Я думал, что с пауками покончено, но нет. В настоящее время я курю сигарету за сигаретой возле гей-бара в центре Веллингтона, готовясь к пятиминутному стендап-выступлению. Моя тема – пауки.
Мне сказали, что я буду делать это, около часа назад. И за это время я должен был получить неоценимый совет от настоящего комика. К сожалению, автобус вышеупомянутого комика опоздал, так что все скомкалось. У нас было целых двадцать минут, чтобы спланировать мой «номер».
Это задание мне не понравилось сразу, как я его получил, и оно мне не нравится сейчас. Конечно, я умею быть забавным, но я не комик. Я могу пошутить в ситуации «вопрос – ответ», но выступать в Comedy club и пытаться рассмешить людей заранее подготовленными шутками – это совсем другое. Не говоря уже о том, что большинство комиков готовят номер не за двадцать минут. Единственная цель, которая может быть у такого задания, – выставить меня полным придурком. Идиотом. Меня ожидает унизительное падение. Какой в этом смысл?
Пауки. Но они не смешные. Что мне вообще сказать? Это будет ужасно. Опоздавший юморист Александр Спэрроу
[22] (прекрасная фамилия) сделал все что мог. Но серьезно, что можно сделать за двадцать минут? Он был очень оживлен, преисполнен оптимизма и предложил мне для начала высмеять мое имя.
– Привет, я – Ройд. Не Рой. Ройд как андроид. Изобрази робота.
Не смешно.
– Ройд как стеройд. Покажи мускулы.
Не смешно.
– А не Рой как геморрой. Почеши задницу.
Совсем не смешно.
Не работает.
Он объяснил, что нужна тема, основная идея, вокруг которой будут выстраиваться шутки, что-то, что недавно меня впечатлило, смешное или страшное. Прошло всего несколько дней с моего травмирующего опыта в зоопарке Веллингтона, так что мы остановились на пауках. Он предложил сыграть на страхах зрителей, вовлечь их в обсуждение. Но тут нет ничего смешного. А если им не будет смешно, что тогда можно поделать?
– Чего ты боишься? – я могу обратиться к кому-то одному.
– Ничего, – ответит он. И что дальше? Слишком сложно. Я не хочу полагаться на незнакомцев. И вообще, что я могу сказать о пауках, в которых ничего забавного нет? Мне они не кажутся смешными. Я боюсь их до ужаса. Я тушу не знаю какую по счету сигарету. Пора. Спускаюсь по лестнице в бар на цокольном этаже навстречу неизбежной катастрофе, полному и абсолютному провалу.
Сидя в окружении небольшой толпы, я смотрю выступления других комиков перед моим. Сегодня вечер «открытого микрофона», и нас тут с полдюжины, таких же камикадзе, как я. Они-то хоть готовились несколько недель. Только я выставлю себя патентованным идиотом.
Я не шучу. Признаюсь честно, я не большой поклонник стендапа. Однажды я был на комедийном концерте в Честере, и мне показалось, что люди слишком старались смеяться по сигналу, как будто они хотели, чтобы все вокруг знали, что они поняли шутку. Я больше поклонник комедийных шоу с импровизацией, таких комиков, как Питер Кей или те, кто снимался в «Буду ли я лгать тебе?»
[23]. Спонтанные, неожиданные шутки, быстрые реакции людей с хорошим чувством юмора от природы. Отшлифованные, написанные по сценарию выступления не работают для меня. Ничто из того, что здесь говорят, не вызывает у меня смеха. Но опять же, мне не до того, я пытаюсь успокоить свои расшалившиеся нервы. Трудно смеяться, когда ты замуровываешь себя заживо, когда пытаешься придумать что-нибудь (что угодно) смешное о гребаных пауках. У меня ничего нет. У меня вообще все вылетело из головы. В пустом мозгу осталась только паника.
Почти моя очередь. Передо мной еще один парень. Он встает.
«Итак… Пауки, – объявляет он. – Боже, как я ненавижу пауков. Кто боится пауков?
Да вы издеваетесь. Это все бесчестно подстроено. Я с отвисшей челюстью смотрю на Дрю. Он за своей камерой выглядит не менее удивленным, чем я. Может, и не подстроено. Но, без всякого сомнения, это полная катастрофа. Этот парень украл мою славу, какой бы она ни была. Тут и там звучат несколько смешков, но я даже не вслушиваюсь, что говорит этот парень. Я в ярости. Что делать? Если до сих пор я думал, что у меня ничего нет, теперь у меня еще меньше, чем было тогда.
Я сглатываю. Моя очередь.
И вот я стою там, и свет падает прямо на меня. Чувствую себя по-дурацки. Слащаво улыбаюсь, хмурюсь от света и пытаюсь разглядеть лица. Подношу руку ко лбу и осматриваюсь в поисках ненавистника пауков. Его нет.
«Он ушел? – хрипло спрашиваю я в микрофон. – Ну неважно, в общем, один из самых моих больших страхов… это… пауки».
Раздается негромкий рокот сочувственных смешков. Наверно, это из жалости. Я погибаю. Быстро. Я бормочу что-то о своем сеансе с тарантулом, сухо рассказываю об этом событии без всякой комичности. Толпа молчит. Я стараюсь вовлечь их, втянуть в диалог, спрашиваю, есть ли у кого-то еще фобии. Ничего. Как и следовало ожидать, это катастрофа.
Я, запинаясь, добираюсь до конца этой невероятно скучной истории. «Спасибо, хорошего вечера». Я хочу выбежать на улицу и больше никогда в жизни не встретиться ни с кем из этих людей.
«У тебя еще три минуты, Ройд», – кричит мне ведущий.
Да ладно, вы серьезно? Мое тело хочет свернуться калачиком и спрятаться в тень. Я мнусь на сцене с микрофоном в руке. Неужели не прошло пяти минут? Мне показалось, что я торчу здесь вечность.
Я опять начинаю говорить. Бормотать. Рассказываю о своем путешествии по Новой Зеландии и съемках документального фильма, как мне приходится делить с кем-то комнату, и я даже не могу подрочить. Откуда я это взял? Это вызвало смех. Над непристойностями всегда смеются. Я отпускаю ужасные комментарии о том, что тайно кончал в бороду Дрю, когда он спал. Пошлость, я знаю. Очень мерзко, без сомнения. Но над этим опять смеются. Что еще?
– Как там камера? – спрашиваю я Дрю, ухмыляясь в его объектив и всей душой желая, чтобы она не работала. – Батарейка в порядке?
Спаси меня. Пожалуйста. Он показывает мне большой палец. Блин.
– Две минуты, – подсказывает ведущий.
Все еще?
– Что ты можешь сделать за две минуты? – спрашивает он, любезно подкидывая мне реплику.
– Что я могу сделать за две минуты? – повторяю я, чтобы оттянуть хотя бы несколько секунд. – Я могу говорить полторы минуты… а потом позаниматься сексом.
Настоящий смех в толпе.
– До конца, – добавляю я, выждав нужную паузу, и в ответ слышу еще более оживленный смех.
А это не так плохо. Все что было нужно – это забить на то, что я говорю. Просто быть собой.
Я говорю всем, что после этого выступления спешу на свидание с девушкой из «Тиндера», и это мое первое свидание за долгое время. Теперь публика вовлечена. Разные шуточки экспромтом о «Тиндере» и «Гриндре»
[24] (в конце концов, мы в гей-баре), и я завершаю под смех и одобрительные возгласы. В итоге, думаю, это было больше пяти минут.
И это правда. Я иду на свидание. И дождаться его не могу, главным образом потому что буду не здесь. Хотя все сложилось удачно. То, что начиналось, как потенциально худшая и самая унизительная ситуация за все путешествие, обернулось чем-то вполне веселым. Мне понравилось. Конечно, я выглядел по-дурацки, но мы все посмеялись.
Так бывало и с Майком. Я делал глупости, чтобы его посмешить. Потому что мог. Потому что неважно, каким идиотом я выгляжу или себя ощущаю, ведь это ненадолго. Это не то безжалостное увядание, которое досталось ему. И если я могу вызвать смех, даже если смеяться будут надо мной, я это сделаю.
Официальный диагноз
Когда мы с Майком вернулись из Новой Зеландии, это было затишье перед бурей. Какое-то короткое время мы наслаждались воспоминаниями об этой поездке. Но Майк был болен, и, хотя ему уже поставили «рабочий» диагноз «болезнь моторных нейронов», у нас была маленькая надежда, совсем слабая вера, что это что-то другое. Что-то менее ужасное.
Наверно, мы принимали желаемое за действительное, но у нас правда оставалось ощущение, что другим возможным диагнозам уделили недостаточно внимания. Майк все еще считал, что это может быть связано с необычным гриппом, которым он переболел. Все еще оставалась вероятность, что это болезнь Лайма, но в то время в нашей стране на нее не было тестов. Болезнь Лайма лечат интенсивными курсами больших доз антибиотиков, и получить их в нашей стране, по-видимому, было также невозможно. В лагере в Америке я научился удалять клещей, там мы устраивали ежедневные проверки и тщательно осматривали друг друга. Если Майк подцепил болезнь Лайма, ему надо было отправиться на лечение в Америку.
Когда он поделился этим предположением с местными врачами, от него просто отмахнулись. Вместо того, чтобы его выслушать и уделить ему внимание, его отправили на дополнительные обследования. Одно из них заключалось в том, что его подключили к проводам и посылали электрические разряды через его тело, пальцы ног, икры, бедра, колени и даже мочки ушей. Оно предназначалось для измерения электрических импульсов, проходящих через его мышцы, чтобы определить, правильно ли его нейронные пути пропускают ток. Это было неприятно, и никто толком не объяснил, зачем это нужно. Майк стал чувствовать себя частью какого-то медицинского конвейера, которую просто проталкивают через систему, и ему стало казаться, что над ним без малейшего сострадания ставят эксперименты.
Еще у нас было чувство, что даже если это болезнь моторных нейронов, может быть, ее поймали на достаточно ранней стадии. К тому времени его судороги прекратились, значит, должна была быть возможность, что и другие симптомы сойдут на нет? Возможно, существует лечение, которое может остановить или хотя бы замедлить развитие болезни. Майк был полон решимости не падать духом и не терять надежду. Это все, что у него оставалось. Надежда. Отказ сдаваться. Его прислоненный к стене сноуборд служил тому доказательством, даже много позже.
Мы хотели получить ответы на свои вопросы, но ответов не было. Все, что нам говорили, казалось неточным и излишне запутанным. Майк долгие месяцы жил с неподтвержденным «рабочим» диагнозом и был так измучен неизвестностью, что ему было просто необходимо, чтобы у него либо нашли другое заболевание, либо поставили диагноз официально. Если вам ставят диагноз «простуда» – у вас простуда. Если вы сломали ногу, то вы сломали ногу. Если у вас рак – у вас рак. Но болезнь моторных нейронов – это как игра в «угадайку». Это как «мы думаем, что у вас то-то и то-то, но не можем быть уверены, пока не завершим все исследования».
К тому же Майк испытывал финансовые трудности. Перед поездкой в Новую Зеландию ему пришлось уйти с работы. Он работал печатником, управляя тяжелым старым оборудованием. Печатное дело – это то, чем всю жизнь занимался наш отец, и мы сами с Майком оба в молодости успешно в этом практиковались. Наш друг иллюстратор открыл свой бизнес по производству поздравительных открыток. Он начинал на маленьком педальном прессе для печати в своем гараже, но бизнес пошел в гору, и он перешел на более крупную и автоматизированную печатную машину «Гейдельберг». Мы с Майком помогали ему установить оборудование, и кончилось все тем, что Майк остался у него работать, управляя печатным прессом. Это чудовищная машина, к ней нельзя относиться легкомысленно. Если туда попадет твоя рука, то… Не будет у тебя больше руки. Это физическая работа, и в какой-то момент Майку стало небезопасно ею заниматься. Он горячо любил и хорошо понимал печатное дело, и то, что пришлось бросить эту работу, разбивало ему сердце. На стенах в моей гостиной висят драгоценные гравюры, созданные Майком.
Из-за того, что диагноз не был подтвержден, Майк не получал финансовой поддержки от государства. Чтобы получать пособие по инвалидности и другие выплаты, был нужен официальный диагноз. Мы из кожи вон лезли, чтобы выбить для него помощь, но постоянно сталкивались с полнейшим непониманием ситуации. Даже если бы он устроился на работу, ничем хорошим это не кончилось бы. Майк работать не мог, а даже если нашлась бы такая работа, которую он смог бы выполнять, не связанная с физическим трудом, вероятность, что наниматель возьмет кого-то даже с «рабочим» диагнозом, который предполагает такое быстрое ухудшение, как болезнь моторных нейронов, была, мягко говоря, невелика. Мало того, что Майк был травмирован вынесенным ему смертным приговором, он в добавок чувствовал себя униженным при попытках найти поддержку.
Его врач дал ему направление в лучшее, как считается, невротическое лечебное заведение нашей страны. И находилось оно прямо около нас, разве не хорошая новость? Там консультант сказал нам, что единственный оставшийся способ исключить вирусную инфекцию и подтвердить таким образом болезнь моторных нейронов – это люмбальная пункция. Сидя в кабинете врача, я почувствовал страх Майка. Он к тому времени прошел все возможные обследования, но это было самым ужасным. Я помню его крики в детстве, в деревенской больнице, когда ему делали ту же процедуру при обследовании на вирусный менингит. Майк тем более это помнил. Когда мы вышли после консультации, я видел, что Майк сломлен. Он этого не хотел. Ему нужен был официальный диагноз, но мысль о еще одной люмбальной пункции была просто невыносима. Это было жестоко. Видимо, они уже пришли к выводу, что это болезнь моторных нейронов, так зачем же нужно подвергать его этой боли? Я высказал беспокойство, которое мы все испытывали, и получил ожидаемый ответ: «Времена изменились». С того дня в деревенской больнице прошло двадцать лет, а здесь узкоспециализированное учреждение с практикующими врачами, которые делают несколько люмбальных пункций в день без всяких инцидентов. После долгих обсуждений и уговоров Майк с неохотой согласился пройти это обследование.
В назначенный день я пошел туда с Майком. Папа, Лаура и Мэнди тоже были с нами. При каждой возможности – при записи на обследование, при всех переговорах я упоминал о страхах Майка и спрашивал, есть ли какой-то способ сделать эту процедуру менее неприятной для него. Нельзя ли сделать это под наркозом? Мне отвечали, что он должен быть в сознании, а от наркоза больше рисков, чем от люмбальной пункции. Мы вошли внутрь и прошли мимо его консультирующего врача. Она улыбнулась и заверила Майка, что все пройдет хорошо. Я снова спросил, нельзя ли сделать наркоз, или заморозку, или что-нибудь в этом роде. Нет. Нельзя. Она говорила любезно, но твердо.
Мы записались на стойке регистрации. Я на всякий случай задал тот же вопрос и там. Я спросил о том же у медсестры, которая брала у него кровь. Я стал уже вызывать раздражение, задавая один и тот же вопрос, но мне было плевать. Я видел волнение Майка и испытывал потребность защищать его.
Врач, который проводил процедуру, с виду внушал доверие. Ему было тридцать с небольшим, он был в медицинском халате и, казалось, знал, что делает. Он был приветлив и уверен. За годы работы он брал десятки, если не сотни пункций, и все всегда проходило гладко. Я заметил, что Майк немного расслабился. Не имело значения, что комнатка, в которую нас привели, была не больше кладовки с кроватью и занавеской. Люди входили и выходили, брали с полок препараты и еще что-то делали. Я бы хотел тихую и приватную обстановку, чтобы Майку было как можно спокойнее.
Майк лег на бок, оголив спину, в позе эмбриона. Ему надо было прижать колени как можно плотнее к груди, насколько это было удобно, чтобы показать врачу позвоночник. Необходимо изогнуть позвоночник таким образом, чтобы врачу было легче ввести толстую шестидюймовую иглу в определенное место между позвонками. Эта игла затем должна проколоть мембрану и войти в центр позвоночного столба, чтобы взять жидкость, необходимую для лабораторного теста. Но это прочная мембрана, и нужна определенная сила, чтобы ее проколоть.
Врач вонзил иголку в кожу Майка. Майк сжал мою руку, ладонь к ладони, переплетя пальцы. Я знал, что ему больно, но я был рядом. Что-то было не так. Доктор сильно вдавливал иглу, видимо, в попытке пройти сквозь мембрану, но у него не получалось. Вместо этого он попал в кость. Он с силой вдавил иглу в позвонки Майка. Несколько раз. Он вытащил иглу и снова нащупал щель. Попробовал еще раз. Безрезультатно. Майк был бледен как полотно, весь в поту и скрипел зубами от мучительной боли, которую ему причиняли. Один из его ногтей глубоко впился в мой большой палец, и потекла кровь, но я не отпускал его.
«Все в порядке, Майк», – пытался я его уверить, стараясь говорить спокойным голосом.
Доктор казался смущенным. Обеспокоенным. «Простите за это. Давайте еще раз посмотрим, – сказал он. – Ах, да, вижу. Теперь есть». Он опять ввел иголку с тем же результатом. Она вошла в кость. Он не мог найти ни щели, ни мембраны. Ноготь Майка глубже вонзился в мой палец. В конце концов доктор сдался, откинулся на спинку стула и стал горячо извиняться. С ним никогда раньше такого не случалось.
Майк оделся. Он уже не испытывал мучительной боли от иглы, но все еще не мог прийти в себя. Когда мы выходили, он шел, согнувшись пополам. И мы абсолютно ничего не достигли. Вместо этого случилось все то, чего Майк больше всего боялся. По дороге в машину мы наткнулись на консультирующего врача, и она весело спросила, как все прошло. Майк, который никогда никому не грубил, не смог даже посмотреть на нее. Он заковылял в другую сторону, оставив меня изливать наше общее разочарование.
Она выглядела виноватой, удивленной и смущенной. Но также заметила, что Майку все-таки нужно довести до конца это обследование. Он должен попробовать еще раз.
«Он не будет этого делать, – твердо ответил я. – И я его не осуждаю».
Тогда она сказала, что можно пройти эту процедуру в операционной под местной анестезией, и игла будет введена под рентгеном. Я пришел в ярость. Все это время мы при каждом разговоре говорили ей и всем остальным о страхах и опасениях Майка, а теперь выясняется, что он мог пройти эту процедуру без всякого стресса и боли. Он мог избежать всего этого.
Пришлось заново убеждать Майка, что ему нужно пройти это обследование. Несколько дней никто об этом не заговаривал, но потом пришлось. Майка пришлось убеждать долго, и сам я не верил словам, которые ему говорил. Я просто хотел, чтобы ему сделали лабораторный тест и сказали, что это не болезнь моторных нейронов, что это что-то, что лечится, и с ним все будет нормально. На меня давило чувство вины, я безумно боялся за него, но притворялся, что уверен, что все будет хорошо.
Из-за рентгена мне нельзя было сопровождать Майка во время второй попытки. Ему сделали местную анестезию в спину и забрали в операционную. Через несколько минут дело было сделано. Так просто. Почему нельзя было так сделать в первый раз, я не пойму никогда в жизни.
Через несколько дней я показал Майку место, в которое вонзился его ноготь в первую попытку. К тому времени ранка заросла струпьями и начала заживать. Его реакцией было не «О, прости», а «Надо было налить туда чернила и сделать татуировку».
Это я и сделал в день, когда Майк умер. Я сидел дома после долгого дня, опустошенный. И достал лезвие из бритвы. Я прорезал линию в длинной светлой полоске шрама на большом пальце и еще одну поперек, чтобы получился маленький знак «х». Поцелуй. Я разломал ручку и налил чернила в кровоточащий поцелуй. Каждый раз, когда мне нужно почувствовать, что Майк рядом, я целую этот маленький крестик и переношусь в тот день, когда его ноготь порезал меня до крови, и в тот день, когда он умер.
* * *
Что бы они ни искали в спинномозговой жидкости Майка, они этого не нашли. А это могло означать только одно: это болезнь моторных нейронов. Официально. Майк плакал. Он не рыдал и не впадал в истерику, но слезы у него потекли. Это был конец той маленькой надежды, за которую мы все цеплялись, – что это может быть что-то другое.
Конечно, у нас были вопросы. Много вопросов. И мы засыпали ими врача-консультанта. Мы хотели знать, что мы можем сделать. Ничего. Но должно же быть хоть что-то, что мы можем сделать, чтобы хотя бы попытаться затормозить болезнь, что-то, чем можно купить Майку больше времени, нам больше времени с Майком. Нет. Ничего. Это болезнь моторных нейронов. Ничего нельзя сделать. Вот что нам сказали. Единственный совет, который у нее нашелся, это «Приведите дела в порядок».
Приведите дела в порядок? Она с таким же успехом могла сказать: «Тебе крышка. Составь завещание и попрощайся с родными, потому что ты умрешь, с тобой покончено, ты не жилец, и это случится скорее рано, чем поздно».
В моей жизни было много случаев, когда я жалел, что не сказал то, что на самом деле думаю. Это ситуации, когда вы слишком поздно понимаете, что надо было сказать. А тогда я был оглушен, зол и подавлен и не сказал ничего путного. Только позже я понял, что должен был сказать: «Как вы смеете? Как вы смеете нам такое говорить?» Я должен был бросить вызов этому холодному и чудовищному отказу бороться за будущее Майка. Я не хочу очернить врача-консультанта Майка, она была милой женщиной, в целом нам сочувствовала и была дружелюбна, но эти слова – худшее, самое бессердечное, что можно сказать в такой ситуации.
И любые наши собственные предположения о том, как можно было бы облегчить страдания Майка, были в основном сметены в сторону как бессмысленные. Я спросил о диете. Какое влияние может оказать питание на развитие болезни? Майк всегда придерживался здорового питания. Он был вегетарианцем и внимательно относился к выбору пищи. Я не хочу сказать, что думаю, что его бы излечила сбалансированная диета с витаминами и минералами, но правильное питание могло, по крайней мере, дать некоторый толчок для его энергии и живости и поддержать его способность справляться с ухудшениями состояния. Но нет, нам сказали, что это ничего не изменит. Майку можно есть все, что он хочет. У него болезнь моторных нейронов. И все тут.
Прямо из ее кабинета мы отправились к физиотерапевту. Мы надеялись получить совет, как Майку укреплять мускулы, когда они начнут слабеть, может быть, поможет какой-то курс лечения, что-нибудь. Что угодно. Но вердикт был тем же. В физиотерапии нет смысла. Она не поможет. У него болезнь моторных нейронов. И все тут. Физиотерапевт, к которой мы сходили, перенесла инсульт или что-то похожее. Одна сторона ее тела была ослаблена, и одна сторона лица перекошена. Когда мы спросили, какая физиотерапия может помочь Майку, она чуть не рассмеялась. Она показала на свое лицо и заявила, что ничего не может сделать, чтобы этому помочь. Она это приняла. И явно дала понять, что и Майку следует сделать то же самое. Она могла бы с тем же успехом сказать: «У тебя болезнь моторных нейронов. Твои мускулы со временем атрофируются. Нет смысла в бесполезных попытках заставить их работать, потому что они не будут работать. Тебе крышка».
«Приведите дела в порядок».
Но этого она не сказала, а дала Майку распечатанный на принтере листок с несколькими упражнениями, которые он может делать дома, и измерила его, чтобы заказать устройство, которое поможет, когда будут отниматься ноги. Это были два твердых и неудобных куска пластика, один прикреплялся к его ступне, а другой к икре и лодыжке. Однако оказалось, что у них есть только один из этих кусков, и нам пришлось ждать три месяца, пока привезли вторую часть. А тем временем ему ничего не оставалось, как спотыкаться! Со временем нас направили примерно к десяти физиотерапевтам через Национальную Службу Здравоохранения, и все они проявляли похожее отношение, все не желали тратить время на кого-то с болезнью моторных нейронов, пока Мэнди в конце концов не нашла одного в частном порядке. У Клэр была физиотерапевтическая компания в Честере. Она была замечательной, и так же, как и мы, была потрясена тем, что никто не хочет попытаться помочь Майку. Она приходила раз в неделю, чтобы поработать с ним, и показала нам, как делать массаж, и что делать, чтобы уменьшить дискомфорт и боль. Она была очень добра, никогда не спешила и стала для Майка огромной помощью и поддержкой.
Разочарованный отсутствием помощи, поддержки и практических советов больным БМН, Майк приступил к созданию сайта, который он назвал NeuroHub. Этот сайт давал возможность больным БМН обмениваться опытом вместо того, чтобы ждать обычных советов (которых часто просто нет) от медицинских организаций. Он должен был стать ресурсом, местом вдохновения и надежды касательно таких вопросов, как диета, физиотерапия и специальное оборудование. Майк хотел, чтобы любые альтернативные методы лечения и те методы, которые помогли ему, стали доступны другим, чтобы дать всем остальным эти маяки надежды. Его разочаровали все эти «там будет видно» и «ничего нельзя сделать» от официальных организаций, убийственный негатив, к которому он не привык. Майк был настроен бороться.
С официальным диагнозом Майк, наконец, стал получать финансовую поддержку. И даже это превратилось в долгий и мучительный процесс. После того, как Майк неделями лез из кожи вон и разговаривал с идиотами по телефону, он получил полный пакет выплат, который составил королевские 20,33 фунта стерлингов в неделю! Я в ярости позвонил на горячую линию и спросил какого-то типа, который изо всех сил старался придерживаться своего «сценария», кого он знает, кто мог бы прожить на такую сумму денег. Майк был неизлечимо болен. Он не мог работать. Ему было больно. Его состояние должно было резко ухудшиться. Что такое для него 20,33 фунта стерлингов в неделю? Тот тип в соответствии со «сценарием» сказал мне, что деньги должны пойти на то, чтобы нанять сиделку, которая приходила бы и готовила Майку еду раз в день. Этих денег не хватило бы даже на еду, не говоря уже о том, чтобы платить кому-то за то, чтобы он приходил и готовил ее каждый день. В конце концов Майк получил пакет получше, и Лора стала получать чуть больше шестидесяти фунтов в неделю в качестве назначенной сиделки на полный рабочий день, но даже этого удалось добиться только непростительно тяжелым усилием. Не говоря уже о том, что Майку была нужна не одна сиделка. И это не говоря о расходах на частную физиотерапию и все специализированное оборудование, которое ему понадобилось.
Мне просто казалось, что система подвела Майка, подвела нас всех. Учитывая то, как был поставлен диагноз, и ничтожную помощь от государства, мы решили, что нам нужно второе мнение. Мэнди кое-что разузнала и устроила Майку частную встречу с профессором Шоу в Королевском колледже в Лондоне. В нем было все, чего мы не увидели в других врачах, – сострадание, такт, деликатность. Мы отчаянно хотели, чтобы его экспертное заключение признало неправильным предыдущий вердикт. Но этому не суждено было сбыться. Профессор Шоу, к сожалению, подтвердил диагноз. И что еще показывает, какой это замечательный человек, – он отказался от денег. Редкий драгоценный камень.
Я не помню обратного пути из Лондона в Северный Уэльс. Помню только, как мы ехали в лифте после консультации, и Майк плакал.
Мы все были очень подавлены и расстроены. Но Майк все еще не был готов «привести дела в порядок». Он все еще был настроен бороться. Мы все были настроены бороться. Никто из нас не был готов принять мрачную судьбу, с которой мы столкнулись. Мы решили твердо стоять на своем вместе и упираться изо всех сил. Мы будем бороться. Мы поборем это с помощью физиотерапии, диеты, альтернативной медицины, всего, что сможем найти в любой точке земного шара.
Нам был нужен план. Папа стал умельцем на все руки. Если Майку нужно было что-то практичное, например, правильные пружины для его устройства помогающего, когда отнимаются ноги, папа это делал. Если ему было нужно наладить какую-то технику, например, рукоятку его электрической инвалидной коляски, папа с этим разбирался. Он узнал все о самоочищающихся унитазах, приобрел и установил такой. Не было ничего, с чем бы он не справился. Мэнди стала закулисным организатором. Она смогла взять на себя всю головную боль и бумажную волокиту и доводить все организационные дела до конца. Вместе с Лаурой, Стори и всеми остальными, кто нам помогал, мы стали прекрасной командой.
Затерянный Мир – Новый Мир
Я покидаю Северный остров. Мы обменяли наш небольшой фургон «Джуси» на громоздкий трейлер той же компании, и в настоящее время он находится где-то в недрах парома, на котором сейчас нахожусь и я. Мы медленно идем из порта в большую дикую бухту, проходим мимо мыса, где находится «Уэта», и дальше, мимо пригорода Мирамар, где я жил, направляясь к морю. Следующая остановка – Пиктон. Южный остров.
Пару дней назад меня отвезли на север из Веллингтона в Вайтомо
[25], где я спустился по веревке в Затерянный Мир. Думаете, звучит круто? Так и есть. В самом этом задании не было ничего, что меня удивило бы после того, как я прождал несколько минут в офисе туристической фирмы. Повсюду были фотографии людей, подвешенных на веревках и карабкающихся по пещерам, так что к тому времени, как мы отправились ко входу в пещеру, обвязанные ремнями безопасности и с «гамми» на ногах, я чувствовал себя подготовленным к тому, что меня ждет.
От самого падения у меня перехватило дыхание. Мы вышли из леса на платформу с металлической решеткой, которая нависала над туманной темной воронкой. Я даже не видел дна. Это около ста метров – можно подумать, не так много, – но это значительно выше, чем Статуя Свободы, или чуть ниже, чем вершина купола собора Святого Павла в Лондоне, если вы хотите представить высоту. Когда меня пристегнули и свесили над пропастью, стало страшно. Мои влажные руки вцепились в тонкую веревочку, которая, как предполагалось, должна была опустить меня на твердую землю под облаками тумана внизу. Дрю тоже выглядел немного испуганным. Он спросил, насколько безопасна эта веревка и выдержит ли она его вес. Он весит больше (кхе-кхе) среднего веса, а тут еще и камера, но наши гиды, Люк и Брэд, заверили его, что эта веревка рассчитана на то, чтобы поднять даже танк… Что вызвало хихиканье с моей стороны.
Когда ты уже шагнул в пропасть, бояться нет смысла. Веревка держит твой вес, и ты можешь контролировать спуск. А на случай, если я сглуплю и отмотаю ее вниз слишком быстро, была вторая веревка, которая привязывала меня к одному из гидов, так что я не смог бы слишком быстро полететь вниз. Все что мне было нужно – стараться не смотреть вниз.
Спуск был мирным, расслабленным и невероятно мистическим. Под нами открылся совершенно неописуемый пейзаж – зеленый мох рос на огромных гладких черных скалах, которые иногда поблескивали в редких пробивающихся сквозь туман лучах солнца. Если не знать, что это место посетило бог знает сколько туристов, можно было бы почувствовать себя первооткрывателем. Это волшебное, потустороннее место, полное тайн и загадок. Я почти готов был увидеть бронтозавра, который высунет голову из-за одного из этих огромных валунов, с пастью, набитой зеленью.
Мы отцепили веревки и отправились в галерею пещер. Для этого мы спустились под землю, так что пришлось полагаться на закрепленные на голове фонарики. Мы карабкались по скалам, протискивались в щели и устроили привал, чтобы выпить кофе с печеньем (еще одно доказательство невероятной готовности местных снабдить тебя кофе при любых обстоятельствах). Около подземной реки мы выключили фонарики и любовались мерцающими, как звезды, в чернильной темноте вокруг светлячками.
Выяснилось, что единственный выход отсюда наверх – это ржавая, шаткая, скользкая, длинная металлическая лестница, которая была прикреплена болтами (за исключением того места, где несколько болтов, кажется, отвалились) вертикально к стене пещеры. Тяжелый был подъем! У меня был страховочный трос, и Брэд, который лез впереди, чтобы меня страховать, но это было изнуряюще утомительно и добавило тревожные нотки в конец этого мероприятия. Вернувшись в офис туристической фирмы, я поблагодарил своих гидов и пожелал им счастья, понимая, что никогда больше с ними не встречусь. Как положено в таких случаях.
На следующий день, опять же сидя в фургоне «Джуси», я заметил, что мы проезжаем те же места, что были вчера. Мы что-то забыли? Мы направились в ту же туристическую фирму, и там были те же Брэд и Люк с широкими улыбками на лицах. Нет, мы вернулись, не потому что потеряли крышку объектива или бумажник. Я буду кататься на ватрушке по черной воде. Я отправился в пещеру, в другую часть той же галереи, где подземные тоннели много меньше и уже и заполнены темной ледяной водой. К счастью, я был в гидрокостюме.
Только немножко беспокоясь при мысли о постоянной угрозе землетрясений в Новой Зеландии и размышляя о том, каково быть раздавленным этой скалой, если сейсмические плиты решат сдвинуться в этот конкретный момент, я провел пару часов, протискиваясь сквозь щели, и совершил сплав по подземной реке на надувном кольце. Мы опять гасили фонарики и смотрели ночное световое шоу светлячков. Лежа в кромешной тьме и неземной тишине, плывя по мягкому течению, было легко представить, что это недостижимые нам вращающиеся галактики в ночном небе в миллионах световых лет от Земли. Каким-то образом в замкнутых недрах Новой Зеландии, в ее ядре, я мельком так же увидел Вселенную за ее пределами.
Даже если на самом деле я видел только светящиеся какашки личинок в нескольких футах над моим лицом.
Майк был бы в восторге от обоих этих приключений. И он бы с удовольствием был со мной на этом пароме, направляясь к суровой дикой природе и экстремальным видам спорта Южного острова.
Уезжая с Северного острова, я не могу отделаться от чувства, что уезжаю от Майка. Веллингтон был самой южной точкой земли, где мы побывали вместе и вообще самым южным местом, где он побывал. Я думаю обо всех местах, которые я только что посещал в этом городе, обо всех местах, где мы были с Майком, и с болью осознаю, что нигде на Южном острове не смогу в один момент испытать мысленную связь с ним. Я чувствую, что меня заставили пройти вторую часть путешествия без Майка, без этих ниточек, связывающих меня с ним. Мне надо немножко его отпустить.
И я грущу от этого чувства потери. Я стою на палубе, облокотившись на перила, курю сигарету и смотрю на землю, которая медленно исчезает вдали.
Я буквально и фигурально в открытом море.
Часть третья
По воде
Случайные поступки
Мы подходим к Пиктону на Южном острове, и это великолепный путь. Паром целую вечность петляет между маленькими островками и холмистыми, поросшими деревьями мысами, прежде чем в поле зрения появляется наконец что-то большее, чем случайная отдельно стоящая ферма. Сам Пиктон – небольшой городок, аккуратный и тихий, он сильно отличается от оживленного Веллингтона. Когда наш трейлер выкатывается на берег, возникает ощущение, что мы прибыли в какой-то пограничный городок. Дороги широкие, а движение редкое. Это кажется чужим и, осмелюсь сказать, гораздо менее гостеприимным, чем хорошо знакомые мне места на Северном острове.
Я провел эту переправу в задумчивости, сосредоточенный на прохождении спокойных (к счастью) вод. Два больших острова Новой Зеландии разделяет пролив Кука, но я знаю, что прямо к востоку отсюда лежат тысячи миль Южной части Тихого океана, которые в конечном итоге достигают берегов Чили и Перу. К северу от Новой Зеландии, за исключением крошечных островов Тонга, Фиджи и так далее, тоже сплошной океан от Японии и Китая до восточных пределов России. А на юге раскинулась огромная ледяная суша Антарктиды. Неудивительно, что я чувствую себя изолированным и далеким от чего бы то ни было.
Единственное утешение для меня – это наше взаимопонимание с Дрю. Чувство одиночества преследовало его с тех пор, как он приземлился в этой чужой стране. Дома у него осталась девушка. Незадолго до его отъезда на эту «работу» у нее случился выкидыш, и я знаю, как ему хочется вернуться к ней, а не таскаться со мной по всей Новой Зеландии. По какой-то причине он решил, что сейчас самое время бросить курить. Решение, может быть, и мудрое, учитывая здешние цены на сигареты, но все-таки.
Стараясь избавиться от этой привычки, он продолжает покупать эти маленькие сигариллы со странным вкусом, которые продаются по одной, и пристрастился к электронным сигаретам. Я заметил его на палубе парома, он смотрел на тихие воды, без сомнения, как и я, наслаждаясь моментом без камеры, и я предложил свернуть ему настоящую сигарету. Мы курили молча, загипнотизированные еле заметным следом, оставляемым паромом, и, может быть, на какой-то миг оба почувствовали себя немного менее одинокими.
Майк поручил мне выступить со «случайными добрыми поступками». Он сказал: «Найди людей, которым нужна помощь, пусть даже в самых незначительных вещах. Дари людям цветы, обнимай незнакомцев, угощай бездомных обедом, оставляй на клейких бумажках дружеские записки, подойди и поговори со стариком на пляже, улыбайся людям и делай их день ярче».
Я совсем не настроен улыбаться. И самая большая проблема с этим заданием заключается в том, что его выполнение нелегко заснять на камеру. Это должно быть спонтанно. И я использовал слово «выступить», потому что боюсь, что именно так это будет ощущаться. Я хорошо понимаю, какая философия за этим стоит, но у меня слишком мало времени. Знакомый и потому успокаивающий Веллингтон остался позади, и я отправляюсь в дальнейшее путешествие по Южному острову, месту, не имеющему непосредственной связи с воспоминаниями о Майке. Стори работает в Реглане на Северном острове. Энди давно уехал.
Во многих отношениях я и так несколько раз выполнил это задание Майка. В парке в Гамильтоне по его указанию я переоделся хиппи и раздавал бесплатные объятия. Раскрашенный аквагримом и увешанный значками движения за ядерное разоружение, я несколько часов прятался в ожидании близящегося представления пьесы Шекспира на открытом воздухе, предлагая обнять незнакомцев и распространяя любовь. Я раздавал копии той фотографии, на которой мы с Майком маленькие. Я украсил ее словами Майка «я люблю объятия» и все еще таскаю с собой в бутылке в поисках подходящего места, чтобы бросить ее в воду, потому что она отказалась отплыть от пляжа Черного песка.
В Веллингтоне примерно за день до нашего отъезда мне пришлось уговаривать прохожих на улице поцеловать меня. Чего ради? Мне не разрешено рассказывать.
Словно какой-то мим-дегенерат, вооруженный только собственным обаянием, я должен был разрушить барьер между незнакомыми людьми и убедить их в преимуществах мимолетного физического контакта. В то время это казалось забавным и глупым, но я снова понимаю чувства Майка. Он был ужасно изолирован, пойман в ловушку своей слабеющей телесности, в конце был вынужден почти безмолвно полагаться на тех окружающих, которые его любили и были к нему привязаны, и они по доброй воле дарили ему объятия, поцелуи и прикосновения. Прикосновение было важно для Майка, будь то во время массажа, когда мы держали его за руку, или просто, когда мы сидели рядом с его инвалидным креслом, положив руку ему на колено или плечо. Неспособный сказать все, что он хотел сказать, Майк увидел то, чего многие из нас не видят: самодовольно шагая по жизни и беспечно держась с другими на расстоянии вытянутой руки, так легко не думать о том, хорошо ли незнакомым тебе людям, не тянуться к ним, не пытаться изменить что-то для них, игнорировать эту человеческую общность.
Я от природы необщителен, и мне иногда неловко вступать в разговоры с незнакомыми людьми. Это не постоянно включенная «функция». И это превратило очередное задание Майка, выполненное в Веллингтоне, в особое испытание. Мне пристегнули радиомикрофон и отправили меня на шумную, заросшую травой площадь с фонтаном. Площадь называлась Голубиный парк (название, которое говорит либо о таланте веллингтонцев называть все «в лоб», как оно есть, либо о необычной способности местных птиц читать). Вышеупомянутые голуби вместе с устрашающего вида чайками разгуливали с сытым видом среди своих соседей – людей, многие из которых хотели просто спокойно съесть свой сэндвич в обеденный перерыв. В чем заключалась моя миссия? Убедить кого-то из них, любого, в том, что мы уже встречались раньше, – по сути дела, подло поставить кого-то в такую неловкую ситуацию, чтобы он признал, что знаком со мной.
Первые две попытки явно не удались.
– Том! – окликнул я одного новозеландца, пока он пристегивал велосипед на цепочку к перилам.
Нет ответа.
– Том? Ты ведь Том?
Он поднял на меня глаза:
– Нет, приятель.
– Ой, – я постарался напустить на себя максимально дружелюбный вид. – Я уверен, что мы встречались в… – я махнул рукой по направлению к Веллингтону в целом, – в баре в выходные?
– Нет, приятель. Это был не я.
Он не хотел продолжать разговор.
– А, ладно, извини.
Я начал уходить, но обернулся.
– Приятель, – пробормотал я виновато, – здесь камера.
Я показал на Дрю, который сидел на нужном расстоянии, ярдах в двадцати от нас, и держал на коленях направленную на нас камеру. Я объяснил свою цель и, сколь возможно кратко, рассказал про список Майка. Еще более неловко, чем когда я пытаюсь надуть людей, я себя чувствую только тогда, когда пытаюсь их уговорить сниматься на камеру.
– Удачи, – он сочувственно посмеялся и ушел прочь.
От следующего раза толку вышло еще меньше. Ни проблеска ложного узнавания. Это был мужчина спортивного телосложения, так что он, вероятно, не пил и, вполне возможно, с безошибочной ясностью помнил каждую минуту своей жизни.
– Там камера, – опять признался я. – Мне нужно подходить к незнакомцам и убеждать их, что на самом деле мы знакомы.
– Но ведь это не работает.
Да, не работает.
– Сара? – я приметил молоденькую женщину, жующую багет, и решил, что она может оказаться более внушаемой. Я ошибся. Кажется, предположение, что мы могли познакомиться в баре, оскорбило ее до воинствености. Совершено точно нет. Я извинился и сбежал. Но мне необходимо было вернуться, чтобы получить разрешение на использование отснятого материала. Вот это правда неловко.
– Там камера, – я махнул рукой в сторону Дрю.
Слава богу, он помахал мне в ответ.
– Я в Новой Зеландии в основном занимаюсь тем, что выполняю список предсмертных желаний своего брата…
– Ты Ройд? – внезапно спросила она.
(Что, простите?)
– Да… – ответил я, совершенно растерявшись.
Она расхохоталась:
– Мы друзья в «Фейсбуке». Вот откуда я тебя знаю!
Ну и скажите, какова была вероятность? Я посмотрел на Дрю и увидел, что его камера дрожит, потому что он с трудом сдерживает смех.
Как это типично для меня – принимать запросы всех женщин, которые проявили какой-то интерес.
Я попробовал еще раз. Седой мужчина сидел рядом с притаившейся на низкой ограде чайкой. Я использовал все, спрашивал, он ли организатор мероприятий (логотип которых на его футболке стал хорошей подсказкой), и через несколько минут моей болтовни (при этом я неопределенно махал рукой в сторону Куба-стрит и доброй половины Веллингтона) он проговорился, что действительно организовывал ночь караоке в одном из местных баров.
– Так вот оно что! – воскликнул я. – А как вас, простите, зовут? Я плохо помню ту ночь.
– Стив, – ответил он. – Диджей Стив.
– А, ну коне-е-ечно! Извините, я был не в себе. Я там, кажется, пел. Неплохо, надеюсь?
– Да, вы хорошо пели.
Это результат!
– Так вы меня вспомнили?
– Да, я запоминаю лица, но имена… – он покачал головой.
Очень хорошо.
Все это задание со «случайными добрыми делами» в целом не работает. Я жду около дома престарелых где-то недалеко от Нельсона, и я с ужасом осознаю, насколько все это вынужденно и глупо.
Не хочу никого винить, но первая попытка сделать что-то для этого задания вышла совершенно не случайной. По просьбе продюсера, который все это организовал, мы пришли в небольшой приют для бездомных на тихой улице в Пиктоне с большим количеством продуктов наперевес, готовые приготовить ужин. Мне пришлось настоять на своем и сказать, что мы никак не можем взять с собой камеру, что делало все это бессмысленным с точки зрения фильма. Но гораздо хуже то, что само пребывание там казалось каким-то ужасно туристическим, фальшивым филантропическим жестом, который почти оскорблял людей, пытающихся найти тихое пристанище вдали от мира. У меня было чувство, что я напрашиваюсь на благодарность за то, что щедро уделил им час своего времени, при том что это никак не изменит их жизнь. Уходить было поздно, так что я постарался сделать все на высшем уровне. Я приготовил еду и попытался сохранять баланс между тем, чтобы говорить слишком много или слишком мало с людьми, которые, вероятно, вообще не хотели говорить. Это было просто ужасно. Грубо, неловко, бесполезно, и это решительно нельзя было назвать «случайным» поступком. Уверен, что это было совсем не то, что имел в виду Майк.
А теперь? То же самое. Нет, даже хуже. Теперь журналистка из местной газеты узнала каким-то образом о моем приезде и хочет взять у меня интервью. Стыд и срам. Я не хочу статьи о том, как правнук Дж. Р. Р. Толкина соизволил выкроить десять минут из своего насыщенного графика, чтобы почтить своим присутствием многих пенсионеров. Это совершенно не про меня! И тем более я не хочу, чтобы это еще и засняли. К счастью, Дрю это понимает и соглашается со мной. Он ушел в общую комнату подпевать Вере Линн
[26], пока меня транслируют на всю страну. Ну что же, переживем и это.
Я трачу десять минут на интервью журналистке. Она держится уважительно и профессионально, и я стараюсь вести себя любезно и хорошо отвечать на ее вопросы, но она застала меня не в лучший мой день. После этого я помогаю положить печенье на тарелку, разрезать торт и сижу болтаю с жильцами приюта за настольной игрой. Это достаточно приятно, но я все еще тихо негодую от того, что меня силой втянули в этот спектакль «творим добро». С тем же успехом я мог бы вопить: «Мы еще встретимся!» – вместе с Дрю и остальными. Это настолько же «сильно» изменило бы их жизнь. Не обижайся, Дрю. Или Дама Вера.
Дебби, хозяйка заведения, прерывает меня и спрашивает, не хочу ли я посмотреть ту часть дома, которая предусмотрена для людей, которые не могут себя обслуживать. Она справедливо предполагает, что я кое-что смыслю в подъемниках и в том, как безопасно поднимать людей. По пути куда-то, куда мы так и не придем, она предлагает познакомить меня с каким-то Аланом. Очевидно, он любит знакомиться с людьми. Я не думаю, что он имеет хоть малейшее представление обо мне, но, конечно, почему бы и нет. Я представляю себе, как вежливого старичка весело уговаривают вступить со мной в бессмысленную беседу, в то время как в глубине души он страстно желает вернуться к разгадыванию кроссворда.
Но, едва взглянув на Алана, я понимаю, что мне хочется провести с ним время. Он сидит на стуле в маленькой комнате, не очень удобной с виду, и смотрит на меня взглядом, который напоминает мне Майка. Не знаю, что с ним случилось, – инсульт или что-то еще, но он больше не может говорить, и его подвижность ограничена одной рукой. И глаза у него выразительные, большие, живые, как у Майка. Дебби наклоняется к его лицу и представляет меня громко и медленно, хотя я уверен, что он не глухой. Я часто видел такое обращение с Майком, и это вызывает у меня беспокойство.
Мне кажется, что Алан каким-то образом с удовольствием общается со мной, и после нескольких минут молчаливого игнорирования Дебби, я спрашиваю, можно ли остаться поболтать с ним. Она оставляет нас и продолжает свой обход. Я немедленно «проваливаюсь» в то, как ухаживал за Майком. Иду по списку вопросов: «Хотите есть? Пить? В туалет?» Он едва качает головой в ответ на все это. «Вам неудобно?» Еле заметный знак подтверждения.
Он не в состоянии сам принимать нужное положение в своем кресле. Я должен был это заметить. Он немного наклонен вперед, и это не только доставляет ему неудобство, но и, вероятно, затрудняет общение. Проходящая мимо медсестра помогает мне приподнять его в кресле, и я сразу же вижу облегчение в его глазах. Я сажусь так, чтобы он мог легко видеть меня, и немного рассказываю ему о себе и о Майке. Я поддерживаю зрительный контакт. Это было очень важно для Майка, и я хорошо натренировался в этом, хотя сейчас немного утратил этот навык. Майк умел многое сказать одними глазами, и Алан это умеет.
У него есть планшет и ручка, которой набирают буквы на клавиатуре, но даже это ему трудно. Его скованная в движениях рука дрожит. Он попадает мимо нужных букв, и заметно, как его это расстраивает. Так что я предлагаю забрать его планшет и перебираю буквы, спрашивая, эта ли ему нужна, даю ему таким образом возможность написать слова. Это возвращает меня к Майку и Apple TV. По мере того, как его слова постепенно появляются на планшете, я понимаю, что он хочет, чтобы я прочитал текст, который он написал о себе и своей жизни до того, как заболел. Он хочет поделиться этим со мной, как я поделился с ним подробностями своей жизни. Это где-то в его ноутбуке. Я пытаюсь найти файл, следуя его указаниям, но его нет там, где он думал. Однако он обязательно хочет, чтобы я его прочитал, и просит меня передать сообщение через Дебби его жене, чтобы она дома достала копию из шкафа с документами и отправила мне.
Не представляю, сколько я здесь уже пробыл. Не меньше двух часов. В любом случае, я понимаю, что мне пора. Я спрашиваю Алана, хочет ли он еще что-нибудь сказать и не расстроит ли его, если я уйду. Его голова склонена набок, но он поднимает большой палец, и в его глазах появляется улыбка. В ту минуту, когда я собираюсь уйти, я начинаю чувствовать, как внутри меня закипают печаль, гнев и разочарование. Я отчаянно хочу, чтобы Алан каждый день получал такой уровень внимания. Я по опыту знаю, как это для него важно. Не поймите меня неправильно, это прекрасное учреждение, и персонал здесь заботливый и профессиональный, но у них десятки других постояльцев, и всем нужна физическая и медицинская помощь. Ни у кого тут нет времени целый день разговаривать с Аланом, набирая по букве за раз.
И это разбивает мне сердце.
С мокрыми от слез глазами я бегу по коридорам и наружу к трейлеру. Я хочу сесть за руль. Я хочу убраться отсюда. Я не хочу, чтобы кто-нибудь здесь видел меня в таком состоянии. В миле или двух дальше по дороге, чувствуя, что вот-вот лопну, я замечаю что-то вроде парка. Немного зелени. Я съезжаю на обочину и убегаю от трейлера. Нахожу дерево и падаю на землю под его ветвями. Один.
И плачу.
В моей душе буря эмоций. Мне грустно, потому что Алан действительно хочет иметь возможность так разговаривать с кем-то каждый день, но не может. Я злюсь, что не может. Я расстроен, что не могу сделать для него больше, что я побывал здесь только из-за какой-то слабо продуманной попытки выполнить задание о случайных добрых делах, даже если это и обернулось тем, чем обернулось. Я изменил жизнь Алана всего-навсего на пару часов. Но меня больше нет, и теперь я не знаю, кто будет сидеть с ним каждый день и уделять ему то внимание, в котором он нуждается.
Но самое главное – это Майк. Я снова с ним, вспоминаю Apple TV, вспоминаю, каково было видеть, как мой милый братик отчаянно хочет поговорить, но не может. Независимо от того, насколько вы стараетесь быть терпеливыми и сколько времени посвящаете ожиданию слов, которые должны появиться, на самом деле, слов всегда больше. Майк всегда говорил бы больше, если бы мог. Общение в основном ограничивалось необходимым. Без подшучивания, которым мы обменивались с самого детства. Майк всю свою жизнь был болтливым, общительным парнем. И вот дошло до того, что он не мог просто взять и ляпнуть что-нибудь смешное, или грубое, или небрежное. Он не мог рассказывать истории или отпускать легкомысленные замечания. Каждая буква каждого слова стала для него суровым испытанием. Так что, конечно, он многого не высказал. Может быть, я подвел его. Может быть, мне следовало найти для него какую-то возможность сказать больше. Но как найти баланс между тем, чтобы дать человеку сказать больше, и осознанием того, что каждое слово ему дается неимоверным усилием?
Я чувствую себя покинутым здесь, на Южном острове. Без Майка. Он никогда здесь не был и уже никогда не побывает. Но он послал меня сюда. Конечно, я бы сделал все, чтобы он был жив и здоров, но, когда я посидел с Аланом, заново испробовал этот способ общения, это напомнило мне о Майке в последние месяцы его жизни, а по Майку последних месяцев я тоже скучаю. Я скучаю по тому, как его большие глаза смотрели на меня, говорили со мной, как он раздраженно закатывал их из-за того, что я был идиотом, как смягчался от любви, как эти глаза сияли юмором, просили о помощи или благодарили меня за нее.
Доброта причиняет боль. Вот почему мы иногда предпочитаем держать других на расстоянии вытянутой руки, вот почему мы избегаем заботы о незнакомцах, не протягиваем руку помощи и нечасто пытаемся изменить жизнь других людей.
Просто это слишком болезненно.
И я уверен, что из этого можно извлечь урок. Я уверен, что должен решить в чем-то вести себя по-другому в своей жизни. Найти больше Аланов и совершать больше случайных добрых поступков. Действительно случайных. Если бы они не отвезли меня прямо к Майку. Больному Майку. Умирающему Майку.
А теперь у меня в сердце осталась зияющая дыра, и я понятия не имею, как заполнить эту пустоту.
Надежда
Болезнь моторных нейронов – это смертный приговор. Прогноз более чем мрачный. Это прогрессирующее дегенеративное заболевание, и лечения от него не существует. После постановки диагноза ожидаемая продолжительность жизни – от одного года до трех. Каким бы жестоким ни был или ни казался совет «привести дела в порядок», с точки зрения холодной статистики в нем есть смысл. И все равно всегда есть место надежде. Существует маленькое количество пациентов, которым удалось прожить с этим заболеванием много лет.
Майк черпал поддержку из книги американца по имени Эрик Эдни. Он вел прекрасную жизнь, полную активных развлечений: катался на велосипеде по бездорожью, на горных лыжах, участвовал в гонках на машинах по песку, когда ему диагностировали болезнь моторных нейронов, известную в Америке как ALS. Посыл его книги – это позитивный настрой и обещание дать альтернативу совету врачей «иди домой и умри». «Ничего не делай и умри либо ПОПЫТАЙСЯ» – вот его мантра.
И мы были совершенно готовы пытаться всеми возможными способами.
Первым шагом, который мы сделали, уходя от обреченности государственной системы здравоохранения, стало то, что Мэнди нашла для Майка частного физиотерапевта. Я уже упоминал о Клэр, но она заслуживает большего, чем случайное упоминание. С первой секунды, когда мы ее увидели, мы поняли, что она тот самый человек, который может помочь Майку. И я, и Майк оба нашли с ней общий язык, а это значит, что она спокойно относится к подшучиванию над собой и может ответить еще язвительней. Она сразу поняла наши отношения с Майком и стала для нас хорошим другом и ценным специалистом. Ее не смущали ситуации, если я, дурачась, многозначительно поднимал брови, когда она трогала его руками.
Все мы понимали, что физиотерапия не исцелит Майка. Другие профессионалы, с которыми мы встречались, ясно дали это понять. Но Клэр была находкой, и Майк доверял ей. Он месяцами ездил к ней раз в неделю. Она научила его, как удобно располагаться в инвалидном кресле, как перемещаться из него на кровать и на стул и многому другому. Когда Майку стало трудно до нее добираться, она сама стала ездить к нему. Когда руки Майка начали скручиваться, как когти птицы, его мышцы ослабли, а сухожилия натянулись, было необходимо облегчить его положение, а мы понятия не имели, как можно ему помочь, не навредив. Но Клэр знала. Она приходила раз в неделю на пару часов и помогала ему. И еще она показала нам, как делать ему массаж. Я научился класть свою руку на руку Майка, ладонь к ладони, и очень медленно растопыривать пальцы, чтобы его пальцы тоже растопырились. Под руководством Клэр я массировал его предплечья и бицепсы, чтобы дать ему короткую передышку от напряжения, охватившего его тело.
Когда позже плечо Майка стало мучительно болеть, он даже не мог поднять руку. По мере того, как его мышцы истощались, его незащищенные суставы воспалялись. К тому времени он уже не мог глотать обычные противовоспалительные таблетки, такие как «Ибупрофен». Единственная версия того же лекарства, существующая в жидком виде, создана для детей и содержит очень много сахара, а это было плохо для его горла. Мы пробовали втирать «Ибупрофен» в кожу, но это ничего не дало. А Клэр сделала ему мягкий массаж, и к концу сеанса он смог поднять руку над головой, не испытывая при этом особой боли.
Опыт Клэр выходил далеко за рамки массажа, она обладала обширными знаниями анатомии. Когда дыхание Майка стало слабее и ему стало трудно глотать или кашлять, чтобы прочистить горло, она показала нам, как мягко сжимать ему грудную клетку, чтобы очистить дыхательные пути. Она положила одну руку ему на спину, а другую – на грудь. Майк сделал вдох, она слегка надавила на его грудь, и он кашлянул. Помочь ему выдохнуть чуть больше воздуха, вот и все. Все просто.
Моя очередь.
Мне всегда казалось, что у меня прекрасное чувство ритма и времени. В детстве мне подарили на Рождество барабанную установку, и я очень полюбил ее. Не то чтобы это стало серьезным увлечением, я не играл в группе или что-нибудь в этом роде. Но все равно я был уверен, что обладаю метонимическим чувством времени.
Я положил руки ему на спину и грудь, как было велено, и Майк сделал вдох.
– Теперь кашляй, – сказал я ему.
И он это сделал. И я нажал ему на грудь.
Майк покачал головой.
– Рановато, – сказала Клэр. – Еще раз.
Вторая попытка. Безрезультатно. Я был уверен, что это Майк делает что-то, что меня сбивает.
– Ты неправильно это делаешь, Ройд, – сказала Лаура. У нее все, конечно, получилось с первого раза.
– Попробуй еще раз, – подбодрила меня Клэр.
Я чувствовал насмешливый взгляд Майка. Он вдохнул и чуть кашлянул. Я надавил ему на грудь. Слишком поздно. Чувство времени опять меня подвело. Майк со смехом отодвинул мои руки. Зря я бросил барабаны.
Также Клэр посоветовала Майку записаться в бассейн с теплой морской водой. С помощью двух физиотерапевтов он мог там плавать, и состояние невесомости в воде могло снять спазм его конечностей. Это действительно помогло, но мы сходили туда всего пару раз. Усилия, которые надо было на это тратить, учитывая, что он становился все менее мобильным, сводили на нет результат. В воде ему, без сомнения, было хорошо, но, как я предполагаю, процедура возвращения из воды и дискомфорт, испытываемый им при всплытии, слишком все усложняли.
Роль Клэр была просто огромной. Ее влияние выходило далеко за рамки физиотерапии. Ее дружеское отношение и позитивный настрой внесли огромный вклад в психическое благополучие Майка.
* * *
Все мы пытались что-то разузнать о том, какое лечение доступно в других местах. Майк и Лаура обшарили весь интернет и нашли в Польше медицинский центр, основанный русским парнем, в котором давали обещания вылечить вообще все что угодно. В рекламной статье перечислялся рак, рассеянный склероз и болезнь моторных нейронов.
Майк несколько раз говорил с тем парнем по скайпу. На самом деле, он напрямую ни разу не сказал, что кто-то поступил к нему с БМН и вышел здоровым, но все же утверждал, что может вылечить эту болезнь. Он попытался объяснить, в чем суть многопланового лечения, и предложил Майку приехать туда на три месяца. К тому времени мы были согласны испробовать любой малейший шанс хотя бы немного смягчить официальные прогнозы, так что я пообещал съездить и своими глазами посмотреть на это учреждение, прежде чем Майк отправится туда, чтобы потратить три драгоценных месяца своей жизни.
Я полетел в Варшаву, или Warsaw, как мы ее называем, с ожиданием увидеть серую и невзрачную страну, и был приятно удивлен, когда Польша оказалась полной противоположностью этому. По дороге из города в медицинский центр я проезжал зеленые холмы и безукоризненные, как с открытки, деревни и города, напоминающие Уэльс. Сам медицинский центр был безупречно чистым – огромное пятиэтажное отремонтированное здание, расположенное в небольшой польской деревушке. Парень, который им управлял, плохо говорил по-английски, поэтому попросил свою дочь выступить в роли переводчика, и мы сразу же перешли к обсуждению различных методов лечения.
Первым из них был массаж с использованием гладкого плоского камня размером с авокадо с очень грубыми краями. Он закатал мой рукав и сильно вдавил камень в мою руку, а потом свирепо вонзил мне в мышцу руки. Я не сдержался в реакции, которую его дочь не стала переводить, но я уверен, что он понял смысл. И все-таки он сделал это снова, а затем приложил камень к моей голени. Этого было более чем достаточно. Я сразу понял, что Майку ни в коем случае нельзя этого делать. Мне объяснили, что царапанье помогает притоку крови к мышцам и таким образом сохраняет их, замедляя атрофию. Как бы это обоснованно ни звучало, Майк уже был слишком слаб, чтобы выдержать такое суровое обращение. Это было слишком жестко, а его мышцы и так были слишком напряжены. Может быть, если бы мы нашли это место раньше…
Мы перешли к другому методу. Невероятно горячая сауна, а потом погружение в небольшой ледяной бассейн. Ужасно. И опять же, я понимал, что Майк этого не перенесет. Слишком большой шок для его организма. При болезни моторных нейронов экстремальные температуры могут усугубить состояние.
Я позвонил Майку и сказал ему, что, по-моему, это место ему не подходит. Я описал методы лечения, которые видел. Перспектива провести здесь три месяца, не говоря ни по-польски, ни по-русски, в изоляции от мира и подвергнуться чему-то похожему на средневековые пытки, казалось не лучшим решением.
«Ну раз уж ты остаешься там на ночь, посмотри и другие методы лечения», – сказал он мне. И насмешливо добавил: «Уверен, тебе понравится».
Меня отвели в другую комнату. Еще раньше, в кабинете на пятом этаже, я выглянул из окна и увидел то, что казалось пчелиным ульем под карнизом крыши. Но тут я увидел, что сквозь внешнюю стену в комнату проведена стеклянная трубка.
«Здесь мы проводим терапию пчелиными укусами», – перевела мне дочь. Тут как раз кстати появилась пожилая женщина с болезнью Паркинсона – ее дочь привезла ее на сеанс лечения. Русский врач (да, я утверждаю, что это был врач!) заманил пчелу в трубу и в шлюзовой отсек на ее конце. Он осторожно вытащил ее и прижал брюшком к руке пожилой женщины. Пчела покорно вонзила в нее свое жало. Он надавил на насекомое и шлепнул по нему, чтобы влить в руку как можно больше яда, затем бросил тушку в мусорное ведро, переполненное другими мертвыми пчелами. Женщина, которая явно не говорила ни слова по-английски, продолжала мило улыбаться, пока штук двадцать пчел поочередно так вот просто пали жертвой, а их яд был закачан ей в шею, спину, ноги и руки.
За этим геноцидом опять же стояла теория о необходимости усиления кровотока, что позволяет мышцам сохраниться в том же состоянии или исцелиться. Не понимаю, почему это лечение нельзя провести иглами или другими методами, не требующими смерти пчел в таких огромных количествах, но опять же, я был уверен, что Майку это не подойдет.
«Хотите попробовать?» – он поднес ко мне пчелу, которая, казалось, уже была наготове.
Не говоря о том, что у меня не было желания терпеть боль даже от одного укуса, меня никогда раньше не кусали пчелы и, насколько я знаю, на их укус может возникнуть острая аллергическая реакция. Учитывая то, что они, как я понял, предпочитают натуральные методы, я сомневался, что у них есть огромный шприц со стероидами, который они готовы вонзить мне в сердце (в стиле «Криминального Чтива»), если у меня разовьется анафилактический шок. Так что я вежливо отказался.
Вместо этого мне наложили на руку повязку с натуральным средством. Мне на кожу обильно нанесли липкую мазь, содержащую бог весть что – перец чили, мед и все что угодно, а затем это место туго перевязали бинтами. Опять же предполагается, что это стимулирует приток крови, выводит токсины и поддерживает работу мышц. На самом деле, мне казалось, что моя рука горит в огне. Я начал сильно потеть и продержался две минуты, прежде чем снял бинты, но ощущение жжения оставалось со мной добрых полчаса после этого.
Какими бы архаичными и «традиционными» ни казались все эти методы лечения, все они имели смысл. Например, много обсуждается польза пчелиного яда, хотя я уверен, что есть более гуманные способы его применения. Если бы не тот печальный факт, что все процедуры, которые я увидел в Польше, оказались слишком агрессивными, чтобы Майк мог их вынести, мы бы поехали. Мы по-прежнему были полны решимости попробовать все и вся.
Майк попробовал тип электроакупунктурного устройства под названием «Машина Vega». Он попробовал жидкий аккумулятор, энергетическое устройство, разработанное в 1920–1930-х годах группой под руководством Эдгара Кейси, – как считается, это устройство помогает восстановить функции нервной системы. Пользоваться всем этим становилось сложнее по мере того, как ему становилось труднее лечь. Он попробовал что-то под названием «Устройство Райфа», которое якобы использует электромагнитные частоты для уничтожения или выведения из строя больных клеток.
Большинство из всего этого было отвергнуто официальной медициной, что меня не удивило. Я убедился на собственном опыте, что медицинское руководство движимо в большей степени деньгами, а не чем-то другим. Деньги вкладываются в фармацевтику. В лечение. Не в излечение. Тот негатив, с которым нас встретили медицинские работники, полностью противоречил нашей философии, убеждениям Майка. Он постоянно исследовал все возможные варианты, и, если он думал, что что-то может сработать, всегда был шанс, что свою роль сыграет эффект плацебо. Оставаться позитивным и полным надежд было лучшим, а часто и единственным, что оставалось Майку. Я не полностью купился на хитроумные изобретения, которые он пробовал, хотя и никогда не отвергал их, и я абсолютно уверен, что на его месте я бы тоже попробовал их все. Если бы я где-нибудь прочитал, что втирание кошачьих фекалий в глаза полезно для здоровья, вы бы мяукнуть не успели, как я уже был бы в кошачьем приюте.
Майку очень помогала марихуана. Лечебные свойства этой травы сейчас признаны больше, чем когда Майк был болен. Я лично убедился в ее преимуществах, когда сидел с Китом, который умер от рассеянного склероза примерно за десять лет до того, как заболел Майк. Я наблюдал, как Киту, с побелевшими костяшками пальцев, на костылях, потребовалось несколько минут, чтобы с трудом подняться на узкий лестничный пролет. Он достал косяк и зажег его. Короткий разговор спустя Кит вскочил, взял костыли в одну руку и побежал вниз по лестнице с уверенностью и ловкостью горного козла. Феноменальная перемена.
Но Кит не только вдохновил меня на понимание того, как медицинская марихуана может помочь Майку, он также стал причиной того, что я не курю эту дрянь. До рождения Стори я, бывало, баловался гашишем на концертах, фестивалях и тому подобном, и именно Кит предупредил меня о том, насколько это отвратительная штука. Нет никакой возможности узнать, какой мусор был смешан со смолой, и кайфа значительно меньше, чем от травки, по крайней мере, так он мне сказал. Затем однажды он действительно прислал мне по почте (!) большой толстый косяк, который он сам свернул.
Он сказал, что это будет гораздо приятнее, чем дрянь, которую я пробовал до сих пор. Он дал четкие инструкции, что я должен взять его с собой в гущу леса в погожий день и очень медленно курить несколько часов. «Просто побудь наедине с природой», – сказал он. Идея звучала потрясающе.
В те выходные я очутился у Маркуса. Несколько кружек пива – и я, как и следовало ожидать, захмелел. И вот тогда я вспомнил о косяке. Я быстро забыл все инструкции Кита, и мы подожгли этого негодника. Привычный к более быстрому, грязному кайфу от гашиша, я был удивлен тем, как мало марихуана на меня подействовала. Мы выкурили косяк до самого кончика и выбросили окурок, ничего не почувствовав. Разве что небольшой хмель, который уже был. Может быть, Кит обманывал меня, подумал я. Может, это была душица, а не марихуана. Мы пожали плечами и продолжили смотреть телевизор.
Пять минут спустя я понял, что не знаю, где нахожусь. Я чувствовал себя потрясающе, тело покалывало, я плыл, обнимаемый невидимыми руками, и осознавал каждый малейший звук. Это было нечто большее, чем просто пиво. Я посмотрел на Маркуса. Он выглядел совершенно нормально. Может, мне показалось? Некоторое время спустя, около полуночи, за мной заехала моя тогдашняя девушка. Прежде чем попрощаться с Маркусом, я спросил его, не чувствует ли он себя тоже странно. Оказалось, что да, но он посмотрел на меня и тоже подумал, что я в полной норме. Мы похихикали. Мы оба были безумно под кайфом. И это было весело. До тех пор, пока я не собрался уходить.
«У тебя не теснит в груди?» – спросил меня Маркус с неподдельной озабоченностью в голосе.
«Нет, – ответил я, все еще ухмыляясь. – Я чувствую себя великолепно».
Только мы отъехали, как я засомневался. Не теснит ли у меня в груди? Да, может быть, немного. Определенно, да. Внезапно теснить стало очень сильно. До боли. Мое сердце билось, как мчащийся поезд. Ривер Феникс
[27] вот так просто потерял сознание и умер возле ночного клуба Viper Room в Лос-Анджелесе, об этом сообщили в новостях днем или двумя ранее. Может быть, он тоже слишком быстро выкурил косяк? Я задумался о том, не было ли у него такого же чувства в груди.
Я взмолился, обращаясь к своей девушке, которая, казалось, не заметила, что происходит: «Остановись на обочине!» Выбрался, спотыкаясь, из припаркованной машины, держась за грудь, и меня вырвало. Мне стало лучше настолько, чтобы вернуться в машину. По крайней мере, я так подумал. Несколько минут спустя я оказался во власти неведомого «страха», мое сердце пыталось вырваться из грудной клетки, мы снова съехали на обочину, пока я готовился отправиться к праотцам. И к Риверу Фениксу, надо думать. Моя девушка вызвала скорую помощь (а что ей, собственно, оставалось делать?), и я оказался в реанимации.
Вроде бы.
Я могу себе представить, как очутился в больнице, бессвязно бормоча, что выкурил косяк и мое сердце вот-вот взорвется, и меня пренебрежительно сбросили в темную боковую комнату и сказали идти спать. Там я и проснулся несколько часов спустя, чувствуя себя прекрасно.
И вот так, побывав на пороге смерти, я решил положить конец курению травки.
Я знаю, это не вина Кита, но, несмотря на мою неспособность следовать простейшим инструкциям, я все еще оставался под впечатлением воспоминания о том, как он буквально станцевал вниз по лестнице после того, как покурил травку. Так что, когда Майк заболел, я логично предположил, что это может оказать положительное влияние на его состояние и образ жизни. Мы привезли немного медицинской марихуаны из Америки. На ранних стадиях болезни, до того, пока его легкие не ослабли, Майк мог насыпать щепотку в косяк без табака, а иногда и в трубку. Майк никогда раньше не курил, но косяк приносил ему мгновенное облегчение, как это было с Китом много лет назад. Он стал выкуривать немного перед сном. Просто это успокаивало и помогало ему расслабиться, позволяя нормально выспаться ночью.
Когда Майку стало труднее дышать, он перешел на вейп вместо курения. Он использовал хитроумное устройство под названием «Вулкан», в которое нужно было насыпать немного травки и увеличивать температуру, пока не пойдет пар; а затем перешел к портативным устройствам для выпаривания, и пользовался ими некоторое время. Они давали то же мгновенное облегчение, что и курение, но без эффекта дыма в легких. Но в конце концов, когда и это стало ему слишком тяжело, Стори помог мне приготовить масло из каннабиса. Сейчас конопляный экстракт доступен в продаже, но тогда нам приходилось изготавливать его самим. Надо было замачивать это растение в органическом спирте, который вытягивает целебные свойства, затем терпеливо сливать лишнюю жидкость, пока не останется только липкий коричневый осадок. Я смешивал его с кокосовым маслом и каждый день понемножку добавлял в еду.
От масла эффект гораздо более тонкий. Облегчение неоспоримо есть, но без кайфа. В какой-то момент у меня немного заболела голова от напряжения. Я был совершенно вымотан, и еще у меня вскочил колоссальных размеров жуткий и уродливый герпес. Я намазал немного масла на висок и еще немного на больное место. Десяти минут не прошло, как головная боль ушла в прошлое, а на следующий день и жуткого вида пятно тоже. Это отличная штука. Я взял это на вооружение, и когда мне было нужно, втирал туда, где, как я знаю, находятся нервные рецепторы для быстрого облегчения.
Пока Майк болел, я много играл в Candy Crush. Я выскакивал покурить и, играя, присматривал за ним через окно. Если одна рука начинала болеть, я просто менял ее на другую. Дома у меня хранилась баночка с конопляным экстрактом, которым я растирал большие пальцы и запястье утром и на ночь, и, клянусь, это помогало! Эффект ли это плацебо или этот экстракт правда так помогает – я не знаю, да и знать не хочу. Я лучше буду пользоваться этим совершенно натуральным продуктом, чем химическим «Ибупрофеном».
Майк воинственно отстаивал все натуральное. Возможно, в этом тоже сказалось влияние Эрика Эдни, который объяснял, что любые токсины необходимо выводить из организма. Майк и так был вегетарианцем и быстро перешел на полностью веганский и органический образ жизни, чтобы ограничить количество токсинов, которые он мог получить через продукты, обработанные пестицидами и так далее. Каждое утро я готовил ему органический палеококтейль
[28]. В нем было все, что только может быть полезного: несколько зубчиков сырого чеснока, большой стебель имбиря, капуста, пророщенная пшеница, апельсиновый сок, куркума, и чего там только не было. Как иначе? Майк говорил, что добавить, а я всегда тщательно следовал его рецептам, которые зависели от того, какую часть его организма нужно было поддержать. К этому прилагался огромный список добавок, содержащих определенные витамины и минералы. Они были в виде порошка, и я должен был высыпать его в смесь, а потом взбить в блендере.
В жизни я не пробовал ничего отвратительнее! Но Майк свято верил в этот коктейль. А раз он считал, что ему это помогает, значит, так и было. Учтите, что единственное доступное лекарство от БМН, которое может предложить наша система здравоохранения, это рилузол – таблетки из бог знает какой химии, которые (как мелко написано на обороте) якобы могут увеличить продолжительность жизни до трех месяцев и при этом имеют огромное количество побочных эффектов. Неудивительно, что Майк захотел поискать что-то еще. Попробовать натуральные средства и держаться за позитивный настрой, надежду и бодрость духа.
Благочестивая Птица Доброго Предзнаменования
[29]
Вероятно, это не лучшее место из всех, чтобы посетить его в моем теперешнем состоянии. Кайкура был разрушен землетрясением всего несколько месяцев назад. Бедствие разразилось в полночь, когда люди в большинстве своем были дома, и достигло отметки 7,8 по шкале Рихтера. Сам толчок продлился всего две минуты, но после него на этот район обрушилась волна цунами. Кайкура сместился почти на метр к северо-востоку и поднялся примерно на столько же. Теперь главная дорога в город, идущая вдоль восточного побережья Южного острова, закрыта из-за оползней и риска дальнейшего падения камней. Нам пришлось отправиться вглубь страны и добираться сюда по более узким, холмистым и много-много более долгим дорогам.
Я еще не оправился от короткого времени, проведенного в компании Алана, все еще тоскую по Майку и чувствую себя отстраненным и замкнутым. Я сам как Кайкура. И то, что я здесь, совершенно не помогает. Жутковатая тишина царит в этом городке, тянущемся в основном вдоль прибрежной дороги. Несколько баров открыты, но на улицах почти нет туристов, хотя, думаю, в обычной ситуации их были бы толпы. Пейзаж просто потрясающий, широкая бухта смотрит прямо на горы, а я невольно думаю о той ночи, о тысячах туристов и местных жителей, которые оказались здесь в таком ужасном положении, отрезанными от остального острова, когда все дороги – и обычные, и железные – разрушились. Теперь он как город-призрак.
Сегодня утром я поплавал со здешними морскими котиками, постоянно опасаясь, что они впадут в агрессию и откусят мне ногу. А вчера плавал со стаей дельфинов. Здесь их видно с пляжа, когда они на небольшом расстоянии от берега выпрыгивают из воды и кормятся возле побережья. Еще здесь есть киты. Дрю, который ходил на шестичасовую прогулку вокруг мыса (его, как и меня, немного угнетает здешняя атмосфера), прочел, что Кайкура в свое время был крупным центром китобойного промысла. Здесь есть высокие утесы и холмы с потрясающим видом на Тихий океан. Выслеживающие китов охотники должны были там сидеть и ждать издалека поднявшуюся волну, чтобы поднять по тревоге флот. Морское дно быстро обрывается в глубокий подводный каньон недалеко от берега, и это обеспечивает богатую кормовую базу для китов, дельфинов и морских птиц. Дрю на прогулке видел альбатроса. Вот повезло так повезло!
Не думаю, что Майк это знал, но моим любимым животным в детстве был дельфин. Эти прекрасные, таинственные, разумные создания меня очаровывали. Вы подумаете, что, значит, я был счастлив побыть с ними в воде, на близком расстоянии и наедине. Вы думаете, это было безмятежной радостью. Жизнь меняется. И мне жаль вам это сообщать, но нет. Это совсем не было радостью.
Я полагаю, всем надо как-то выживать, и один из главных элементов ныне больной туристической индустрии в Кайкуре – это ее морская флора и фауна. Отправляйтесь на короткую прогулку на лодке в пределах легкой досягаемости от берега, и вы можете встретить кашалотов и несколько видов дельфинов. Я был среди небольшой группы туристов. Это обстоятельство и меня сделало туристом: туристом, одетым в гидрокостюм, ласты, маску и трубку. Я бы предпочел тихонько понаблюдать за ними с лодки. Но вместо этого, как только наши гиды заметили кормящуюся большую стаю, нас согнали в воду под отвратительный рев и восторженные крики поддержки.
И туристы (то есть мы) плескались там, как банда орущих хулиганов. Восторженные крики наполняли воздух, а гладкие серые существа во множестве скользили вокруг, вероятно, справедливо обиженные тем, как мы распугали их непойманную рыбу. И как только стая чуть-чуть отплыла вперед, нас поспешно собрали на лодку и опять подвезли к ним. Я испытал неприязнь и потрясение. Ну что за безобразие! Бедные дельфины! Представьте себе – садитесь вы ужинать, уже пускаете слюнки в предвкушении, а какой-то громко орущий псих вдруг сбрасывает в сторону вашу тарелку и радостно верещит вам в лицо.
После этого я остался на лодке и думал о том, что, будь я таким вот лишившимся обеда китообразным, с удовольствием подцепил бы одного-двух болтающихся в воде туристов за их глупые ноги и утащил бы на дно морское. Каждый, кто скажет, что море большое и дельфинов никто не заставляет плавать рядом с вами (а значит, это их выбор, а не ваш), просто тупица.
Майк хотел совсем не этого. И это не его вина. На самом деле, это даже не вина организаторов. Кайкура поставлен на колени и отчаянно нуждается в том, чтобы снова начать получать доход после землетрясения. Он все еще наполовину отрезан от остальной страны, и ему нужно все, что он только может получить. Я уверен, что существует лучший способ получить духовный заряд от пребывания рядом с дельфинами, но не здесь. Не сейчас.
Я расстроился, но думаю, нельзя ждать, что каждое задание из списка Майка удастся выполнить в точности так, как надо. Так же вышло с островом Уайхеке, где мы останавливались по пути в Коромандел и где я должен был получить «духовное исцеление». Там я провел вечер в быстро темнеющей хижине в лесу с милой женщиной по имени Лейла, надеясь выйти на связь с Майком. Там был Роб Хэмилл и Дрю тоже, оба, как и я, потерявшие братьев. Даже несмотря на мой привычный скептицизм, это могло бы стать вдохновляющим моментом. Но опять же, помимо страха перед пауками, которые в тусклом свете спрыгнут с дерева и набросятся на меня, я ментально находился не в том месте, где надо. Мне нужно было ясное и свободное сознание. Роб и Дрю ни в коей мере не навязывались, но все равно было сложно не замечать их присутствия и направленной на меня камеры.
Но теперь, здесь, я чувствую себя таким хрупким, будто сейчас развалюсь на части. И угадайте, куда мы едем теперь? В Куинстаун – эпицентр экстремального спорта, мировую столицу приключений. Могу себе представить, к какого рода подвигам меня там призовут. И я не чувствую, что готов. Совершенно. Незадолго до отъезда с Северного Острова мне пришлось заняться рафтингом в белой воде. Физической нагрузки было более чем достаточно. Не особо веря, что кто-то имеет контроль над надувной лодкой, когда она жутко подпрыгивала, угрожая перевернуться, на своем пути вниз по реке и через каскады, я непрерывно греб. Как мне велели. В какой-то момент, после резкого и внезапного падения в водопад, плот все-таки перевернулся, оранжевая покрышка оказалась наверху того, что могло бы стать водяным гробом, а мне пришлось самому плыть к отвесным скалистым склонам поймавшего нас в ловушку ущелья.
И, будто этого было мало, следующим моим заданием оказалось оттуда продолжить движение вниз по реке, держась за непрочные на вид лиловые санки, чуть побольше обычных водных саней. Мои усталые ноги непрерывно бились о бурлящие пороги, часто оказываясь в опасной близости к темным и очень твердым на вид камням, которые нависали со всех сторон. В чуть более спокойный момент мой инструктор остановился, чтобы предупредить меня о следующем участке реки.
– А сейчас самый большой порог реки за весь день! – прокричал он сквозь рев воды. – Его еще называют «бездна».
Ох уж эти новозеландцы…
– Ладно, – произнес я на остатках дыхания. – Насчет него я сомневаюсь.
– Хочешь на минутку остановиться и расслабиться или продолжим?
Расслабиться? Зная, что я сейчас свергнусь в бездну? Какой в этом смысл?
– Нет, – еле слышно выдохнул я в шуме воды. – Нет, продолжим, вот только… Достаньте меня, если…
Я замолчал, не желая облекать свои страхи в слова.
И мы продолжили.
Он не шутил. На том участке пороги были просто жуткие. Я чуть не слетел, еле держался, меня болтало, как в стиральной машине, а потом поймало и затянуло под воду течение. До этого инструктор предупреждал меня, что под водой трудно сориентироваться, в какую сторону плыть, чтобы подняться на поверхность. Моим спасательным кругом были сани. Я должен был держаться за них. Доверять им. Подтянуться на них обратно.
Я это сделал. Еле-еле. Но никогда раньше я не испытывал и половины такой уверенности в том, что могу утонуть прямо здесь и сейчас. Когда я смог, я стал жадно хватать ртом чистый новозеландский воздух, а потом позволил воде нести меня, измученного, и больше испуганного, чем впечатленного, по течению. В те несколько секунд я в полной мере осознал, что смертен. Адреналин, путешествие, ландшафт, отсутствие Майка – все ополчилось против меня, я чувствовал себя эмоционально, физически и ментально вымотанным. Я уезжаю из Кайкуры. И я заранее в ужасе от испытаний, которые, без всяких сомнений, ждут меня в Куинстауне.
Присаживайтесь!
Когда начинаешь книгу с кульминационного момента повествования, преимущество этого приема в том, что в какой-то момент следует туда вернуться. Момент настал. Помните жуткую канатную дорогу «Лиса» над тем отвратительным каньоном? Помните, как мне пришлось разбежаться, прыгнуть и резко перескочить с одного каната на другой? И вот мы здесь.
После падения (ничуть не менее ужасного, чем это кажется по описанию) с канатной дороги открылся потрясающий вид на каньон. Подо мной сверкала бирюзовая река, а сам я проносился через ущелье к маленькой хижине, которую непонятно как прикрепили к противоположному утесу. Там меня ловили еще двое сумасшедших новозеландцев. Дрю тоже был там. Ах, да, забыл сказать – ему пришлось проехать по канатной дороге до меня, чтобы у него была возможность снимать меня с той стороны. Никто не берет в расчет бедного оператора! С дважды прикрученным к нему инструментом его честного труда, он ворчал, что, вероятно, должен быть другой, менее «захватывающий» способ туда попасть. Но нет, парни, которые работают с той стороны каньона, ежедневно добираются именно так. И, разумеется, единственный способ спуститься с того утеса – обратный путь по канатной дороге. К счастью, в этот раз уже прямой, без кошмарного падения, когда тебе кажется, что ты летишь в пропасть, – после первого рейса пара пустяков. Даже Дрю понравилось.
Мы в каньоне Шотовер недалеко от Куинстауна, оживленного альпийского городка, который держится на экстремальных видах активного отдыха. Это мекка для смелых искателей острых ощущений – чистый, процветающий (и очень дорогой) туристический объект, расположенный среди обычно заснеженных вершин и омываемый мягкими водами огромного озера Уакатипу. Мы отправились по живописному маршруту из Кайкуры через горы, образующие хребет на восточной стороне Южного острова. Вместо того чтобы подъехать с большой главной дороги, как разумные люди, мы прошли узкие тоннели и головокружительные спуски в нашем громоздком (и каким-то чудом оставшемся невредимым) фургоне, чтобы с интересом посмотреть вниз на Куинстаун. После ряда драматически крутых поворотов мы нервно ползли вниз к цивилизации на первой передаче, все время задаваясь вопросом, не окажется ли следующий поворот слишком резким для нашего огромного автомобиля.
После пережитых на «Лисе» острых ощущений по причине, которую вы скоро поймете, мы не идем вниз по склону каньона к небольшой посыпанной гравием автостоянке и нашему микроавтобусу, который доставил нас в это прекрасное место. Мы идем в другую сторону. Я еще не закончил свой рассказ.
Немного вперед – и мы доходим до еще одного устрашающего вида сооружения, привинченного к скале. Мы проходим через маленькую деревянную пристройку, в которой ютится крошечное кафе, и спускаемся по нескольким ступенькам к прицепленной к скале металлической платформе. А теперь что? Еще больше трюков, бросающих вызов гравитации, вот что.
Качели каньона Шотовер – это не те качели, которые вы найдете на любой детской площадке. «Детская» площадка предполагает что-то для развлечения, к тому же в данном случае речь не идет ни о каких или почти ни о каких площадках. Вас обвязывают уже привычными ремнями, простыми и страховочными тросами, и все они дугой уходят к середине большого троса, протянутого через каньон. Я сразу понимаю, к чему все это приведет. В отличие от банджи, который упруго подхватывает вас и подбрасывает обратно в воздух, когда вы достигаете конца свободного падения, здесь вы будете раскачиваться по каньону, как сумасшедшая метательная машина в человеческом облике. Еще больше ухмыляющихся, безумных новозеландцев с удовольствием рассказывают мне о разных способах, которыми можно взлететь в воздух. Вперед, назад или…
«А какой хуже? – глупо спрашиваю я. – Какой самый страшный?»
«Думаю, можешь попробовать “стул”», – гремит один из них.
После «Лисы» во мне еще бурлит адреналин, так что я глупо соглашаюсь на это своеобразное предложение.
И мгновенно жалею об этом.
Давайте обратимся к статистическим данным. Утес, на котором я нахожусь, возвышается более чем на сто метров над скалистым дном ущелья. Я должен пролететь в свободном падении около шестидесяти метров, а затем, раскачиваясь, еще двести. И все это сидя на стуле.
Старомодный поясной ремень безопасности пристегивает меня к пластиковому стулу, такому, на котором нормальные люди могли бы отдохнуть в саду. Я сижу спиной к обрыву. Задние ножки находятся прямо на краю платформы. Все к чему-то да привязано, надежные карабины повсюду прикреплены к металлическим перилам. Даже Дрю привязан, в своем новом камуфляжном жилете с несколькими карманами, которые так удобно использовать для крышек объективов и других деталей камеры. А его камера привязана к нему. Ясное дело, никто не хочет, чтобы что-то или кто-то свалился в ущелье. Что-то или кто-то, за исключением меня. Я это сделаю. Да? Адреналин закипает, я чувствую, как у меня колотится сердце.
Мне предлагается откинуться назад на спинку стула, как вы в детстве делали в школе, и предоставить все остальное гравитации. Сильная рука новозеландца сжимает страховочный трос, который один удерживает меня от падения назад в небытие. Как раз в тот миг, когда я чувствую, что вот, уже сейчас… Меня снова ставят почти вертикально.
«Ложная тревога, – произносит кто-то. – Сейчас…» Они со мной играют.
«У меня слабое сердце. Это вредно для здоровья», – говорю я с нервным смехом и слова застревают у меня в пересохшем горле. Ожидание – это пытка. Я опять откидываюсь назад. Жду ужасный переломный момент. И меня опять тянут.
«Это самый худший из всех возможных…» – шумно выдыхаю я, не зная, что и сказать. А потом поворачиваюсь к камере Дрю и вру: «На самом деле, нет. Ничего страшного». Отчасти это бравада, а отчасти нежелание доставлять удовольствие этим новозеландцам. Они явно упиваются моим страхом. Я знаю, что произойдет, но эти ложные старты только заставляют мое сердце биться быстрее и портят мне культурную речь.
Я отклоняюсь назад. Ну, попробуем еще раз.
И назад. Он опять поставит меня, я знаю.
И назад.
Я ошибся.