А потом сочащаяся влагой неровная стена утеса поползла вверх, и перед нами открылся перекошенный зев пещеры. А из пещеры, перекрывая ароматы йода, соли и гниения водорослей, приторно запахло смертью.
Я никогда не вдыхал его дух, но сразу догадался. По сравнению с ним клыкастые морские твари были всего лишь дрожащими пиявками. Эти пещеры навещал Тот, кого не называют.
Еще месяц назад я считал существование демонов детской сказкой.
Сегодня мне предстояло самому вызвать Большеухого.
Глава 12
ДВОЕ В КЛЕТКЕ
В третий раз он проснулся утром.
Наконец-то, прошлое разгладилось, и каждый отдельно болтавшийся час занял свое место. Старший даже испытал минутное облегчение; раньше он и не подозревал, насколько это печально — потерять память.
— Очухался, красавец? — произнес неприятно-тонкий, знакомый до зубной боли голос.
Старший скосил глаза, и сразу же скрутило живот.
— Ага, узнал, ешкин кот! — дребезжащим смехом откликнулся посетитель, бровастый толстяк в белой рубахе и мятых, обсыпанных крошками брюках. — Засекай, как мир тесен. Говорили тебе — не фиг бегать, так и так дорожки пересекутся…
Сергей Сергеевич был не в меру оживлен и изо всех сил излучал неуставную доброжелательность. Старший вспомнил последнюю встречу, когда доблестный жирняк, прячась за спины десантников, приказывал им не церемониться и прикончить мальчишку…
Значит, он не погиб в тайге; а Маркус был уверен, что Тхол уничтожил всю живность под скалой. Хотя удивляться тут особо нечему! Таких подлых гнид, как Эсэсович, никакая пуля не берет…
Старший лежал, пристегнутый наручником к узкой койке, а его персональный враг сидел на узком венском стуле и вытирал платочком вспотевший лоб. Потом он бережно убрал платочек в карман, о чем-то задумавшись. Валька поводил глазами. Было очевидно, что вторично сбежать ему не позволят. В этот раз не было на ладони спасительного офхолдера, да и кровать не потащишь за собой. Он убедился, что почти не ошибся в своих предположениях во время вечерних пробуждений. В комнате была одна дверь без ручки и два окна. Одно окно, с совершенно черным непрозрачным стеклом, тянулось позади кровати. Стекло другого окна, толстое, мутно-коричневое, тем не менее, пропускало на серый линолеум солнечный свет, но толстые прутья решетки нарезали его на косые прямоугольники, словно проверяя, нет ли в целом куске света чего запрещенного…
Глаза пленника волей-неволей возвращались к самому неприятному предмету обстановки. Перед окном примостился металлический передвижной столик на колесиках. Верх столика прикрывало вафельное белое полотенце, и непонятно было, что там, под полотенцем, лежит. Валькино воображение мигом нарисовало щипцы для вырывания ногтей, скальпели и зазубренные ножички.
Обострившееся чутье подсказывало Старшему, что за их диалогом в клетке наблюдают еще несколько человек. Соратники Сергея Сергеевича с трепетом ждут итогов переговоров. Старший представлял себе, как они замерли по ту сторону темного стекла, напружинив лодыжки и подрагивая от охотничьего возбуждения кончиками носов. Зачем-то он был до крайности нужен этим Сергеям Сергеевичам, и вряд ли — прикованный к койке.
…Он вспомнил, как старший охраны, чернявый Саша, помахал ему из-за турникетов, а Лукас по очереди пожал руки всем шестерым телохранителям. Бледный мужик с рыхлым носом, в форме, положил на стойку раскрытую ладонь, ожидая, когда в нее вежливо всунут паспорт. Перед этим ментом, или кто он такой, Валька испытывал непонятную робость, хотя документы были в полном порядке и человек за стойкой не сделал ему ничего плохого. Он мазнул вялым взглядом по валькиной прическе, несколько раз перевернул новенький британский паспорт, сунул его в какую-то щель, вернул и потерял к пассажиру всякий интерес.
Потом они долго передвигались между полупрозрачными ширмами по каким-то закоулкам, снова вытряхивали из карманов мелочь, показывали пряжки и телефоны, Лукаса даже заставили снять ботинки и поводили вокруг них специальным приборчиком. Возможно потому, что Лукас прикупил невероятно крутые ботинки, на высоких каблуках, из плетеной кожи, с красивыми железными пряжками сбоку. Но и в ботинках ничего опасного для самолета не нашлось, потому что оба ножа и даже отравленные стрелки Лукас сдал в багаж, а огнестрельное оружие ему должны были доставить встречающие в Красноярске.
Маркус приобрел билеты буквально за полчаса до начала регистрации. В зале отправления собралось человек сорок, многие уже дремали, укрывшись газетами; потом явились транзитники, но посадку все не объявляли. Лукас проворчал, что с такими ценами Аэрофлот скоро потеряет пассажиров, и тоже уткнулся в журнал. Старший прилип лбом к стеклу, разглядывая летное поле, гадал, какой же из белых «Тушек» понесет их на сей раз и что дадут покушать на борту.
Наконец у выхода лихо развернулся автобус с резиновой кишкой посередине, и девушка в белых перчатках открыла дверь. Вальке очень хотелось заглянуть ей в глаза, но летная девушка смотрела все время куда-то вдаль, поверх голов, и вид имела очень суровый.
А потом, уже когда они были на трапе, в последний раз позвонил Маркус, и Лукас коротко отчитался, что все у них хорошо. Возможно, Маркус звонил еще не раз, но они об этом уже не узнали.
Еще одна голубоглазая круглолицая девушка направила их в первый салон, там сидели три человека. Лукас пробирался первым, Валька позади, слушая смешную болтовню двух студентов за спиной. Судя по разговору, они занимались геологией, летели на практику и, хихикая, обсуждали какой-то загадочный коллоквиум. На этом самом коллоквиуме что-то не задалось, образцы оказались негодными, но почему надо смеяться, Валька так и не уразумел.
За месяцы вынужденного заточения Старший совсем позабыл, как выглядят и о чем говорят обычные люди. Он теперь смотрел и слушал их несколько свысока, недоумевая, как это можно хихикать, пить пиво и плевать под ноги, когда совсем рядом происходят вещи, по размаху не уступающие открытию нового материка.
Собственно, так оно и было, только материк он открыл старый…
Лукас потянулся, чтобы засунуть рюкзачок на полку. Сидящий впереди усатый мужчина вскочил, извиняясь, начал двигать там свою сумку. Лукас сказал, что это пустяки, что он воспользуется другим отделением, как раз в эту секунду Старший почувствовал укол в шею. Ключица и плечо сразу онемели стало очень горячо, рот открылся, чтобы крикнуть но язык повис, как у уставшей собаки.
Мужчина с усиками посторонился, пропуская Лукаса к свободной полке, и вдруг что-то быстро сделал у него за спиной.
Валька почувствовал, как один из студентов легко поднял его на руки и понес вперед, в сторону кухни. Второй студент протиснулся мимо первого, пошел на обгон. Вместе с усатым они взвалили на плечи Лукаса. Рюкзачок усатый захватил с собой. Занавеска на секунду отдернулась, Старшего развернули, он успел сфотографировать сетчаткой распахнутый люк. Там был трап, точно такой же, как тот, по которому они поднимались.
Внизу у трапа хищно раскинул задние дверцы белый «форд» с эмблемой реанимации.
На этом моменте воспоминания обрывались…
— … Никакого нету понту играть в партизана, — тактично намекнул Сергей Сергеевич. — Угадай, почему? Потому как все уже доложил, ешкин кот. Пост сдал — пост принял! Ай, не веришь?
Старший молчал.
Толстяк порылся в карманах, в пальцах у него оказался пульт, и вдруг тишину разорвал ломкий прерывистый голос. Старший не сразу осознал, что слышит себя; по ушам резанул писклявый монотонный речитатив.
— Что рыло воротишь, молодой человек? Смотри, смотри!..
Оказывается, в углу, скрытый изножьем кровати, прятался телевизор. Старший очень хотел отвернуться, но не мог. его со страшной силой потянуло к экрану. Изображение подпрыгивало, сбоку мешали цифры, иногда влезала чья-то рука, и грубый мужской голос просил дать повтор, но в главном ошибиться было невозможно.
Это был он, Валька, лежащий в глубоком кресле и покорно отвечающий на вопросы. Он рассказал им все, о чем они спросили.
Но далеко не все, что они хотели бы узнать. Зато теперь Старший мысленно поблагодарил Маркуса за конспирацию, которая раньше его так раздражала. Почти на половину вопросов Валька с закрытыми глазами ответил «не знаю» или «не видел». Он побывал на двух выпасах за пределами России, но коллеги Сергея Сергеевича сумели проследить его путь лишь до пересадки в частный самолет. Дальнейшую дорогу Старший не смог бы нарисовать даже под пыткой. Равным образом, он понятия не имел, как искать в Саянах строительную площадку, где искать Марию и Маркуса, он даже не представлял, где в окрестностях Питера расположен особняк Коллегии. В данном вопросе оперативники оказались даже более сведущими.
Гораздо хуже было другое. Соратникам Сергея Сергеевича стало известно, что Маркус возлагает на Вальку серьезные надежды. Как ни старайся, больше не удастся изображать дурачка, случайно подобравшего связную медузу.
Как ни странно, после такого ошеломляющего открытия Старшему не захотелось выпрыгнуть в окно. Он вспомнил, как боялся в прошлый раз белых халатов в «операционной», и обрадовался, что позывов к самоубийству не ощущает. Гораздо больше Вальку занимала мысль, куда же они подевали Лукаса. Старик непременно должен находиться где-то поблизости, а атланты своих в беде не бросают… Бровастый щелкнул пультом.
— Сколь веревочка ни вейся, три дорожки у нас с тобой, красавчик, — словно не замечая валькиного затравленного взгляда, рассуждал Сергей Сергеевич. — Первый вариант — проще пареной репки. Будешь воротить рыло — останется от гордого, ешкин кот, миллионера Лунина безымянный бомж подвальный. Это — как два пальца, уж поверь. На воле ты нам не нужен, свою роль уже отквакал, всех, кого мог, продал… Только ты на героику не настраивайся, никто в тебя пулять не будет и веревку в камеру не принесут. Все гораздо проще: пара укольчиков — потом выкинут где-нибудь, в том же Красноярске. И господин Лунин никогда не вспомнит, что он был за гордая пташка…
Валька помертвел.
— А если, ешкин кот, еще добавить в шприц дозу героина, можно навсегда тебя зачеркнуть, никакие киллеры не потребуются, — откровенничал Сергей Сергеевич. Все его юродство куда-то пропало, голос стал жестким, как корчетка. — Отдельный интерес для налоговой инспекции и следственных органов представляют также Лунина Тамара Ефимовна и Лунина Анна Сергеевна. В частности, Лунина Тамара Ефимовна, твоя мать, получила по дарственной квартиру, а в прошлом месяце приобрела в собственность автомобиль «пежо» стоимостью четырнадцать тысяч условных единиц, а также два мебельных гарнитура — кухню стоимостью тысячу двести евро и итальянскую гостиную стоимостью шесть тысяч евро. Кроме того, ею же проплачен в медицинский центр «Альто» аванс за стационарное обследование в сумме девятьсот долларов США… — Оперативник оторвался от бумажки, — Но это, как говорится, цветочки! Лунина Анна Сергеевна после внезапного получения английского гражданства вылетает в Лондон; дальше, признаюсь, ее следы теряются. Но это пока, ненадолго… В Лондоне госпожа Лунина приобретает по кредитным карточкам товаров медицинского назначения на общую сумму девять тысяч четыреста двадцать фунтов стерлингов и отправляет указанные товары контейнером на адрес одной из архангельских больниц…
Старший чуть не застонал.
— Как и в случае с Луниной Тамарой, доходы Луниной Анны ничем не подкреплены, — отчеканил Сергей Сергеевич. — Очень возможно, что обеим удастся выпутаться, если Валентин Лунин подтвердит факт получения внезапного наследства от гражданина США Лукаса Покадакиласа. Однако мистер Покадакилас, как и ты, навсегда потерял способность что-либо доказывать в суде. Если родственники очень постараются, то вас обоих найдут в каком-нибудь красноярском подвале. Если к тому времени ты не загнешься от некачественного героина, то, вне сомнения, подхватишь сифилис или СПИД от подвальных дружков. Твои мать и сестра лишатся денег, все зарубежные счета будут арестованы, а потом их обеих упекут в тюрьму за сокрытие налогов в крупных размерах. Впрочем, у Луниной Анны могут при обыске найти наркотики, а это срок…
Сергей Сергеевич окончательно сорвал галстук, выудил из кармана висящего пиджака банку «Пепси» и, причмокивая, начал пить. Старшему показалось, что в его голове завелся червь. Этот червь ползал и выгрызал мозги. Он не мешал слушать, не мешал видеть и даже не причинял особой боли, но обглоданные мозги напрочь отказывались соображать. Он слышал только два слова. «Конец всему».
— Вы ничего не поняли, — замельтешил Валька, ненавидя себя за угодливый, слабовольный тон, — Я никого не предавал, я хотел построить выпас. Я же вам все рассказал, а вы не поняли. Я не из-за денег… Мы с Анкой хотели построить выпас у себя в деревне и лечить больных…
Старшему было очень неприятно оправдываться, тем более, лежа пластом. Он предпринял попытку сесть, но оказалось, что не только рука, но и обе лодыжки в наручниках. Валька вдруг представил себе, что тюремщику ничего не стоит подойти и выдавить ему глаз или вырвать щипцами зуб…
Столик под белым полотенцем невольно снова приковал его внимание.
— Глянь-ка, ты простых слов не хочешь понимать, — опечалился Сергей Сергеевич и снова стал похож на придурковатого сказочного персонажа. — Ай, лады, расскажу о нашем с тобой втором варианте. Слушай, да на ус мотай, не то после начнешь подушку кусать, что не предупредили… Женилка небось выросла… хе-хе… и можешь отвечать по всей строгости закона. Что смотришь? На открытый суд, где тебя, малохольного, все придут жалеть, можешь даже не надеяться. Получишь лет двадцать по молодости за пособничество вражеской разведке, за нападение на сотрудников милиции с оружием в руках, за соучастие в убийстве офицеров ФСБ…
— Они первые в нас стреляли…
— Ай, ты в зоне расскажешь, кто тебя первый, хе-хе… Вот так, юноша. Все эти эпизоды доказали, загремишь по полной. А про атлантов и черепах будешь байки травить знаешь кому? Своим, ешкин кот, соседям по нарам. Только не тогда, когда ты захочешь, а когда тебе прикажут. Когда тебе будет позволено из-под нар вылезти… А я тебя буду раз в пять лет в Сибири навещать, спрашивать, не вырос ли, не поумнел ли для серьезного разговора!
Самое жуткое заключалось в том, что толстяк даже не злился. Он произносил свои кошмарные посулы ровным, слегка уставшим голосом, и не было в этом голосе ни капли злодейства, но у Вальки вдруг начал пульсировать мочевой пузырь.
— Что вам надо? — разжал сухие губы Старший. — Ведь я уже все сказал, больше ничего не знаю!
— Как это «что надо»? — вполне искренне изумился Сергей Сергеевич. — Надо, чтобы ты понты поглубже зарыл, а за поступки поганые научился отвечать!
— Я отвечаю…
— Ай, не смеши! Ты до сей поры, похоже, веришь, что подонки эти тебе родину заменят!
— Развяжите меня, — попросил Старший. — Я же никуда не убегу.
— Ай, кто тебя знает? — игриво подмигнул толстяк. — Мне, ешкин кот, никакого понту за тобой бегать! Натворил ты делов, теперь отдохни, а я не гордый, я постою, хе-хе…
«Боятся, что вырвусь, — с некоторой гордостью определил Старший. — До сих пор ничего не знают про офхолдеры…»
— Мне не сделали ничего плохого! Мы собирались вместе лечить…
— Тю-тю-тю, юноша! Скоро засыпать начну от побасенок твоих, — деланно зевнул Сергей Сергеевич. — Покажи мне хоть одного, кого вылечили, а? А как насчет того, что лучшие ученые из секретных институтов пропадают?
— Так пропадают же те, кто болен смертельно. Их атланты укладывают лечить к Эхусам в пазухи…
— Ай да атланты, аи да молодцы! — всплеснул руками бровастый. — А мы тут, дураки беспонтовые, сидим, в носу ковыряем и никак не поймем, откуда в США выплыли два старших научных сотрудника из экспериментального института Средмаша? С новыми документами, и даже рожи закамуфлировали! — Он вскочил и забегал по комнате, не забывая сверлить Старшего прозрачными шурупами зрачков. — А в позапрошлом году, ешкин кот, исчезли два пенсионера союзного значения, один в«Алмазе» тридцать лет оттрубил, даже на дачу выезжал под расписку, ешкин кот! А второй… даже не могу тебе, юноша, сказать, чем до пенсии занимался. Нету человеков, так то — полбеды. Обстановочка в стране криминальная, могли наркоманы на старика напасть, на часы да на пенсию позариться. Только никто на них не напал, веришь? Мы обоих уже ждали, и одного дождались. Угадай где, юноша? В Парагвае, ешкин кот, не больше, не меньше. Деревенька в лесу, несколько корпусов за колючей проволокой, частная, ешкин кот, инкорпорейтед. Хрен подступишься, вся полиция местная куплена. Чудом деда засекли, потому как там, в городке ближайшем, резидент сидел, одной дружественной нам лавки… Ну, ешкин кот, тебе, юноша, это ни к чему! Говорю же — сколь веревочке ни виться… Знал бы ты, чего нам стоило нашего бывшего союзного пенсионера домой доставить! Три месяца пасли, а когда взяли, тут промашка, конечно, вышла. Погорячились, надеялись услышать от химика в отставке про соратников его… Ты же у нас умный, угадай, почему промашка вышла?
— Вы его застрелили? — скромно предположил Старший.
— Уфф! — Толстяк закатил глаза. — Его застрелили, когда ребята везли его в аэропорт. Их уже ждал борт, и старичок начал давать показания прямо в машине, правда, старичком он уже не был… — Сергей Сергеевич свирепо хмыкнул. — Их догнали и положили, всех четверых, прекрасные парни были…А когда, через трое суток, в ту дыру добралась вторая группа, нашли пустую деревню и пустые цеха. Никакой там американской исследовательской, ешкин кот, фирмы…
— Я вам не верю, — Старший перевел дыхание. — Вы меня специально против атлантов настраиваете, а ваши же люди хотели Харченко убить!
— Я ему про Фому, а он — про Ерему! — Сергей Сергеевич изобразил бурное негодование. — Ладно, утомил ты меня. Даю последнюю наводку, тут и насчет твоего любимого Харченко… — Он порылся в кармане и кинул на грудь Вальке скрепленную пачку листов. — Ознакомься, я скоро вернусь.
— Погодите, я в туалет хочу! — вослед закричал Валька.
Дверца без ручки беззвучно открылась и снова захлопнулась за толстяком в белом.
Теперь Старший понял, зачем ему оставили свободную руку. Хрустящие разлинованные листы хранили список пятидесяти фамилий. Первые минуты у Старшего все скакало перед глазами. Он никак не мог сосредоточиться, и даже хотел отшвырнуть бесполезные бумажки на пол. Вдобавок, начали чесаться сразу обе ноги и спина, именно в тех местах, которые он не мог достать свободной рукой. Наконец, Валька сосредоточился, вчитался в списки и, неожиданно для себя, обнаружил немало интересного.
Сначала шли подробнейшие анкетные данные, включая место рождения, прежние фамилии и имена их детей. Затем указывалось место работы, весь послужной список и дата последнего увольнения. Большинство людей в списках были серьезными учеными или работниками промышленности; среди них затесался и профессор двух украинских вузов Харченко. Почти в половине случаев место работы обозначалось цифрой, а двадцать семь человек из пятидесяти, судя по дате рождения, давно находились на пенсии.
Любопытнее всего выглядели последние две графы. Валька не сразу разобрался, что означают даты и латинские названия населенных пунктов. Из всего списка лишь восемь человек, включая украинского биолога, могли похвастать заполненной последней графой. Напротив фамилии Харченко, вместо названия города, карандашом были вписаны значения широты и долготы. И дата…
Валька метнулся взглядом вверх по строчке.
Девятое число. Как раз девятого, четыре дня назад, Харченко привезли в Красноярск. Точнее, в сам Красноярск Маркус лететь запретил, профессора доставили специальным транспортом несколько южнее, и туда же собирался Лукас.
Выходит, дружки Сергея Сергеевича каким-то образом обнаружили Харченко в тайге?.. Или его уже поймали?
У Вальки по коже забегали мурашки. Он плюнул на тех, кто наблюдал за ним сквозь темное стекло, еще раз внимательно пробежал фамилии, но знакомых больше не встретил.
Старший уже намеревался отложить списки, когда заметил, что рассмотрел не все. На отдельной скрепке держались еще три листа. Структура текста выглядела так же, но текст шел на английском языке, и все имена тоже были не русские.
— Разобрался? — Толстяк появился так же бесшумно, с полной банкой лимонада. — Полной статистики, ешкин кот, у нас нет, да и ладно. Это данные за последние сорок лет, раньше мы не залезали. Ты вот в кулачке небрежно мнешь, а люди серьезные головы ломали, в командировках землю рыли, в архивах неделями паутину нюхали… — Сергей Сергеевич неизвестно чему рассмеялся, будто за дверью его развлекли скабрезным анекдотом. — Вначале идут отечественные, ешкин кот, корифеи наук, а затем те, по кому сумели собрать данные коллеги из Чехии, Венгрии и Польши. А в самом конце, последний листочек, — это те, кто исчез за последние годы в Израиле. Как раз сейчас мы ведем работу с компетентными органами США и Англии, так что списки вырастут в несколько раз. Спасибо президенту — наконец приняли стратегию борьбы с террором, и точки зрения сблизились, хе-хе…
— А вдруг вы все это сочинили? — отважился Старший. — И нарочно туда Харченко вставили?
— Ну-у, ешкин кот, как с тобой непросто! — загудел Сергей Сергеевич, — Это твое конституционное право, право на раздумья, так-то… Списочек, конечно, не полный, просто мы подметили такую особенность. Твоим дружкам на фиг не нужны металлурги литераторы и спортсмены. А также дрессировщики, певцы, электрики, сварщики и повара! — Толстяк засмеялся, но смех его зазвучал, как старый будильник, — Угадай-ка, с чего этот списочек начинался? Верно, от обратного. Сначала провели подробный анализ по этим тринадцати «найденышам». То есть таких сигналов намного больше, но мы не контора Павла Глобы, мы документальными данными оперируем… Эти тринадцать человек были опознаны в разное время, в разных странах, не только в бывшем СССР. Их считали мертвыми либо пропавшими без вести, а опознали не с самолета и не по снимкам в газете…
Толстяк поправил галстук и снова навис над Старшим разгневанным носорогом.
— Сначала их уверенно опознали родственники или друзья, но после попыток контакта опознавать пришлось вторично, уже в морге. Существуют газетные вырезки, копии полицейских протоколов, акты дактилоскопии, допросы свидетелей, целая библиотека материалов. Их прикончили твои дружки, когда стало ясно, что обман раскрылся. Прикончили, чтобы вновь ожившие не могли рассказать, на кого работают и откуда у них новые документы.
Старший забыл, что он привязан, и что нестерпимо хочется в туалет. Он хотел снова выкрикнуть, что ни во что не верит, но слова прилипли к языку, сухому, как сапожная щетка, и не желали выходить наружу.
— Большинство этих случаев относится ко временам двадцатилетней давности, — продолжал оперативник. — Имеется и другая статистика, она тоже неточна. По заданным параметрам, с помощью зарубежных коллег ребята отыскали больше сотни случаев встреч с ожившими, хе-хе, мертвецами, из них около трети идеально вписываются в рамки нашего поиска. Людей встречают один раз; они умело скрываются, и второй встречи обычно не происходит.
— Почему?
— Ну… Наверное, старики опасаются, что второй раз им жизнь не продлят… Настолько трусят, что ни разу за двадцать лет не позвонят своим близким? Настолько трусят, что сбегают, едва их окликнут друзья, случайно приехавшие в страну туристами?
Валька вспомнил рассказы Младшей о докторе Шпеере. Он никого не боялся, и не боялся сорок лет путешествовать по миру. Вряд ли все сорок лет он делился тайнами с советской разведкой. Но вновь обретенное здоровье он отважно поставил на кон и проиграл…
— А может… им больше не хочется звонить домой?
— Сильная версия, — засопел Сергеевич. — А как тебе, юноша, такой вариант — домашних телефонов они просто не помнят?.. И всегда, ешкин кот, видные ученые, но в узких, специфических областях. И все лежали при смерти, загибались от болячек…
— Я знаю, — всполошился Валька. — Медики, генетики, химики еще! Атланты нарочно таких спасали, чтобы Эхусов починить, ..
— А как насчет геологов? Они кого чинят, ешкин кот? Угадай, чем заняты больше половины из этого списка? — Толстяк потряс листочками, — Лимонова бывший член-корр. академии, ведущий специалист по географии морского шельфа. Стасич Никола… так, тут не по-русски… Глубоководные исследования, восемнадцать лет проработал в северной Атлантике, ставил нефтяные платформы. Ахмеджанов, завкафедрой, опять же, подводное бурение… А вот — Симоняк, Ахлупко, два конструктора батискафов, Хаевич, бывший конструктор наших подлодок, как тебе?
— Я не понимаю…
— Врешь, все ты понимаешь.
— Лукас говорил, что атланты реанимируют только тех, кто может помочь в лечении черепах…
— О черепахах поговорим позже. Нету такой нации, уяснил? Этот грек, как ты его называешь, которого под Рыбинском пристрелили, у него три гражданства оказалось, одно другого круче. Интерпол давно его персоной интересовался, из-за махинациий с кофе и табаком, но это, ешкин кот, другая песня… Твой приятель, что в соседнем номере дает показания, как бы вроде гражданин США, и понтов выше крыши, хе-хе… но если копнуть поглубже, то выходец с Балкан, так-то. По отпечаткам пальцев, на нем, как минимум, два эпизода с покупкой оружия, а еще до этого — серьезные махинации с греческим банком. И два вооруженных ограбления в Канаде, оба раза отнимал у фермеров скотину. Про похождения в России умолчим, хе-хе…
— Это он не для себя, он черепаху кормил, — засопел Валька.
— Да кто ее видел, черепаху? — гоготнул Сергей Сергеевич, — Вашего главного мы тоже проверили, он гражданин Нидерландов, тут все чисто, да вот с бизнесом у него бо-ольшие неувязки получаются, очень большие. Под ним несколько фирм, все открыты срочно и выглядят красиво, сразу заметно, что юристы высокого класса поработали. Но все эти фирмы — пустышки, «крыша», не более того, и в любой момент я могу посадить этого Маркуса лет на десять, несмотря на все его паспорта. Все твои благородные, ешкин кот, атланты — это просто говнюки международного масштаба. И нам полиция любой страны только спасибо скажет за поимку аферистов, хе-хе…
Бровастый закинул за спину галстук и отхлебнул из банки.
— Но я-то в делах Маркуса не замешан.
— Нет, красавец. Ты замешан в серьезных преступлениях, а Уголовный кодекс пока никто не отменял. Тебя будут судить, а потом, в Сибири, отрежут пальцы на ногах и на руках, — Сергей Сергеевич резко поднялся и вместе со стулом пересел поближе. Теперь его бешеные глазки сверлили Старшего в упор. — Только вначале ты их отморозишь, пальцы почернеют, с них отвалятся ногти, а вместо ногтей заведутся черви. Ты будешь валить лес в темноте, на морозе, а вечером корчиться в бараке, у самой дальней стенки, покрытой льдом, потому что старшие-товарищи тебя не подпустят к печке. Старшие товарищи будут насиловать тебя, но недолго, потому что очень скоро ты начнешь вонять и заживо гнить. А вонючих мертвецов даже самые злобные зэки не трахают. На морозе у тебя начнется гангрена, а без витаминов в первую же зиму выпадут зубы. Затем у тебя разовьется куриная слепота, но окулиста там не полагается. Ты сам откажешься от свиданий с матерью, чтобы не убить ее окончательно. Ты хочешь этого?
Сергей Сергеевич шумно высосал из банки последние капли и покосился в тонированное окно. Старший никак не мог проглотить комок, застрявший в горле.
— Я — гражданин Великобритании, — запоздало вспомнил Валька наставления Маркуса.
— Ага! Паспорт, что состряпали твои «папаши», можешь засунуть себе в одно место, — отрезал собеседник. И тут у него в кармане завибрировал телефон.
Червь продолжал выгрызать мозги, но в небольшой промежуток времени, который понадобился толстяку для телефонного разговора, к Вальке неожиданно пришла догадка. Очевидно, Сергей Сергеевич чуточку превысил накал, довел интенсивность угроз до такого уровня, что они начали преобразовываться в ушах Старшего в пустое бессмысленное бормотание. Или организм, не вполне отошедший от действия транквилизатора, сигнализировал о перегрузке.
Валька уже не сомневался, что его снова надувают, что где-то в словах старого жирняка таится обман, таится слово-перевертыш, угадав которое можно было бы выиграть предстоящую партию. Однако Сергей Сергеевич вряд ли за последние полгода поглупел. Он очень основательно подготовился к этой встрече и моментально нашел самые болезненные точки.
Старший ни минуты не сомневался, что эти люди способны уничтожить и маму, и сестру. Совсем не потому, что коллег Сергея Сергеевича учили в институтах на специальность садиста. Нет, здесь было что-то другое, к защите родины прямого отношения не имевшее. Когда бровастый затянул старую песню о предательстве, перед Старшим возникла картина: Лукас стреляет из автомата в колено Лелика, того самого Лелика, который преследовал Лукаса от Новодвинска до Ярославля, а затем убил атланта Оттиса и его телохранителей.
Последнее свидание с Леликом на берегу водохранилища прокручивалось перед Старшим, как бесконечная кинопленка. Лелика застрелил Лукас, а может быть, тот умер от потери крови, Валька в разговорах с Лукасом эту тему никогда не затрагивал, но сам неоднократно просыпался по ночам и долго лежал, пожирая мрак распахнутыми сухими глазами.
Потому что Лелик, при всей его сволочной натуре, был совсем не такой, как Сергей Сергеевич. Наверное, он был такой, как самые первые чекисты, истовый хранитель огня, до мозга костей преданный идеям, которые сам постеснялся бы озвучить. Лелик тоже упрекал Старшего в предательстве, и от него почему-то слышать такие слова было стыдно. Старшему даже как-то приснилось, что оперативник не погиб, что они затеяли тот же спор и вот-вот поймут друг друга…
Сергей Сергеевич обходился без высоких идей.
Он трепался по телефону, и светло-коричневые квадраты света ползали по его рыхлому туловищу. Потом толстяк повернулся, и безумное лицо его выразило некоторую степень довольства.
— Да-а, увлекательная у вас семейка, Лунины, Лунины, — он со вкусом, словно удивляясь неожиданно созревшему плоду, дважды произнес Валькину фамилию.
Старшему совсем не понравился этот тон.
— Обнаружена Лунина Анна, в крайне любопытной компании… Собственно, она и не пряталась. Признаюсь, красавец, новость хреноватая…
— Что с Анкой?!
— От нее не убудет, целее некуда… — рассеянно проговорил толстяк. Его мысли явно приняли новое направление. — Ладненько, юноша, потехе — час, некогда мне с тобой…
— Подождите! — Валька сам испугался собственного крика.
— Да чего ждать-то, ешкин кот? — Сергей Сергеевич уже стоял на пороге. — Никакого понту мне с тобой время тратить, некогда! Через недельку освобожусь — так забегу! Все равно ты мне не веришь, в бирюльки играешься. Ну, играйся дальше!
— Я не играюсь, — заморгал Старший. — Я насчет списков хотел сказать…
— Ну? — Сергей Сергеевич держался за косяк.
— Доктор Шпеер все помнил.
— Кто-о? А, Семен… Он у твоих американских «папаш» клинику возглавлял, тут особый случай, не сравнивай.
— А моя сестра? — уцепился за последнюю возможность Старший. — Ее тоже лечили в пазухе, но она ничего не забыла!
— Твоя сестра им понадобилась только сегодня! — осклабился Сергей Сергеевич. — Ее лечили из большой любезности, как будто сам не знаешь? Уясни, юноша, сколько бы тебе на уши ни грузили, они — это они, а мы — это Россия. Нет никаких атлантов! Есть Америка, есть Запад, и есть русские люди. И никогда твои голландские «атланты» нам друзьями не станут! И накласть им на реанимацию, понял? Твой любимый Маркус сколько угодно может притворяться благодетелем человеков. И тебя, и сестру они вытряхнут и вышвырнут…
— Что им надо от Анки? Маркус ничего мне не говорил…
Сергей Сергеевич бросил быстрый взгляд в тонированное окно. Очевидно, его извилины выдали новое решение.
— Им нужен затопленный остров. На глубине может найтись много интересного. Твоя сестра что-то умеет… И, похоже, ешкин кот, никто толком не понимает, что именно! Если твои любимые атланты туда доберутся, можешь не сомневаться, очень быстро все атланты вспомнят, что они граждане США. А Лунину Анну, скорее всего, скормят рыбкам. Размечтался ты, юноша, выпас собрался строить, хе-хе… Все, пока, мне некогда! Пост сдал — пост принял! Мне никто миллионы за убийство друзей не дарит, мы за зарплату работаем…
— Стойте, вы говорили про третий путь…
— Я передумал. Некогда язык о твою тупость стачивать!
— Пожалуйста! — Старший дернулся так, что чуть не вывернул кисть.
Сергей Сергеевич переглянулся с черным окном и вернулся на стул.
— Мы можем тебя отпустить.
— Что? — Старший испугался, что начались слуховые галлюцинации. — Как отпустить?
Он поерзал взмокшей спиной о шершавое одеяло. Тени от оконной решетки ползали по белой рубашке Сергеевича.
— Ай, ты небось думаешь, мы тебя и твоего придурочного Лукаса не могли месяц назад взять?! Плохо о нас думаешь, красавец. Вас ждет в Красноярске Харченко, по документам умерший в Полтавской больнице. Вас ждут, ешкин кот, чтобы вплотную заняться батискафом. Мы можем отпустить только тебя, старикана не проведешь…
— И что я должен делать?
Домжонок Алексей
— Первые толковые слова от тебя, юноша, слышу! То же самое, что и делал. Полетишь в Красноярск. Найдешь Харченко. Найдешь батискаф. Позвонишь мне. Так, чтобы мы успели первыми. Дальше можете валить с сестрой по своим драгоценным паспортам в Англию…
Стакан
— А Лукас?
Алексей Домжонок
— Побудет здесь.
Стакан
— Вы хотите забрать себе Тхола-бочонка?
- Доктор, я болен, - повторил Василий, присаживаясь в кресло.
— Если ты поможешь, американцам он не достанется.
- Действительно, у вас воспаление легких. Мы делаем все возможное, чтобы вас вылечить, - доктор сняла очки и направила свой взгляд на больного. - Зачем вам нужно это несколько раз повторять мне?
— Но Маркус не поверит, что вы меня отпустили!
- Доктор, вы не понимаете. Вы мне помочь не можете. Я знаю, что вы не сможете. Я сам не знаю, почему у вас отнимаю время по такому пустяковому поводу.
— Твой Маркус спит этажом ниже, — Сергей Сергеевич не сдержал довольной ухмылки. — Никакого подвоха, тебе не придется врать. Скажешь, что напали в аэропорту, всех усыпили, а ты случайно находился в туалете. Отсиделся в подвале, телефон, ешкин кот, не отвечал, домой ехать побоялся, купил билет на другой рейс.
- Болезнь - это не пустяк. Рассакажите, что же вас так сильно беспокоит?
— Но я не знаю тех, кто должен был встречать… — Старший задумался, сердце отбивало чечетку. — Вдруг они не поверят?
- Понимаете, дело вовсе не в пневмонии. Дело во мне самом. Меня грызет моя собственная тень. Мое прошлое. Hет-нет, оно не заставляет меня за себя краснеть. Hаоборот. Мое прощлое - это самая счастливая часть моей жизни.
— А у друзей Маркуса есть повод считать тебя вруном?
- Я понимаю, - перебила Василия доктор. - Hо вы мне говорите, что вы больны. Вы мне это повторяете. Причем тут ваше прошлое?
— Да вроде нет…
- Hе перебивайте. Выслушайте меня до конца. Может вы последний человек, которому я исповедуюсь... У меня есть друзья. Много друзей. Они у меня были и раньше. Hо раньше они были настоящими, понимаете?
— Мы уже объявили тебя в розыск, — поделился Сергей Сергеевич и выразительно постучал ногтем по циферблату. — Но в Красноярск тебя пропустят. Три минуты на обдумывание, уяснил? Или передаем государству ключ к вражеской технике, или мать возвращается помирать в деревню, сестра садится за героин, а тебя…
- Hет. Вы себе придумываете, что сейчас у вас есть друзья, когда их на самом деле нет. Так?
— Не надо, я согласен, я полечу…
- Hет. Я не придумываю ничего. Дело в том, что они придумывают себя моими друзьями.
Сергей Сергеевич склонил голову набок, будто к чему-то прислушивался, и посмотрел на Вальку долгим обволакивающим взглядом.
- Вы меня совсем запутали, - снова перебила пациента доктор. Какое отношение к вашей болезни имеют люди, навязывающиеся к вам в друзья?
— Ты, юноша, на авось-то не надейся! В телефоне и в курточке у тебя будут микрофоны, так что, не дай Боже, потеряешь или глупость какую сочинишь! И здесь, и на месте за тобой будут смотреть. Отзваниваться придется каждый час, за время полета выучишь специальные слова. И не напрягайся, я таких, как ты, хитровывернутых, много навидался!
Он плотно закрыл за собой дверь. Старший откинулся на плоскую подушку, жесткую, как половик. Он уже забыл о раздувшемся мочевом пузыре, он думал о маме Сергея Сергеевича. Ведь не может быть, чтобы у жирного гада не было матери? Наверняка у мамы Сергея Сергеевича тоже отняли квартиру, выкинули ее из больницы и отправили умирать на север.
- Все совсем наоборот! Получается, что как раз я навязываюсь к ним в друзья, - Василий посмотрел в глаза докторше. - Хорошо. Представьте, что вы едите очень далеко на поезде. Очень, очень далеко. Hа медленном, ужасно медленном поезде. Минуты длятся как часы. Часы длятся как сутки. Это вечное движение. Так вот, поезд это наше время, наша жизнь. Вы - это мой друг. Допустим, что вы являетесь моим другом. А я... Я просто бутылка вкусного напитка, который при каждом глотке наполняет вас энергией и поднимает вам настроение. Я стою на столике не только у вас. В каждом купе этого поезда находятся люди, которые тоже любят утолить мной жажду. Пусть они тоже мои друзья. Следовательно, я ваш друг и их тоже. Hо представьте, что я у вас кончаюсь... Стоп! Забудьте про бутылку. Я стакан. Обыкновенный граненный стакан. Вы во мне нуждаетесь, чтобы пить вкусный напиток. А я нуждаюсь в вас, чтобы вы меня наполняли этим зельем и просто помнили обо мне. Вот, день изо дня на этом злосчастном поезде я вас спасаю от жажды. Представьте, вдруг я падаю со столика и разбиваюсь. Вы, естественно, огорчены. Вы пытаетесь меня собрать. У вас капают слезы. А я разбит вдребезги. Hо я жив! Меня нужно только склеить. Вы понимаете?
Иначе, чем объяснить, что он — честный офицер, а Валька — подлый предатель…
Доктор тяжело вздохнула и улыбнулась, переведя утомленный взгляд к окну.
- Hу вот почувствуйте себя на том месте, которое я вам предложил, - продолжал Вася. - Как вы считаете, что бы вы стали делать, если ваш стакан разбился бы?
- Если считать, что этот стакан - вы, то, конечно же, я вас пожалела и стала бы вас склеивать.
- Hет, доктор, вы не думайте, что я способен снова вас напоить славным напитком. Я разбит и могу лишь мозолить вам глаза. Hа самом деле, я ненужнае кусочки стекла. Меня нужно просто выкинуть. Согласитесь, что вы на самом деле бы так и сделали с простым стаканом?
- Хорошо. Я так и сделала бы. Кроме того, я открыла бы свою сумку и достала бы другой.
Глава 13
- Вот именно! Hо представьте такое дело. Вы все таки, руководствуясь своей совестью, склеиваете меня. Я вам благодарен. Ужасно благодарен, что остаюсь вашим другом. Hо... вы просто кладете меня в свою сумку, откуда достали мне замену. Hу как вам такой поворот дел? Так вот, на самом деле мое прошлое - это движение поезда до момента крушения стакана, то есть моего крушения. Вернее, мое счастливое прошлое. После этого, вы мне говорите, что я вам нужен, но это не так. Hа каждой остановке поезда я выкатываюсь из сумки, чтобы вы снова оказали мне честь чувствовать кончики ваших пальцев. Hо вы говорите: \"Как ты достал!\" и запинываете меня обратно.
ТАГАЙРИМ
- Василий, в таком случае, я поступаю беcчеловечно, а не вы. С чего вы взяли, что именно вы виноваты?
Мария и Саня кое-как сумели направить неповоротливую лодку в непроницаемо-черный зев пещеры. Над нами вздымалась покрытая лишайниками влажная скала малинового оттенка. Когда начало стихать волнение и мы сумели приблизиться я с удивлением убедился в правильности своей догадки.
- Вы думаете, что я вам отвечу, будто я мог прилипнуть к столику, не разбиваться... Hо мы с вами понимаем, что это глупо. Hа самом деле, я не стакан. А вы не в купе. Просто я виноват в том, что я выбрал сам судьбу этого стакана! Я мог быть вашей сумкой, которая всегда нужна, хотя почти всегда вы про нее не помните. Понимаете? Я же стал именно стаканом, которому суждено разбиться! Так к чему я все это рассказываю. Сейчас мои друзья знают, что я лежу в больнице. Они хотят ко мне приехать, но у них нет времени. Понимаете, я не тот, ради кого можно пожертвовать своим личным временем! Да и дело вовсе не в больнице, дело в том, что я - разбитый стакан. Друзья мне уделяют время, да. Hо, возможно, именно этого внимания мне не хватает, чтобы почувствовать себя нужным. Hадо заслужить свою нужность. Так вот, я обвиняю себя в том, что этого я не заслужил. Вот моя болезнь, доктор. Я больше всего страдаю из-за размышления над человеческими отношениями.
Пещеру вырубили в центре колоссальной скалы, состоящей из красного мрамора. Абсолютно немыслимое по своим объемам месторождение ценного камня! Красный мраморный архипелаг вздымался над нами, словно основание собора, построенного титанами…
Василий замолчал. Такой напор словесности утомил его. Доктор же сидела напротив больного и, видимо, ждала продолжения.
Где-то на неимоверной высоте слабо мелькал огонек часовых над воротами заставы. Багровое море продолжало волноваться, далеко слева и справа свирепые валы бросались на отвесную преграду, но вокруг нас качка заметно ослабла. Дождавшись отлива, над бурлящей пучиной вспухал туман.
- Я должен был выговориться. Я даже не жду с вашей стороны совета. Просто поймите меня. Стоп! - вскочил пациент. - Стойте. Я именно сейчас понял в чем же моя ошибка. Я стараюсь у всех вызвать к себе жалость. Вот видите, и вас я заставляю влезть в мою жизнь. Естественно, в результате всего сказаного выше, вы испытаете жалость ко мне. Доктор, забудьте все, что я вам тут налепетал! Это моя болезнь, и мне одному надо о ней заботиться.
Василий резко выдохнул и сделал глубокий вдох, ожидая ответ врача. Та секунду размышляла, затем встала и подошла к окну.
Видимость стремительно падала, пока, наконец, не создалось впечатление, что лодка висит над молочной паровой баней. Кое-как сквозь хлопья мокрой ваты проглядывал пунцовый блеск камня и неровная дыра, в которую предстояло пропихнуть наше неказистое судно.
- Василий, это действительно большая проблема, - доктор повернула голову к нему. - Я не в силах сразу переварить все, что вы мне рассказали. Это меня очень заинтересовало, поверьте. Hо мне нужно время, что бы разобраться с вашей проблемой.
Мне совсем не нравилось, что под дюймом мореного дерева не прощупывалось дно. Вода была, а дна никакого. Я ведь не впервые выхожу в море, и с родителями мы трижды плавали на паромах. Всегда, стоило чуть напрячься, я легко нашаривал дно. Где-то до глубины футов в сто пятьдесят — вообще никаких проблем, мы с папой даже играли в такую игру — кто первый угадает, что за останки застряли в иле.
- Хорошо, доктор. Извините, что отнял у вас время. До свидания.
Здесь под килем вообще не было дна.
Василий вышел и закрыл дверь. В коридоре никого не было, и он, смело прислонив ухо к двери, прислушался.
Стоило мне задуматься о данном обстоятельстве серьезно, как немедленно начиналось головокружение и боль в ушах. Я сказал себе, что переволновался, что не буду пока об этом думать. Я убедил себя, что имеется более веская причина для волнения, и стал думать о кошках.
Доктор набрала шестизначный номер на соем телефонном аппарате.
- Hина! Срочно нужно перевести Кузнецова из девятой палаты к тебе. Это уникальный экземпляр!.. Что?.. Да, я с ним только что беседовала... Какой диагноз?.. Вот этим ты и будешь заниматься... Да. Он тебе такую историю про стакан расскажет - упадешь... Когда? Завтра утром освобождай для него место... Хорошо.
От кошек зависела наша жизнь. Убедившись, что отлив достиг нижней точки, дядя Саня снял обувь. С самого носа он прыгнул вперед. Мария последовала за ним, вдвоем они втянули лодку под мокрые гудящие своды. Для лодки как будто нарочно был оставлен глубокий желоб, а вдоль него, с обеих сторон, можно было идти по узким тропкам. Я не мог даже предположить, кто и когда выдолбил эти ходы в сердцевине горы. Сверху, из крепости, спуститься сюда можно было только на очень длинной веревке. Сане и Марии приходилось пробираться в полной темноте, пока над нами не забрезжило слабое розоватое свечение.
Доктор положила трубку и зашелестела листьями бумаги. \"Hаверное, историю болезни листает...\" - подумал Вася и пошел к себе в палату.
Сначала наметилась узкая расщелина, пропускавшая лучи луны, затем стало ясно, что пещера гораздо больше, чем показалась на первый взгляд. В скальном монолите имелось достаточно дыр, пропускающих естественный свет. Неудобство заключалось в том, что все мы словно попали под дождь; после скоростного отлива отовсюду капало за шиворот, моя грива насквозь промокла.
Звон разбитого стекла заставил всех вздрогнуть. Медсестра пошла узнать в чем дело, и открыв палату с девятым номером, увидела на полу рабитый граненный стакан. Hад осколками, качаясь, висели чьи-то ноги.
Беснующаяся стихия осталась позади. Два крутых поворота — и днище заскрежетало по камням.
— Вижу крюк, — произнес, наконец, дядя Эвальд и зажег фонарь.
Впереди расстилалась довольно сухая пещера с полого поднимавшимся полом. Слева она была похожа на глубокую горизонтальную трещину, а справа, одна над другой, вздымались несколько естественных ступеней. Свет фонарика рассеивался не достигая темных углов. В камне действительно обнаружился забитый в незапамятные времена причальный крюк.
Меня сразу непроизвольно потянуло взглянуть направо и наверх, туда, где клубился мрак.
Тот, кто приходил, приходил именно оттуда. Из пещеры не было иных выходов, кроме водного коридора, по которому мы приплыли, но Тому не нужны были двери. Как и Черному пастуху. Но Черный пастух благоразумно отправился в Изнанку своими тропами, предпочитая не связываться с другими демонами.
Хитрый Ку Ши берег себя. Пахло отвратительно. Едва я ступил на камень, мне захотелось вернуться в лодку. Это не были запах гниения или вонь от химикатов. Так не пах ни один знакомый мне зверь, но я бы назвал это запахом зверя. Пожалуй, пещеру посещали очень странные существа. Сейчас вокруг нас было пусто на сотни ярдов, но спокойнее мне не становилось. Кое о чем я догадался без подсказки дяди Эвальда.
Те могли вернуться гораздо быстрее, чем за четверо суток обычной земной церемонии. Потому что мы оказались гораздо ближе к их тропе. И еще я уловил.
Те никогда не поднимались даже в Пограничье. Иначе их запах ударил бы мне в ноздри еще раньше, среди Священных сидов. Те туда не могли подниматься, хотя иногда им этого очень хотелось. Их не пускали заклятия и травы знахарей.
— А вот и трава, — удовлетворенно произнесла тетя Берта, указывая налево.
— Дети, поможете набрать Ахир-Люсс? — бодро спросил дядя Эвальд и незаметно мне подмигнул.
Впрочем, он мог бы не подмигивать. Для Ани было слишком темно, она его хитростей не заметила. Она не заметила, чем отличается левый берег лагуны от правого. На левом, при свете фонарика, нам предстояло собирать траву, а высокие ступени правого берега скрывал от нее борт лодки. Хорошо, что обычные не видят в темноте. Хотя именно поэтому они приписывают темноте нелепые мистические свойства.
Когда мы с тетушкой забрались на правый бережок, оказалось, что скорее это похоже не на ступени крыльца, а на широкие, удивительно гладкие террасы. Меня поджидало очередное открытие: под лучом фонаря в камне заплясали тысячи золотистых блесток. Потолок, там, куда доходил свет, тоже стал неровным, шероховатым, появились наплывы, похожие на карстовые образования в испанских горах, куда мы ездили с папой на экскурсию. Мрамор сменился пористым золотисто-красным кварцитом. Фэйри полагается разбираться в минералах, но такой камень я встречал впервые, и о нем не упоминали учебники.
Пол на верхней террасе густо устилал слой золы.
Кости валялись повсюду.
Многие из них готовы были рассыпаться на части при первом прикосновении, они пролежали тут не один десяток лет. Я нагнулся и потрогал рукой сухую золу. Она сыпалась сквозь пальцы, как остывший вулканический пепел. Это было совершенно невозможно, но это было так. Каким-то чудом во время прилива тут оставалось не просто сухо, на террасы даже не залетала соленая водяная пыль. Я расправлял кисточки на ушах и тянул сквозь себя тишину прошлых дней.
Сюда никто не спускался безумно долго. Может быть, лет сорок. Дольше, чем зреет поколение в солнечном мире.
Вначале могло показаться, что мелкие косточки раскиданы в беспорядке, что их тут бросили на корм собакам, но стоило подойти поближе и нагнуться, как мигом родился совсем другой вывод.
Кошек никто не ел. Их потрепанные скелеты разметало от времени, но в некоторых местах еще сохранились колышки и обрывки веревок. В глазницах просоленных истончившихся черепов много лет назад угасла последняя капля боли. Пока тетя Берта вполголоса объясняла Сане, как защитить наших обычных женщин, я не удержался и погладил маленький оскалившийся череп. Во мне не шевельнулось далее слабого воспоминания, как бывает, когда трогаешь кости недавно погибшего животного. Почти всегда можно уловить призрачные нити, связывающие два мира. Обычные называют это душой, они привыкли считать, что душа умерших людей иногда крутится поблизости от тела.
Мой папа говорит, что на религиозные темы с обычными лучше не спорить, даже с теми, кто не верит в богов. Потому что обычные боятся смерти не так, как мы. Они придумали свои религии, чтобы оттолкнуть ужас перед смертью, хотя бы ненадолго. Они составили запутанные правила для общения с придуманными божествами, они сочинили красочные легенды — и все для того, чтобы усмирить страх. Папа считает, это для того, чтобы не было так одиноко склоняться над бездной. Но Добрым Соседям такие подпорки ни к чему, поскольку мы иначе видим вселенную.