казалось, этот мокрый и безмолвный мир принадлежит теперь только мне и им.

Время между четвертью и половиной седьмого тянулось, как резина. Но потом часы пробили один раз. И сразу после первого удара, так скоро, что я даже испугался, раздался тот самый звук. Я вышел из подворотни, подкрался к углу настолько близко, насколько только посмел и остановился, вслушиваясь. Нет, я не ошибся. Звук снова повторился в промежутке между двумя ударами часов. Это был молочник.

3

Повозка, дребезжа, выкатилась из-за собора Святого Микулаша – такой бело-голубой шарик» двигающийся в тумане. Я слышал, как молочник понукает свою лошадь, как стучат по булыжнику его сапоги и позвякивают бутылки. Но его самого я не видел. Повозка проехала по площади несколько ярдов, и лошадь остановилась, мотая головой.

И тут появился молочник, здоровенный, краснорожий детина в темно-синем комбинезоне и белой остроконечной шапке. Ласково покрикивая на лошадь, он наполнил стоящую в повозке проволочную корзину и, звякая бутылками, пошел через площадь – к дальним домам. Он то и дело оборачивался на свою лошадь и кричал ей что-то типа «Ву-ай! Ву-ай!», в ответ на что лошадь тащилась еще несколько ярдов и снова останавливалась.

«О ГОСПОДИ БОЖЕ», – подумал я и снова юркнул в подъезд, чтобы тоже безмолвно крикнуть самому себе: «Ву-ай! Ву-ай!» Молочник зашел справа и двинулся по кругу. Туновская лежала слева от меня. Я наблюдал за ним минут десять, пока его повозка не поравнялась с тем утлом, где стоял я. И тогда, отбросив все раздумья, я вышел из подъезда и махнул ему рукой.

Молочник уставился на меня.

А я как бешеный манил его к себе.

Изумленно подняв голову, он двинулся ко мне со своей пустой корзиной в руках.

– Что случилось, товарищ?

Он, видимо, малость взмок; от него несло конским потом, и у него было открытое деревенское лицо и низкий бас, отдающийся эхом в утренней тишине зданий… Не привлек ли он внимание тех типов на углу Туновской? Но он точно привлек внимание коняги – она смотрела на него через площадь с явным интересом.

– Скорее, скорее сюда! – зашептал я в панике. – На минуточку.

Он с удивлением вошел за мной в подъезд.

– Что случилось, товарищ? Что там такое?

– Вы идете в британское посольство?

– Йо, йо, в посольство. А вам зачем это знать?

Именно в ту последнюю минуту я вдруг почувствовал, как мне тяжело будет это сделать. Его потное широкое лицо было таким наивным…

– Это молоток, товарищ. Ну и что с того?

Я стукнул им его по голове, очень сильно стукнул. Он вроде бы попытался вытянуть руку, положить ее на меня. Проволочная корзинка хлопнулась на землю. Он глянул на меня широко открытыми, недоуменными глазами, тяжело запыхтел и рухнул вниз.

Трясясь от страха, я торопливо расстегнул на нем комбинезон, стянул его и надел на себя. Потом нахлобучил его шапку, поднял проволочную корзинку, вышел из подъезда и двинулся на Малу Страну. У меня было такое чувство, будто я сам, своими ногами, иду на казнь. Меня била дрожь – всего, с головы до ног.

Лошадь, которая так и стояла, не шелохнувшись, взглянула на меня с любопытством. Я проблеял слабым голосом: «Ву-ай!» А она все стояла и глазела.

– Ву-ай, чертова скотина, ву-ай, провались ты пропадом! – крикнул я и протянул руку, чтобы похлопать ее по огромной, устрашающей башке.

А она взяла и куснула меня. Укус был не очень сильный – как от щипцов для колки орехов, но все же это было больно. Я отскочил и стал ругаться ей на ухо, шепотом, но очень грязно. Мне казалось, что за мной пристально наблюдают. И было страшно повернуть к Туновской. Что, если, несмотря на туман, они видели все мои злоключения с этой глупой тварью? А лошадь стоит себе – и ни с места. Тогда я подошел к повозке, наполнил корзину молочными бутылками и пакетами сметаны и, развернувшись, как слепой, двинулся к своей цели.

Мне казалось, я иду уже часа два по какой-то вате и ноги у меня дрожат, как студень. А тех было, естественно, двое – по одному на каждом углу, – застегнутые на все пуговицы, они плавали в сером тумане.

– Добрый день, – буркнул я угрюмо и сдвинул шапку на глаза.

– Добрый день.

– Наверняка скоро снова польет.

– Наверняка.

И я прошел. Невероятно! Я прошел!

Я шел по Туновской, и ноги у меня буквально подламывались под тяжестью тела. Потом я открыто повернул к посольству. Британский флаг, развевающийся в сером тумане… дворик… ступеньки…

Там были массивные двойные двери, фигурные дверные молотки и кнопка звонка. Я нажал на нее и услышал громкий трезвон где-то внутри здания. Теперь я почти совсем отключился, голова не варила, только сердце колотилось как бешеное, и пальцы в ботинках свело судорогой.

На звонок никто не откликался. Я звонил и звонил, изо всех сил давя пальцем на кнопку. Стучать дверным молотком я не осмеливался. И что делать дальше – не знал… Эсэнбешники, безусловно, очень скоро что-то заподозрят. И молочник тоже вот-вот придет в себя. Не так уж сильно я его шибанул.

Я отошел в сторону. Слева во дворе была другая дверь: консульство. И там тоже арка. Может, где-то сзади есть внутренние помещения, в которых живут служащие. Но проверять все варианты времени не было. «О ГОСПОДИ, ВЕДЬ Я ЖЕ ЭТО СДЕЛАЛ! – и снова жал-жал-жал на звонок. – ОТКРОЙТЕ ЖЕ, ПРОСНИТЕСЬ, ВСТАНЬТЕ, ЧЕРТ БЫ ВАС ПОБРАЛ!»

– Эй, молочник, что ты там делаешь?

Я обернулся. Один из тех наглухо застегнутых стоял у входа во дворик. Горло у меня перехватило. Я только безмолвно разинул рот.

– Оставь свое молоко и уходи.

– Но они мне велели… Они мне велели их вызвать…

– Ставь у двери и уходи.

– Они просили сметану. Ихний управляющий велел вызвать, когда будет сметана. Это ихняя контора.

Он кисло на меня глядел. Будто бы в замешательстве. Вроде бы не решался войти во дворик, но и не уходил, а стоял и пялился на меня.

Я снова в отчаянии повернулся к двери, схватил дверные молотки и начал бешено ими колотить. Эхо громом прокатывалось по дворику. Ответа не было.

– Послушай, ты. Ставь все на землю и двигай сюда. Мне тебе нужно кое-что сказать.

Я не отвечал. Я упорно атаковал дверь – стучал, звонил… без мысли, без надежды, чувствуя близкий конец, в такой панике, что уже не мог ни видеть, ни дышать. На улице начался какой-то переполох. Вопль – нашли молочника. Еще вопль, чьи-то крики, крики. Топот. Наблюдавший за мной эсэнбешник обернулся, обменялся с кем-то несколькими резкими фразами и крикнул мне:

– Эй, ты! Иди сюда! Немедленно! – И вытащил из кармана пистолет. У крыльца не было никакого укрытия. Там вообще ничего не было, кроме голых каменных ступенек да огромной неприступной двери.

Я совсем очумел от страха и ничего не соображал – только помню, как нагнулся и вытащил из корзины бутылку с молоком. Не знаю, что я собирался с этой бутылкой делать – может, запустить в него, как-то защититься. Я все еще дубасил в дверь, но в душе почти сдался. И вдруг, когда уже и его напарник направился к посольству, внутри здания что-то зашебуршало, лязгнули замки.

Теперь, оглядываясь назад, я не знаю, отважились бы эсэнбешники застрелить меня на ступеньках посольства. Ведь сам бы я, разумеется, к ним не вышел. Видимо, парочка наглухо застегнутых все это понимала, пока медленно приближалась к посольству в сером утреннем тумане; нервные и продрогшие, они, наверное, гадали, как лучше решить эту дилемму. Но к счастью, агонии выбора им пережить не пришлось.

Они были в нескольких ярдах от ступенек, когда одна из створок отворилась. И я буквально влетел во мрак прихожей, чуть не сбив с ног открывшего мне старика в черном. И так и летел, пока одна моя нога не ткнулась в таз с горячей водой, вторая – в кусок мыла, а мой многострадальный зад, занемевший и дрожащий, не приземлился на какое-то сиденье, обеспечившее мне наконец-то защиту британского правительства – в двадцати пяти футах от входа. А бутылка молока, абсолютно сохранная, все еще торчала из моего кулака.

Chapter XIII

1

– Здравствуйте. Немножко отдышались?

– Да. Спасибо.

– Вы уже стали похожи на человека. Мне бы хотелось еще раз с вами побеседовать.

– Конечно. Садитесь, пожалуйста.

Но он уже и так сидел. Его звали Роддингхэд, и был он высокий и бледный, с выпуклым детским лбом и маленькими, как у рептилии, глазками. Он не утруждал себя попытками скрыть, как много неприятностей я им доставил. Но это я сносил без труда. Я лежал на кровати в маленькой комнатушке, в посольстве. Перед этим я проглотил две порции снотворного и, соответственно, поимел две порции сна. Чувствовали себя немного ошалевшим от счастья и облегчения.

– По поводу той бумажки, – коротко сказал Роддингхэд. – Я сейчас получил еще одну депешу из Лондона, говорящую, что, мол, хватит ковыряться в… Я должен знать все подробности.

– Боюсь, что я уже все рассказал.

– Нет. Этого недостаточно. Попытайтесь снова полежать с закрытыми глазами.

Я закрыл глаза.

– Так. Теперь скажите, какой она была величины.

– Примерно как пачка на двадцать сигарет. Может, чуть уже.

– Вы говорите, это была очень тонкая рисовая бумага?

– Да.

– Скрученная с краю?

– Совершенно верно.

– Теперь вот что. Как бы вглядитесь в нее пристальнее. Что написано наверху?

– Что-то про Алдермастон и 3-ю ступень «Банши». Так мне показалось.

– Хорошо. Теперь, что внизу?

– К сожалению, туда я не посмотрел.

– Посмотрите сейчас.

Я скрипнул зубами. Мы по четвертому заходу рассматривали чертов клочок бумаги размером с сигаретную пачку. Думаю, он взял этот прием из какого-то полузабытого курса, который некогда проходил. Было слышно, как он раздраженно постукивает карандашом по блокноту.

– Боюсь, что мне не вспомнить.

– Попытайтесь как бы пробежать ее глазами. Что-нибудь вырисовывается?

– Знаете, у меня ничего не выйдет! Я видел эту бумажку всего пару секунд.

Он что-то с яростью застрочил в своем блокноте.

– Ладно. Перейдем к вашей няне Хане Симковой. По вашим словам, вы абсолютно уверены, что ни разу не упомянули ее в разговорах с этой девицей.

– Абсолютно уверен.

– А может, вы все же нечаянно обронили ее имя, пока были, так сказать, под градусом?

– Нет. Об этом даже речь не заходила.

– То есть вы считаете, что она его узнала не иначе как от этого самого Канлифа?

– Да.

– А тот, в свою очередь, получил его от того, кто за вами следил?

– А как иначе? Сам я никогда ему об этом не говорил.

– Хорошо. Кто еще знал об этой няньке?

– Очень трудно сказать. Я и сам об этом думал. Конечно, у нее есть брат – мистер Нимек, о котором я вам уже рассказывал…

– Да-да. Им уже занимаются. Я очень рад, что это вас так веселит, – раздраженно добавил он. – Уверяю вас, что все остальные относятся к этому совершенно иначе.

– Ой, извините! – воскликнул я, изо всех сил стараясь унять восторг по поводу того, что с Хрюном приключилась такая неприятность. – Я просто пытался вспомнить, кто еще знает о няне. У моей матери и мистера Габриэля в Англии много приятелей-эмигрантов, и они все время переписываются. Наверно, кто-то из них может о ней знать.

– Я бы хотел получить список этих приятелей, если вы можете их вспомнить.

– Я постараюсь.

– Дело в том, что мы пытаемся выяснить, кто за вами следил. – Он снова стрельнул в меня своими змеиными глазками. – Не потому, что кто-то за вас сильно переживает. Просто нам нужно напасть на след этой сети.

– Ладно. Я попытаюсь вспомнить имена, которые мне приходилось слышать.

– Вы сказали, что ваша мать дала вам письмо к Хане Симковой. Она, видимо, не знала, что та умерла?

– Видимо, так.

– Как вы объясните тот факт, что мистер Габриэль об этом знал, а она нет?

– Он ей очень предан. И скрывает от нее все неприятное.

– Бот бы и мне заиметь себе кого-нибудь такого… Пойдем дальше. Павелка…

Это был четвертый допрос. За ним последовало множество других.

2

Я пробыл в британском посольстве в Праге около двух с половиной месяцев. Жил я в маленькой комнатушке на третьем этаже. Нельзя сказать, чтобы я был здесь самым желанным гостем. Ни с кем из работников я дела не имел, кроме Роддингхэда, (роли которого я так и не уяснил), и двух других, более молодых и гораздо более штатских сотрудников. Никто толком не знал, что со мной делать. Казалось, все притворяются, что меня и вовсе нет.

Мне было запрещено выходить из комнаты. Я не получал писем и не имел права писать. Главным занятием было долгое, бесконечное слушание радио. Я прочел кучу книг. По вечерам Роддингхэд или один из его коллег выводил меня через черный ход в маленький, обнесенный стеной дворик – на прогулку.

Лето шло на убыль. Дни становились короче. Но я не жаловался. Все лучше, чем бегать взад-вперед по переулкам. Я думал о маменьке и надеялся, что Имре придумал какое-нибудь сносное объяснение моему отсутствию. Старый слонопотам и сам небось ополоумел от волнения из-за того, что от меня ни слуху, ни духу. Я вспоминал о Мауре и вяло размышлял, что же думает она по поводу моего молчания.

Думал я и о Хрюне, и о том, насколько он замешан в этот безумный и теперь уже полузабытый кошмар, «3-ю ступень \"Банши\"». И о миссис Нолан – надолго ли хватит у нее терпения, чтобы не выкинуть мои шмотки и не пустить в мою комнату нового постояльца.

Но больше всего я думал о собственном будущем. С Павелкой оно связано не будет – по крайней мере, хоть это мне удалось вытянуть из Роддингхэда. Оказывается, вовсе не Павелка оплатил мою поездку. У него у самого не было ни гроша. Жил он в клетушке в Бэйсвотере, и его оплачивали так же, как и меня.

По поводу Хрюна Роддингхэд был странно уклончив. Мистером Нимеком «занимаются». Было проведено «небольшое расследование». В общем, это выглядело так, будто с ним все ясно.

Думал я и про дядю Белу и Канаду. Но потом, через пару недель, даже и думать об этом перестал. Когда тебя содержат в отдельной комнате, обслуживают, удовлетворяют все твои нужды, и ты вроде как не в тюрьме, но и не на воле, ты впадаешь в какое-то летаргическое состояние. Я спал, просыпался, ел, слушал радио, снова спал. И так снова и снова, день за днем. Дремотная пора. Дремотный покой души.

Через три-четыре недели допросы стали реже. Я виделся с Роддингхэдом все меньше и меньше. Его отношение ко мне как-то определилось. Видимо, Лондон его больше не трепал. Его змеиные глазки перестали выражать отвращение. Они глядели теперь искоса, иронически и даже чуточку приветливо.

К концу лета он куда-то исчез примерно на неделю и потом снова возник, загорелый, с облезшим лбом.

– Здравствуйте, – сказал он, – как поживает наш узник Зенды?

– Спасибо. Нормально. Куда-то ездили?

– Да. В Татры. Урвал парочку деньков. Сейчас вроде стало поспокойнее.

– У меня тоже стало поспокойнее. Слышно что-нибудь, когда меня выпустят?

– Нет. Еще нужно связать кое-какие нити. Сыты нами по горло, да?

– Мне бы хотелось домой.

– Мне тоже, приятель. – Он легко прошелся по комнате, поднял книгу, перелистал журнал.

– Как продвигается дело?

– Да никак особенно.

– Может, они там просто про меня забыли?

– Сомневаюсь.

– Удалось им выловить всех членов этой… этой шпионской сети? – Даже на таком расстоянии как-то неловко было это обсуждать.

– Надеюсь, что да. Во всяком случае, всех, о ком стало известно. На вашем месте я бы об этом не думал.

– А есть кто-нибудь, о ком я не знаю?

– Ну, где ж нам знать, что вы знаете и чего не знаете? – ответил он, улыбаясь своими змеиными глазками.

– Вы хотите сказать, что меня здесь держат потому, что во мне сомневаются?

– Может, да. А может, нет. Я не знаю. Да и не очень-то жажду узнать. Вы сами в это ввязались. Может быть, в другой раз не станете так поспешно соглашаться. Это дело бесперспективное, приятель, абсолютно бесперспективное, – сказал он, направляясь к двери.

– Погодите минутку, – быстро проговорил я. Мне показалось, что он не прочь потрепаться. Иногда он все же бросал какие-то намеки. – А что по поводу Канлифа? Он-то, надеюсь, попался?

– И я надеюсь.

– А тот человек, что за мной следил?

– Не имею никаких сведений. Знаете, нельзя сказать, что они забрасывают меня открытками.

– А что с Нимеком?

– Нимеком?

– Я вам о нем рассказывал. Владельцем маленькой стекольной фирмы, в которой я работал. Братом моей няньки.

– А-а, с ним. Он забавный тип, этот Нимек. Знаете, он все еще пишет своей сестре.

– Все еще пишет няне? Но она ведь умерла!

– Да. Это вы так считаете. Но ему, возможно, никто об этом не сообщил. На прошлой неделе она выглядела очень даже живой. Мы посылали своего человека проверить.

Я, как громом пораженный, смотрел ему вслед.



Вскоре такие вот мелкие уколы стали его главным развлечением. Может, это помогало ему одолеть скуку. Не могу сейчас припомнить все наши разговоры. Помню очень ясно только один. Я с самого начала лихорадочно думал, как вообще получилось, что меня втравили в это дело. И однажды сказал Роддингхэду, что такой способ передачи важных секретов малость попахивает дешевым детективом.

– Думаете?

– Неужели они не могли вложить эту бумажку в портфель какого-нибудь дипломата?

– Понятия не имею, приятель. Может, это была какая-то совершенно независимая операция. Такое тоже случается.

– Так значит, это сделала кучка любителей?

– Среди моих сведений подобное не значится.

– Вы хотите сказать, что Канлиф – настоящий шпион?

– Именно это я и имел в виду. Вас, наверно, не очень удивит, что это имя у него не единственное.

– Так значит, я о нем слышал, только под другим именем?

– О да. Вы сами упомянули одно из его имен, В том самом списке эмигрантов.

– И кто же это?

– Так сразу не припомню. Но у него была еще уйма адресов – один из них в Ирландии. Видимо, он долго там жил – у него там жена и дочь.

– Где именно в Ирландии?

– О, сейчас не вспомню. С женой он разошелся несколько лет назад, а дочь живет в Лондоне.

– И эта его дочь… Она тоже участвовала в этом деле?

– Да, разумеется. Настоящая семейная операция.

– Вот как…

– Не волнуйтесь, – сказал он уже в дверях, улыбаясь змеиной улыбкой, – ее мы тоже отловили. А вам бы и правда нужно придумать себе другое занятие. В наши дни одной беготней не прокормишься.

В этот день я уже не слушал радио и не читал книг. А просто сидел, глядя на деревья и на серое небо. Я испытывал мучительную тоску. Итак, последний кусочек мозаики встал на место – теперь мне было совершенно ясно, как все случилось.

3

В посольском саду летали желтые листья. Выл ветер. Без продыху моросил дождь. И по утрам частенько приходилось зажигать свет. Раз, после завтрака, в дверь постучали и вошел Роддингхэд. А с ним – двое его коллег. В руке он держал бумажный свиток.

– Мистер Вистлер, – сухо сказал он, – мне поручено зачитать вам следующее…

Он развернул свой свиток и стал читать скороговоркой. Это было Секретное государственное постановление от 1911 года. Окончив читать, он протянул его мне:

– Пожалуйста, прочтите сами.

– Что это такое? Что случилось?

Я стал нервно читать. А они, все трое, внимательно за мной наблюдали. Потом я вернул эту бумагу Роддингхэду.

– Понятно ли вам содержание прочитанного?

– Думаю, что да.

– Дайте мне, пожалуйста, печать, – сказал Роддингхэд. Один из них протянул ему печать и подушечку. Он проштемпелевал этот документ и протянул мне ручку.

– Распишитесь.

– Зачем?

– Затем, что я вам так велю. Давайте-давайте.

Я расписался там, где он указал.

– Послушайте, что происходит? В чем дело?

Роддингхэд быстро скатал бумагу в рулон и, выполнив таким образом свой государственный долг, сразу расслабился.

– Вы возвращаетесь домой, приятель, – дружелюбно сказал он.

– Домой? Когда?

– Сегодня. Думаю, что примерно часа через два.

– Сегодня? Но ведь я… Почему ж вы меня не предупредили?

– Прошу прощения. Получил телеграмму всего пару минут назад.

Я был так потрясен, что только пялился на него, разинув рот.

– За вами вылетает специальный самолет из Германии. А Канлиф с дочерью летят в противоположном направлении.

Видимо, они устроили обмен. Самолет с Канлифом вылетит на восток, а мой самолет вылетит на запад, и оба они поднимутся в воздух одновременно.

– Прошу извинить, что не предупредил вас заранее. Но ведь у вас не так много багажа, не правда ли? Если мне не изменяет память, ничего, кроме бутылки молока?

– Значит, меня выпускают на свободу?

– С определенными ограничениями, все они оговорены в документе, который вы только что подписали. Вам здорово повезло. Вы могли заплатить за это многими годами тюрьмы. Естественно, обо всем происшедшем говорить запрещено. Это непреложный закон для вас и для любого другого. И никаких рассказов про свои героические подвиги. Никаких сенсационных материалов для газет.

Я уполномочен вам напомнить, что все перечисленное в этом постановлении должно неукоснительно соблюдаться. Достаточно вам сболтнуть хоть одно слово – с mens rea[4] или же без него, – и вы за решеткой, ясно?

– Ясно, – сказал я.

Я уехал до ленча. Роддингхэд сел рядом со мной на заднее сиденье, и посольская машина повезла нас в аэропорт. Мы сидели в матине, пока самолет не приземлился, и потом подкатили к асфальтированной площадке, где он нас ждал. Мы с Роддингхэдом поднимались по трапу, а вокруг стояло несколько наглухо застегнутых. Роддингхэд смотрел в одну точку, прямо перед собой. В дороге мы не разговаривали.

В самолете он протянул мне руку.

– Ну что ж, приятель, всего наилучшего.

– Всего наилучшего.

– Надеюсь, мы оказали вам дружеский прием.

Я чувствовал себя слишком обескровленным, чтобы сейчас острить.

– Спасибо, спасибо вам за все, – только и мог я ему сказать.

– Больше сюда не возвращайтесь.

Он ушел.

Самолет почти сразу взлетел. И через четыре часа я был в Лондоне.

4

Когда ты так долго и при таких сложных и безнадежных обстоятельствах рисуешь себе возвращение домой, тебя неизбежно ждет разочарование. Я вышел из метро на Глоучестер-роуд и в крайне унылом настроении побрел к площади Фитцвольтер. Было шесть вечера, наступали мрачные холодные сумерки. Ветер гнал по улице опавшие листья. Я и сам чувствовал себя одним из этих листов, гонимых ветрами.

Из аэропорта меня привезли на машине в какой-то офис, расположенный возле Ворот Королевы Анны. Какой-то чиновник, имени которого я не запомнил, стал с пристрастием допрашивать, понял ли я все пункты Секретного государственного постановления. Я заверил его, что да. Потом я подписал обязательство вернуть все деньги, которые были за меня заплачены. Имелась в виду квартирная плата миссис Нолан за десять недель и стоянка машины в гараже у Хорька за семь недель. Как этот тип выразился, все это сделано, чтобы пресечь пересуды. В мое отсутствие они обо всем позаботились: все заинтересованные стороны были проинформированы о том, что я за границей по важным делам бизнеса, в котором участвует правительство. И что меня просили не вести никакой переписки. После этого он одолжил мне фунт и пожелал удачного дня.

У Ворот Королевы Анны я выпил чашку чая с печеньем, и это все, что я съел после завтрака. Но я был не столько голоден, сколько совершенно измотан физически. Столько приключений было у меня с тех пор, как я в последний раз шел по этим улицам. Я знал, что мне бы сейчас надо испытывать дикий подъем, кипеть от восторга из-за того, что все таким загадочным и потрясающим образом переменилось. Но на самом деле не переменилось ничего. Серые дома были точно такими, как всегда. Автобусы так же скучно катили вдоль тротуаров. Люди спешили по своим делам. Ветер мел опавшие листья. А я уезжал и вот теперь вернулся. Прошло лето. И я стал на три месяца старше.

Подойдя к дому номер семьдесят четыре, я вытащил свой ключ (чудеса! он уцелел, несмотря на мои многочисленные переодевания…) и открыл дверь. Не знаю, чего я ждал. В любом случае, ничего не произошло.

Прихожая была погружена во мрак, из закутка миссис Нолан слышалось радио. Я постоял немного, прислушиваясь и снова привыкая к знакомым запахам. Встречи с ней мне было не вынести. А потому я тихо прикрыл дверь и поднялся по лестнице.