Сенда резко повернулась к нему лицом, ее глаза сверкали ледяной ненавистью.

Ванька оскорбился и ушел, ругаясь и шипя в том смысле, что у народа много ушей, а у него, у Ваньки, жизнь не краденая и потому, значит, рот замазанный, и добавлял, что колесо тоже вокруг своей оси вертится, Таисия Филаретовна!

– Я знаю двоих, кому это удастся! – Не желая показать тюремщику свой страх, она прошла мимо него в тесную каменную темницу, которая, подобно дымовой трубе, уходила вверх метров на десять. Сенда не могла припомнить более гнетущего зрелища. Будь ее воля, она не поместила бы в эту камеру даже бешеного зверя, не говоря уже о том, чтобы бросить сюда человеческое существо.

Но, случается, на ловца и зверь бежит. Не успела за Посным захлопнуться дверь, как постучал в окно Кешка Соколов, сын Флегонта Иваныча Соколова, одного из самых почтенных граждан Карабаша. Были некогда у Соколова в городе две маслобойки, лавка с разными, даже иностранными товарами, дом-махина и тройка для выездов. В семнадцатом году оставили красные Флегонту Соколову и сыну его, Викентию Флегонтовичу, две рубахи и двое портов. А все прочее имущество — под гребенку. И нет никакой загадки в том, что Соколовы люто ненавидели красных, Совдепию, партизан.

А смрад! От него желчь поднималась у нее к горлу. Вдруг ее каблучки наступили на какую-то кашицу, и ей с трудом удалось удержаться на ногах. Испражнения. Неужели в этих камерах не было самых элементарных удобств?

Кешка скинул полушубок на лавку, тяжко перекрестился, приказал:

Позади заскрипела железная дверь и загремел засов. В камере было темно, если не считать узкого лучика света, падающего из тусклой лампочки высоко на потолке.

— Плесни-ка в плошку маленько, Таисия.

– Ш-Шмария? – неуверенно прошептала Сенда, пока глаза ее привыкали к полумраку. – Шмария?

Ерохина налила гостю полный стакан первача; Соколов выпил, повеселел, но вскоре поблек лицом, сказал устало:

У ее ног послышался какой-то шорох. Это была крыса размером с кошку. Сенда пронзительно вскрикнула и прижалась к двери. Железо было холодным как лед.

— Много еще «товарищей» по городу шастает.

Затем она услышала стон, доносящийся слева, медленно повернула на звук голову и затаила дыхание.

— Видел?

— Давеча вроде бы Мишка Никитин шел. А может, и поблазнилось.

«Это какая-то ошибка! – уговаривала она себя. – Человек, свернувшийся в углу, не Шмария. Не может им быть. Шмария высокий, светловолосый и крепкий. Он совсем не похож на это грязное, сломленное, всклокоченное подобие человека, съежившееся в углу».

Вся дрожа, Сенда подошла ближе и со все возрастающим ужасом посмотрела на закутанное в одеяло существо. Она судорожно глотнула воздух. В висках застучало. Комната закружилась перед глазами, и ей пришлось ухватиться за стену, чтобы не упасть.

— А еще что знаешь? — вертелась точно на шиле Таисия.

Это был Шмария.

И тогда Кешка сообщил, что как-то подслушал разговор двух возчиков с Конюховского рудника: хотят-де пожалится на бесчинства сельского старосты полицейскому Ивану Михайловичу Медведеву. Однако Медведев служит в Кузнецком, и с чего бы это голытьбе Конюховского кордона плакаться чужому начальству? Не иначе тот Медведев снюхался с красным зверьем в лесу.

Забыв про грязный обледенелый пол, она бросилась на колени рядом с ним, обхватила руками его лицо и нежно повернула к себе. Его глаза были отсутствующими, тусклыми, помутившимися от боли.

Таська жадно выпила вместе с Кешкой и захныкала, что вот жизнь такая: разорвись надвое, укорят — отчего не начетверо; а еще: избежишь сети — да угодишь на крючок, и Соколову быстро надоели ее причитания, которых он не понял. Гость буркнул, что слезы у баб да у пьяных дешевы, допил бутылку, купил еще в запас и ушел.

– Н-не надо б-больше… – пробормотал он распухшими губами.

Таська крикнула вслед: «Экой гулеван! Ну, надумаешь — заходи» — и осталась одна со своими пудовыми думами. В Соймановской долине да и во всем Кыштымском горном округе нападал на белых и богачей Уральский партизанский отряд. Именно за ним охотились контрразведка, полиция, агентурная сеть белых. Почти все красные, фамилии которых знал капитан Ганжа, скрылись в этот Карабашский отряд, но люди понимали: партизанам не прожить без связей с городами и поселками округа: хлеб, оружие, боеприпасы в лесу не растут.

Где-то глубоко внутри нее вспыхнуло и загудело пламя. Он не узнавал ее! Что они с ним сделали! Что за чудовища обитали в этом месте?

Медведев, как полагал Кешка, есть всего лишь перекрашенный в полицию партизан, но доказательств не имел никаких, кроме догадок, — и молчал. А Таське молчать нельзя, ее ухватил за глотку капитан Ганжа, и, значит, надо идти к нему — и донести. Легко сказать! А вдруг Медведев совсем не тот, кем показался Кешке, тогда ни контрразведчик, ни сам полицейский не простят ей болтовни и разделаются с глупой бабой.

Сенда попыталась успокоить его, пригладить грязные, покрытые кровью волосы и наклонилась поближе. Это был не тот Шмария, которого она знала и любила. Вместо знакомого, молодого и здорового мужчины на нее непонимающим взглядом смотрело лицо старика, безжизненное, распухшее и изуродованное. Его обычно чисто выбритые щеки покрывала колючая щетина, а упрямый подбородок с ямочкой казался перекошенным от боли.

Не в силах больше выносить это страшное зрелище, Сенда в ужасе закрыла глаза.

После долгих колебаний Ерохина пошла к соседке, жене Федьки Глухова, и стала ее пытать, где в лесу прячутся партизаны, где их, стало быть, блиндажи и землянки.

Матрена Глухова спросила, не ошиблась ли Таська воротами, но все же добавила: не знаю и знать не хочу. А зачем тебе?

Тогда Ерохина ляпнула, что есть в Кузнецком полицейский Медведев, он знает, где партизаны, хочет их выдать, и надо бы упредить отряд.

— Я человек прозрачный, чо думаю, то и говорю, — похвалилась Таська.

— Прозрачный, как помои, — не сдержалась хозяйка.

– Шмария, Шмария, – плача, шептала она. – Что они с тобой сделали?

Однако тут же взяла себя в руки, вздохнула.

Но он по-прежнему смотрел на нее невидящим взглядом.

— Задачливо говоришь… Откуда я знать могу, где землянки? Это тебе с похмелья блазнится.

— Не темни, — пыталась ее урезонить Ерохина, — у тебя муж там, в отряде, все знают.

Взяв себя в руки, Сенда вытерла слезы. Еще ниже наклонившись к нему, она осторожно обняла его, чтобы в то же время не причинить ему боли, желая утешить, дать понять, что она по-прежнему любит его. Тошнотворный, гнилостный запах, исходящий от тела Шмарии, заставил ее поморщиться.

— Рот у тебя на всю округу! — вспылила Глухова. — Не чужими мужьями живи, манихвостка! Вон с глаз моих!

– Я постараюсь, насколько смогу, привести тебя в порядок, – тихо начала шептать она, чтобы отвлечься от мучительных мыслей и одновременно успокоить его, если только он ее слышит. Она быстро приподняла платье, не колеблясь, оторвала большой кусок от нижней юбки и стала проворно промокать ему лицо, пытаясь выдавить из себя храбрую улыбку. – И я уже начала заниматься твоим освобождением. А пока посмотрю, нельзя ли мне принести тебе еды и одеяла, может быть, мне даже удастся перевести тебя…

— Ноги́ больше в твой дом не воткну! — несуразно погрозилась Таська.

Сенда подняла тонкие, изъеденные молью лохмотья, служившие ему одеялом, собираясь получше укрыть его, и вдруг выронила их из рук.

Глухова усмехнулась: слава богу, сделай такое одолжение!

– Боже! – закричала она, зажмурив глаза, чтобы не видеть то, что открылось ее взору. – Боже, сделай так, чтобы это не было правдой! – Она глубоко вдохнула в себя отвратительный воздух и начала бормотать как безумная: – Нет, нет, это невозможно. Это обман зрения. Да, так и есть. Здесь слишком темно… Неудивительно, что мне что-то показалось.

Дрожа всем телом, Сенда опустилась на колени рядом со Шмарией, не смея снова заглянуть под одеяло, чтобы проверить, может, глаза обманули ее. Затем, спустя какое-то время, она собралась с силами, заставив себя осторожно приподнять тряпку над его ногой и более тщательно осмотреть рану. Но, когда она, присев на корточки, взглянула на его левую ногу, ей захотелось кричать не останавливаясь. Она знала теперь, что то, что увидела, не было обманом зрения или галлюцинацией. Это был самый настоящий кошмар наяву.

— Гляди-ка, не пожалей, соседка! — погрозилась самогонщица и хлопнула дверью.

Его нога! Его левой ноги больше не было! От нее осталось бедро, колено и небольшой кусок икры, оканчивающийся обернутой в ужасающе грязные лохмотья культей. Именно отсюда исходил гнилостный, сладковатый запах разложения.

Сенда вспомнила его походку, такую гордую, такую стремительную, его большие шаги. Вспомнила тот страшный день погрома, когда он бежал в сторону деревни, чтобы предупредить всех о надвигавшейся бойне. Шмария всегда так ценил свою свободу и свое здоровье! И вот теперь судьба задумала лишить его и того и другого. Если он не умрет, то на всю жизнь останется калекой.

Той же ночью из Карабаша в Кузнецкое ушел брат Федора Глухова. Он постучал условным счетом в окно Ивана Михайловича Медведева и вскоре уже шагал обратно в Карабаш.

«Я должна помочь ему, – думала она, собираясь с мыслями. – Я не должна позволить ему умереть».

Часом позже жена Медведева, Фрося, на коротких таежных голицах отправилась в лес.

Утром штаб отряда срочно собрался на главной базе Мурашиного кордона, дабы обсудить новость, принесенную Фросей. В отряде уже знали, что Ерохина выдала Ганже Ефима Абдалова и Василия Трускова, но потеря Медведева была бы для отряда совсем бедой: фиктивный полицейский регулярно освещал планы полиции, проваливал агентов охранки, доставлял в лес хлеб и мясо.

Сенда осторожно начала разматывать тряпки на его ноге, затаив дыхание от страшного зловония, исходящего от раны, потом быстро отвернула в сторону голову, и ее вырвало. Рана кишела личинками, ее даже не потрудились как следует обработать и прижечь мясо и кость. Она была зелено-черной и, даже на неискушенный взгляд Сенды, несомненно, опасной. Кто бы ни был тот человек, который наложил жгут на ногу, он поступил бы милосерднее, если бы просто позволил Шмарии истечь кровью.

Риск и удар беды были огромны, и штаб приговорил самогонщицу Таисию Ерохину, по совокупности преступлений, к смертной казни.

Слезы беззвучно полились из ее глаз. Шмария был почти без сознания, в нем едва теплилась жизнь. Дрожащими руками она любовно гладила его по голове и шептала нежные слова утешения. На его лбу выступили капли пота, от инфекции у него был жар, несмотря на то что в камере можно было окоченеть от холода. Если так будет продолжаться, он долго не протянет. Неожиданно у Сенды перехватило дыхание; Шмария перестал бредить и умолк.

Приказ поручили выполнить Аггею и Филиппу Лежневым и Дмитрию Наумову.

Затем с огромным облегчением она расслышала его дыхание и увидела, как грудь несчастного слабо приподнялась и опустилась. Он еще не умер – просто потерял сознание.

Ее глаза теперь привыкли к темноте, и она оглянулась вокруг в отчаянной попытке найти что-нибудь, что бы помогло ей ус роить его поудобнее, но в камере было пусто: ни деревяшки, ни лишней тряпки, ни охапки соломы. Стоящая на полу миска с едой была перевернута, а ее содержимое, скорее всего, сожрали крысы. Вода в жестяном кувшине давным-давно превратилась в кусок твердого льда. Даже накрыть его было нечем, кроме этого тоненького рваного одеяла. Повинуясь внутреннему порыву, Сенда быстро стянула с себя пальто и накрыла им своего любимого. В ту же секунду ледяная сырость пронизала ее насквозь – но сейчас Шмарии пальто было нужнее, чем ей. Она знала, что прежде всего ему необходима немедленная медицинская помощь. А этого она была не в силах ему дать.

ГЛАВА 11

НАТИСК

Сенда чувствовала себя беспомощной, бесполезной.

Кузьма Важенин явился в штаб 27-й дивизии, как он полагал, в самое время, то есть в ту решающую ночь, когда ее полки бросились в мутные воды Уфы, чтобы нанести Колчаку жестокий удар на том, восточном берегу.

И тут совсем близко она услышала какое-то тихое шевеление. Не меняя положения, она слегка повернула голову. Рядом с ней сидела та наглая крыса, которая встретила ее при входе. Сенда с ужасом увидела, как та начала грызть жгут, которым была обмотана рана Шмарии.

Отыскав штаб дивизии в небольшой деревеньке Уразбахты и поняв, что краскомам теперь не до него, Кузьма переправился вместе с одним из полков через реку и, подобрав трофейную винтовку, весь день воевал, как рядовой.

Она ела его мясо.

В Апрелове, уже на Бирском тракте, он нашел наконец начальника дивизии Павлова и передал свои документы.

Дрожь пробежала по телу Сенды. На мгновение она окаменела, затем закричала и бросилась на крысу. Мерзкая тварь ускользнула от нее и, щелкая зубами, отбежала на несколько шагов, не спуская с нее своих сверкающих глаз.

Александр Васильевич подергал себя за бороду и устало качнул головой, пообещав в ближайшие сутки найти Кузьме подходящую должность.

Сенда сделала глубокий судорожный вдох. Где же этот проклятый надзиратель? Сколько вообще времени пробыла она в этом Богом забытом ледяном и смрадном аду? Ей надо как можно скорее выйти отсюда, сделать так, чтобы Вацлав Данилов немедленно помог перевести Шмарию в госпиталь. Ярость и тревога заставили ее действовать. Она вскочила и со всех ног бросилась к железной двери, колотя по ней с такой силой, что из ее сжатых кулаков брызнула кровь.

Однако на следующий день вызвал матроса к себе не начдив, а военный комиссар Андрей Кучкин. Он долго расспрашивал Важенина о его прошлом и, наконец улыбнувшись, крепко пожал балтийцу руку.

Куда же подевался надзиратель?

— Ясно и понятно, моряк! Пойдешь в «Красное Знамя».

Почему он не дожидается за дверью ее сигнала?

— Куда? — удивился Важенин.

И тут она вспомнила: «Я же сама сказала ему, что хочу побыть со Шмарией больше десяти минут. Теперь каждая лишняя минута, которую он дает мне, оборачивается против Шмарии».

— Вот те и раз! — в свою очередь поразился военкомдив. — Это ж газета наша, дивизионка. Ну, доволен?

Наконец раздались далекие шаги. С новыми силами она принялась громко колотить по двери. Когда в конце концов дверь отворилась, Сенда проскочила мимо надзирателя и побежала вверх по ступенькам, не обращая внимания на скользкий лед под ногами и пронизывающий ее теперь, когда она была без теплого пальто, холод. Нависшая над Шмарией смерть подгоняла ее, ужас придавал силы.

Важенин был недоволен. Во-первых, он желал воевать, а не сочинять заметки, а во-вторых, четырехклассное образование и стишки, которые пописывал для собственного потребления, не могли возместить университетского курса наук, каковой, по его глубокому убеждению, требовался работнику печати.



Следующие несколько дней стали настоящей пыткой. Даже после того как князь каким-то чудом устроил перевод Шмарии в госпиталь, для Сенды это было всего лишь началом бессонного изнурительного дежурства. Лишь находясь неотлучно рядом со Шмарией, она могла не сходить с ума и не истязать себя.

Обо всем этом он и сообщил с грубоватой прямотой комиссару.

В том, что с ним случилось, Сенда винила лишь себя одну. «Если бы я сделала так, как он хотел, – размышляла она, – и поддержала его затею ставить социальные пьесы, у меня была бы возможность присматривать за ним. Следить, чтобы он не водил знакомство с тем, с кем не следует, и не причинил себе вреда. Он не остался бы без ноги. А Тамара без отца».

— Стихи? — переспросил Кучкин. — Ты складываешь стихи, Важенин? — И сказал вошедшему в штаб начальнику дивизии: — Большая удача, Александр Васильевич! У нас будет свой поэт в дивизионке.

И вот она была здесь, в этой холодной больничной комнате, ни на что не годная – ни физически, ни морально. Шмарии ампутировали ногу гораздо выше места, пораженного гангреной, по самую середину бедра. Она пропускала занятия, репетиции и спектакли. Но какое все это имело значение?

Покосился на Важенина, подтолкнул его тихонько в спину.

Шмария больше никогда не будет ходить как раньше.

— Иди… иди… Не кряхти.



При виде приближающейся к ней сестры милосердия Сенда вскочила со скамейки в комнате ожидания.

И Кузьма пошел, выговорив себе в самый последний момент право писать лишь о тех боях, в каких сам примет участие.

– Как он? – с тревогой спросила она.

Как все люди долга, он не привык нянчить свои огорчения, а тотчас придумал достоинства и выгоды нового дела. Впрочем, слово «придумал» неточное, ибо польза и впрямь есть. Должность военного летописца, как он представлял себе редакторские обязанности, давала ему возможность широко и в упор видеть войну.

– Почему бы вам самой не взглянуть на него? Сейчас вы можете его повидать. – Голос сестры звучал холодно и строго, но ее серые глаза светились теплом. – Даю вам пять минут и ни секунды больше.

Всю первую неделю после назначения Важенин днем и ночью мотался на башкирском коньке из бригады в бригаду. Потом уже, когда полки, оставив за спиной Дуван и Месягутово, пробились на Уфимское плато, где на 26-ю дивизию Генриха Эйхе наскакивали со всех сторон белые, балтиец наконец взялся за карандаш и стал готовить заметки впрок. Иногда он сам ввязывался в бой, ибо полагал, что живописать войну имеет право лишь тот, кто сам как следует понюхал пороха.

Сенда не могла сдержать охватившего ее возбуждения.

Полки дивизии шли широким фронтом в общем восточном направлении. 243-й Петроградский полк одиннадцатого июля взял станцию Куса. Кузьма Важенин, наступавший в этот день вместе с передовыми цепями, принял участие в захвате белого бронепоезда «Волжский».

– Спасибо! – так горячо выпалила она, что сестра нахмурилась и строго произнесла: «Шшшш!», предостерегающе приложив к губам палец.

Поезд попал в руки петроградцев в полной исправности; три его орудия и восемь пулеметов тотчас открыли огонь по арьергардам отступающего противника. Кузьма без устали стрелял из скорострельной пушки «Волжского» в спину казакам и к концу боя стал черный, как дьявол.

Но ничто не могло охладить охвативший Сенду пыл. Ей неожиданно захотелось смеяться и петь. Она так быстро бежала к больничной палате, что, казалось, ее ноги совсем не касаются пола.

Только на исходе суток он попытался сделать записи для газеты и тщился вспомнить подробности боя. Это было славное дело, в котором сначала отличились пушкари полка, бившие по «Волжскому» прямой наводкой, а затем кинулся к рельсам штурмовой взвод, в котором мчался и Кузьма. Красноармейцы ухитрились развинтить рельсы впереди и позади бронированной махины, и неприятель, заметив это, тотчас выбросил белый флаг.

Шмария был вне опасности! Он поправится!

Чудеса и в самом деле случаются.

В боях балтиец чувствовал себя увереннее, чем в редакции. Газета была маленькая, заметки для нее следовало писать совсем крошечные, и материал, собранный в полках, никак не влезал в страницы. Но это была еще не вся беда. Единственный наборщик типографии страдал ревматизмом, верстатка вываливалась из его рук, и Важенину приходилось, ворча про себя, становиться к наборной кассе — и складывать, буковка к буковке, военные слова.

Подбежав к палате, она подавила возбуждение, медленно приоткрыла дверь, заглянула внутрь, и сердце у нее упало. Она не сразу разглядела его из-за целого моря эмалированных железных кроватей, так тесно прижавшихся друг к другу, как только позволяли тумбочки. По пятьдесят у каждой стены, всего сто, с иконой над каждым изголовьем. Напуганная стонами, причитаниями и изредка издаваемыми криками, Сенда пробежала глазами по многочисленным лицам. Все кровати были заняты, и она почти физически ощутила густое облако боли, нависшее над палатой. Больные выглядели такими жалкими, такими беспомощно уязвимыми, похожими не на взрослых мужчин, а на испуганных детей.

А фактов копилось великое множество, и это были бесценные факты о геройстве отдельных людей, орудийных и пулеметных расчетов и даже целых полков. Только о захвате «Волжского» можно было написать большой подвал, а у редактора, кроме того, хранились записи о тяжелейших боях за овладение Уфимским плато.

Сенда мягко закрыла за собой дверь и, нахмурившись, медленно пошла вдоль коек, переводя взгляд слева направо, в поисках Шмарии. К некоторым кроватям ей приходилось подходить совсем близко, чтобы разглядеть черты кажущегося спящим человека. Многие больные бодрствовали и радостно приветствовали ее приближение; затем, поняв, что она пришла не к ним, вновь откидывали голову на подушку. Сенда улыбалась им, говорила одно-два добрых слова и поспешно шла дальше.

Семь суток гремело оно от взрывов и утопало в пыли: решалась судьба плацдарма, с которого красные могли ударить по Златоусту.

И вот ее сердце вздрогнуло от радости.

Сочинив заметки и вручив их наборщику (старик одновременно был и метранпаж, и корректор), Кузьма снова отправился на передовую. Начинались прямые бои за обладание Златоустом, за уральские перевалы, и Важенин полагал, что должен находиться на линиях боя.

Шмария был тут, голова его покоилась на хрустящей белой подушке, глаза были закрыты, рот слегка приоткрыт. Он мирно спал.

* * *

С плацдармов, занятых 27-й дивизией, на Златоуст вели две дороги: из Кувашей и Кусинского завода. И начдив, и комбриги понимали, что марш по этим естественным дорогам недешево обойдется наступающим: горный театр войны, как известно, помогает обороне. Но других путей, казалось, не существует — и начдив подписал приказ двигаться на восток. Бригады Александра Аленкина и Григория Хаханьяна шли на фронтальный приступ, а первой бригаде Неймана поручалось помочь полкам Хаханьяна, а затем штурмовать город с севера.

Ей казалось, что она целую вечность стоит и молча смотрит на него. Внутри нее разливалось тепло. Кожа его была желтовато-бледной от потери крови, лицо исхудалым и изможденным, но она видела, что он был чисто вымыт, а его волосы отливали золотом. Кто-то даже не поленился причесать его.

Размышляя обо всем этом, Важенин вдруг почувствовал сожаление, что он всего лишь сотрудник дивизионки, а не армейского «Красного стрелка», и ему заказаны пути в 26-ю стрелковую дивизию, которая наносит удар по Златоусту с юга.

Это больше похоже на правду, думала Сенда; это был Шмария, которого она любила. А не то сломленное, грязное, испуганное существо, которое она видела в тюрьме. Сенда заставила выбросить из головы ту страшную сцену, как какой-то кошмарный сон, от которого оба очнулись счастливыми. Отчаянно счастливыми, потому что он вернулся к жизни. Ей захотелось кричать от радости. «Ну и что из того, что он потерял одну ногу, – думала она. – Тысячи людей теряли ноги и прекрасно обходились без них благодаря деревянным протезам. Это просто удивительно, до чего в наше время додумались доктора и инженеры!» Единственное, что имело значение, это то, что он был жив и очаг гангрены отделен от здорового тела и что он довольно неплохо приходил в себя после операции. Одна нога или две, какая разница, она все равно любила его.

Балтиец только что перебрался в штаб 1-й бригады и уже успел накоротке познакомиться с ее командирами. Константин Нейман и начальник штаба Михаил Румянцев расстелили перед редактором карту и долго, даже устало разглядывали ее. На схеме от Аршинского до Златоуста не было не только ни одного шоссе, но даже и намека на тропу.

Важенин напряженно рассматривал карту и наконец пожал плечами: ничего не поделаешь, придется пробираться к Златоусту по большаку, по той самой дороге в лоб, по которой двинутся и остальные бригады.

При виде Шмарии Сенда почувствовала такое облегчение, что слезы заблестели у нее на глазах. При ближайшем рассмотрении он выглядел ужасающе бледным, но она была вне себя от радости, что всего за три дня он так поправился. Она была уверена, Шмария встанет на ноги, как только будет готов протез.

— Не может так быть! — внезапно сказал Нейман, и его яркие темные глаза сердито блеснули. — Есть, должна быть!

Сенда огляделась и, увидев на другом конце палаты стул, на цыпочках пошла за ним. Когда она вернулась, глаза его были по-прежнему закрыты, а дыхание, хотя и едва слышное, но равномерное – признак здорового сна.

Он говорил с сильным акцентом, когда волновался, и хмурил картинно-красивое лицо.

Медленно, не сводя с него глаз, она опустилась на стул и с нежностью смотрела, как он спит. Сейчас он никуда не уходил. Он принадлежал ей. И она никогда еще не чувствовала себя более счастливой, более спокойной и удовлетворенной. Теперь, когда Сенда знала, через что он прошел, она чувствовала, как ее любовь к нему разгорается все сильнее. Она видела его в новом свете, более уязвимым и, без сомнения, более человечным, драгоценным, как сама жизнь. Теперь, когда он был лишен своей грозной силы и независимости, она больше чем когда-либо ощущала себя частью его.

— Что «не может быть» и что «есть»? — озадаченно спросил Кузьма.

Ее любовь к нему была почти невыносимой.

— Должна же быть какая-нибудь дорога, тропа, стежка наконец, — проворчал комбриг. — Ведь ходят же как-то люди отсюда в Златоуст. Они могут, и мы можем. Как полагаешь?

Вздрогнув, Сенда вдруг поняла, что он открыл глаза и устало смотрит на нее.

Важенин неопределенно покрутил головой. Нейман приказал Румянцеву:

– Шмария, – нежно выдохнула она, наклоняясь вперед и целуя его. Ей захотелось взять его за руку, но он поспешно спрятал ладонь под простыню. Озадаченная этим странным поведением, Сенда продолжала улыбаться и придвинула стул поближе к его кровати. – Ты выглядишь намного лучше, – тепло сказала она, стараясь, чтобы ее голос прозвучал радостно.

Он проворчал что-то неразборчивое.

— Выдели взвод, Михаил Андреевич, и найди кого-нибудь из таежных охотников. Торопись.

Сенда отважно продолжала:

Через полчаса к комбригу ввели еще крепкого старика, обутого в высокие яловые сапоги, потрепанные, доживающие свой век.

– Когда я нашла тебя, ты был едва жив. Это просто чудо, что ты так быстро поправляешься.

— Местный, отец? — спросил Нейман. — По тайге бродил? В Златоуст хаживал?

В ответ он рассмеялся злым смехом.

— Верно подметил, — покосился дед на статного юнца, перекрещенного ремнями. — А ты кто будешь?

– Хочешь поговорить о чудесах? – прорычал он едва слышным, но полным страсти голосом. – Я расскажу тебе об одном чуде, которое Охранка делает с евреями.

— Это командир бригады, — пояснил Румянцев.

– Пожалуйста, Шмария, – взмолилась Сенда, безуспешно стараясь сдержать текущие по лицу слезы.

Старик быстро выпрямил грудь, подул в усы, спросил:

Больные на соседних кроватях заворочались, начали прислушиваться и поворачивать в их сторону головы. Сенда чувствовала, как чужие взгляды пронзают ее, и пожалела, что Шмария говорит так громко.

— Это, сказать по-старому, генерал? Или как?

– Скажи то, что хочешь сказать, – тихо проговорила она, – но, ради Бога, зачем тебе надо, чтобы это слышали все?

— Генерал… генерал… — подтвердил начальник штаба, нетерпеливо теребя усы. — Все вопросы у тебя, дедушка? Ну, коли все, я спрошу.

Старик сообщил то, в чем Нейман, не соглашаясь с картами, был уверен: местные жители добираются от Аршинского до Златоуста через Зверево. Верно, подтвердил старик, никаких дорог туда нет, это карта правильно знает, но нынче лето сухое, и можно добраться в село прямиком по горам и подсохшим болотцам. А оттуда до северной окраины города всего лишь восемнадцать верст. Там путь исправный.

– Нет уж, черт побери… я покажу тебе! И тогда посмотрю, скажешь ли ты, что я должен молчать, или нет!

Нейман приказал немедля выступать. Полки тотчас снялись со стоянок и вскоре уже растворились в горной тайге. Впереди колонн, растянувшихся на многие версты, спешили комбриг, начальник штаба и проводник.

Нейман понимал, на что идет. Бригада отправилась в тяжелый неведомый путь на свой страх и риск. Ни Павлов, ни Тухачевский ничего не знают об этом марше. Конечно, Константин Августович мог послать нарочных в штадив с известием о своих планах и дождаться решения Павлова. Но на это ушло бы так много времени, что обход терял почти всякий смысл, — на белых следовало напасть раньше, чем они почувствуют смертельную беду.

Его упреки жалили ее, она закусила дрожащую губу, стараясь скрыть испытываемую ею мучительную боль от любопытных взглядов.

Замысел Неймана был прост, опасен, но сулил чрезвычайные выгоды. Противник, естественно, ожидает дивизию с запада, и все его орудия, вся оборона нацелены на дороги, ведущие к Златоусту из Кувашей и Кусинского завода. Красных с севера Колчак не ждет, он знает: там нет путей сообщения.

– Смотри… внимательно, если хочешь… – Его пронзительный голос громко разносился в тишине палаты.

Он схватился за край простыни, но Сенда смущенно отвернулась.

2-я и 3-я бригады нападут на Златоуст в лоб и завяжут фронтальные бои. Если к этому времени Нейман успеет вывести свою бригаду в тыл и фланг белым и обрушиться на них всей силой полков, судьбу старинного уральского города можно считать решенной. Противник не сумеет перегруппировать войска, попадет под внезапный удар с севера и отдаст Златоуст.

– Смотри, черт возьми!

Задача была, конечно, фантастически тяжела. Три стрелковых полка, не считая частей связи, саперов, конницы, пушек, должны были пройти по колдобинам горной тайги, пройти быстро, незаметно, сохранив к тому же надежные, достаточные силы для штурма города.

Она медленно повернула голову, и он сбросил с себя простыню, которая легким облачком взлетела в воздух и медленно опустилась у его теперь одинокой ступни. Сенда увидела, что он одет лишь в длинную полосатую ночную рубашку. Забинтованная культя мешала ему надеть брюки. Забинтованная короткая культя – короче, чем она ожидала.

Да… да… тут надо семь раз отмерить прежде, чем решиться один раз отрезать. Но все же, все же — у всей армии на слуху еще невероятный рейд дивизии Генриха Эйхе по Юрюзани, живой пример удали, воли, воинского созидания.

«О Господи, – про себя застонала Сенда, – неужели они в самом деле должны были отнять так много?»

Разумеется, если Нейману не удастся этот марш, если он не дойдет до города или проиграет бой за него, комбрига накажут без пощады: ибо именно он сломал план наступления 27-й, самовольно увел бригаду по пути, который не был оговорен, даже как запасной, и вот… Ах, без ума и риска еще никто не выигрывал войн!

Не сводя с нее глаз, Шмария приподнял край рубахи.

В разгар марша фортуна стала ускользать из рук комбрига, будто хотела убедить молодого, двадцатидвухлетнего человека, что он взвалил себе на плечи беззаконный и непосильный груз.

– Гляди! – прошипел он.

Именно здесь, в дебрях, в мешанине тайги и гранитов, подошел к Константину Августовичу командир 235-го Невельского полка Акулов, сказал озабоченно:

Она посмотрела. И мир разлетелся вдребезги. Она зажала руками раскрытый от ужаса рот.

— Взвод, который вы приказали выделить перед маршем, только что вернулся из Зверева. Там захвачена дюжина фуражиров противника. Они никак не ожидали красных. Однако совершен крупный промах…

Его промежность скрывал такой же толстый слой бинтов, что и культю, лишь сморщенный пенис оставался открытым на необходимую для санитарных нужд длину. Шмария вместе с кроватью закружился у нес перед глазами, его слова хлестали ее, словно удары бича.

— Что такое? — свел брови к переносице комбриг. — Нас обнаружили?

– Эти подонки кастрировали меня! – рыдал он, не в силах сдержать струящиеся по лицу слезы. – Они отрезали мне яйца, чтобы я никогда больше не был мужчиной!

— Да. Один или два фуражира успели сбежать к своим. Мы теряем главный козырь — внезапность.

Сенда продолжала зажимать рукой рот, ее лицо было белым как полотно.

Нейман молчал несколько мгновений, хмуровато поглядывая то на Акулова, то на Румянцева. Наконец повернулся к командиру невельцев.

Его рыдания становились все громче.

— Прикажите своим людям идти быстрее. Иного выбора нет. Усильте охранение.

– Почему ты не дала мне умереть?

На Уральские горы быстро опускалась ночь. Двигаться становилось все труднее, пушки вязли в топях, падали, выбиваясь из сил, лошади.

Она рухнула на колени, все еще зажимая одной рукой рот, а другой судорожно нащупывая стоящий под кроватью ночной горшок.

В черную беззвездную полночь невельцы втянулись в Зверево, занятое красной разведкой. Отсюда на Златоуст шла постоянная линия связи. Нейман, собиравшийся дать отдых измотанным до предела бойцам, внезапно подозвал Румянцева.

Затем закрыла глаза и ее вырвало. В промежутках между приступами Сенда услышала, как к ней подбежала сестра, начала утешать, вытерла ей рот и помогла подняться на ноги.

— Пусть связисты подключатся к проводам. Узнай, что белые думают о нас.

– Пожалуйста, мадам Бора, – шепотом просила сестра. – Вы только расстроите всех…

Подслушивание принесло нечаянную радость. Белый генерал, коему по телефону доложили о фуражирах, выбравшихся из Зверева, всячески ругал трусов, называл их ослами, принявшими чучела в сельских огородах за противника. Он смеялся над ночными страхами солдат и приказал отправить их, негодяев и трусов, в окопы.

Сенда продолжала оглядываться на Шмарию, даже когда ее мягко выпроваживали из палаты. Сто человек провожали ее взглядами, двести любопытных глаз были свидетелями ее горя. Слезы казались раскаленными и жгли ей глаза.

Нейман весело усмехнулся. Эти сведения решительно меняли обстоятельства в пользу бригады. И Константин Августович, отменив отдых, приказал немедля идти на Златоуст.

Ей хотелось зарыться в какой-нибудь норе подальше отсюда, в темную, теплую пустоту, во мрак, где она сможет почувствовать себя в безопасности и где ее никто не будет беспокоить.

Весь остаток ночи с двенадцатого на тринадцатое июля колонны форсированным маршем продвигались к цели. Те, кто послабее, засыпали на ходу, но товарищи подхватывали их под руки, не давая упасть. Ни звезд, ни огня папиросы, ни голоса. Тьма горной тайги, и тяжелое дыхание сотен людей, изнемогающих под грузом винтовок, поклажи, изнурения.

Но у нее не было времени оплакивать ужасную потерю Шмарии. По крайней мере, не сегодня.

В пяти верстах от города полки развернулись в боевой порядок. Не обошлось без досадной оплошности. Две части, полумертвые от усталости, столкнулись в темноте и, пока разобрались, с кем встреча, потеряли драгоценное время.

Нравилось это Шмарии или нет, но князь спас его жизнь.

Белые, услышав выстрелы, успели выбросить в окопы на окраину пять батальонов с пулеметами. Однако повернуть фронт на север и смять бригаду Неймана враг уже не мог. С запада город штурмовали полки 2-й и 3-й бригад Павлова, с юга рвалась в город 26-я дивизия Эйхе.

И сегодня ей придется платить по счетам.

Кузьма Важенин, наблюдавший в штабе за схваткой, видел, как то и дело отправлялись в полки, бригады и штадив посыльные, слышал, как постоянно зуммерили телефоны, и по приказам и ответам штаба достаточно ясно представлял себе картину боя.



Связь доносила, что одновременно с 27-й к Златоусту прорвалась и ее кровная сестра — 26-я. Она теперь разрушала оборону белых на южной окраине Златоуста.

Высокие каменные стены, как какую-то драгоценность, скрывали особняк от посторонних глаз.

Враг доживал в городе последние часы. Появление красных с севера и юга ошеломило белых. Оборона, построенная фронтом на запад, испытывала не только удары в лоб, но и страх смерти за плечами полков.

Сенда стояла у окна, от ее теплого дыхания на разрисованном морозом стекле протаял ровный кружок. Ночь была темной, но полоска света, падавшая из окна на расположенную внизу восьмиугольную оранжерею, освещала занесенные снегом покатую крышу со шпилем и расписной свес, венчающий белый лепной карниз, похожий на гребешок из пряничных сосулек. Внутри неотапливаемого застекленного крыльца висела нелепая хрустальная люстра.

Важенин прорвался в центр Златоуста с одной из полковых разведок (в спешке не удалось даже спросить, чей полк) и вместе с ней удачно захватил пленных. Через час над скалами Уреньги и Косотура, над легким течением Ая, Громатухи, Тесьмы взвились зеленая и красная ракеты: дивизии Эйхе и Павлова выдавили врага из города.

– В детстве мне бы страшно понравилось это причудливое сооружение, – мечтательно прошептала она. – Все эти стеклянные окна, люстра, шпиль… похоже на крошечный игрушечный дворец.

Металлисты, сталевары, кузнецы, граверы, ученики и учителя мужской и женской гимназий, высшего начального училища, служащие горнозаводского госпиталя, публичной библиотеки, театра, даже церковное братство противодействия расколу — кажется, весь сорокатысячный город высыпал на свою главную площадь. Люди успели переодеться в праздничное, несли алые флаги. Гремел во всю мощь неслаженный духовой оркестр, хотя отголоски близких схваток еще достигали восточных городских окраин.

Князь стоял у нее за спиной так близко, что она чувствовала его дыхание на своих обнаженных плечах.

– Вам и сейчас это нравится, – мягко проговорил он, – так же, как и мне. Изящная штучка, не правда ли? Выявляет то детское, что есть в душе каждого из нас.

Какая-то костистая растрепанная старуха повисла на шее Важенина, плакала, хвалила:

Сенда медленно повернулась.

— Деточки вы мои… деточки… Ловко вы их, злодеев…

– Я не верю, что и в вас тоже живет ребенок.

– В каждом из нас он есть. Только игры, в которые мы играем, с возрастом становятся другими. Или мы вообще забываем о том, как играть. – Он помолчал. – Значит, вам нравится этот дом?

Кузьма смущенно тряс головой, бормотал обрывки слов и, вдруг увидев спешившего куда-то Румянцева, кинулся ему вдогонку.

Она наклонила голову.

Начальник штаба, не сбавляя шага, рассказывал, посмеиваясь:

– Очень.

— Сел в лужу его превосходительство. Не ждал.

– Отлично. – Он улыбнулся. – Тогда вам надо сюда переехать, а вашу квартиру мы сможем использовать для наших свиданий. Было бы жаль содержать такой большой дом лишь для того, чтобы время от времени заниматься в нем любовью.

— О чем ты? — не понял Важенин.

Она не ответила. Князь легонько провел пальцем по ее лицу, повторяя линию ее профиля.

— Генерал нынче утром вывел 12-ю дивизию на парад. Музыка играла, барышни ахали. А тут — мы. Конфуз!

– Красивая женщина, – сказал он, – это как выставленный в музее шедевр. Она нуждается в красивом обрамлении, чтобы показать себя во всей красе.

Сенда не ответила, а молча прошла мимо него к огромной кровати красного дерева с украшениями из золоченой бронзы и тяжелым шелковым пологом из голубого с золотом шелка. Она взяла с ночного столика бокал с шампанским и сделала глоток, понимая, что настало время сделать то, для чего она пришла сюда. Не было никакого смысла больше откладывать. Чем скорее она с этим покончит, тем лучше.

Прощаясь с редактором, штабник посоветовал:

– Ваша дочь, – говорил князь. – Возможно, эта оранжерея ей тоже понравится?

Она не позволит ему использовать Тамару в качестве пешки в его игре. Это всего лишь еще один способ заставить ее почувствовать себя в долгу перед ним. Сенда взглянула на него сквозь стекло бокала.

— Ты это в книжечку запиши. Фельетон, а то ядовитый стишок хорошо получится.

– Ей понравится, но нам хорошо там, где мы сейчас живем. Кроме того, Вацлав, вы и без того слишком много для нас сделали. – Она помолчала. – Мне и так никогда не расплатиться с вами за вашу доброту.

Он подошел поближе, погладил ее бархатистые плечи и притянул к себе.

— Ладно, — усмехнулся Кузьма. — За нами не пропадет, Михаил Андреевич!

– Мне достаточно того, что я могу быть с вами. Она не ответила. Князь сунул руку в карман сюртука.

Редактор до самой ночи ходил по городу, беседовал с бойцами и командирами частей, запоминал разные интересные цифры и факты.

– Я хочу, чтобы это было надето на вас, пока я буду заниматься с вами любовью.

Это было сражение, смысл которого вполне понимали обе стороны. Белых сбросили с Уральских гор, и теперь армия Тухачевского получала оперативный простор. Впереди были Челябинск и равнины Западной Сибири.

Сенда взглянула на его ладонь и задохнулась. В руке у него было ожерелье из крошечных речных жемчужин с огромной застежкой из халцедона. Она перевела удивленный взгляд на его лицо.

* * *

– Наденьте хотя бы на то время, пока мы будем заниматься любовью, – мягко настаивал он. – Это доставит мне удовольствие.

Она с минуту стояла не двигаясь, затем повернулась, подняла голову, подставив шею, и тут же почувствовала, как он надевает на нее ожерелье.

– Ох! – вскрикнула Сенда. – Оно такое тугое, что я едва дышу!

1-я и 12-я Сибирские дивизии, 7-я Уральская казачья, уфимцы и другие части Колчака, огрызаясь на ходу и зализывая раны, отходили на восток.

Князь наклонился к ее уху и шепотом произнес:

Бригада Неймана, обойдя Таганай, с боем взяла Тургояк. Рядом продвигалась 2-я бригада, 3-й дали короткий отдых и оставили в Златоусте.

– Именно так мне и нравится. – И слегка потянул за застежку.

Утром четырнадцатого июля Важенин, поджидавший тылы дивизии, где находилась его газета, пришел в штабриг-3. Он без особого труда отыскал в одной из комнат дома, занятого под штаб, Григория Хаханьяна.

Жемчужины впились ей в горло, и ее рука дернулась вверх, чтобы вернуть ожерелье на место. Она задыхалась.

– Вы очень красивы, – сказал он. – Жемчуг вам к лицу.

Затем она почувствовала, как его рука взяла ее за подбородок, нежно повернула и подняла вверх ее лицо. Она смотрела в глубь его глаз. Губы князя приближались к ее губам.

Еще во время рейда по Бирскому тракту, в тыл Колчаку, Важенин пытался использовать всякую возможность, чтобы узнать побольше о краскомах и комиссарах дивизии. Комиссар 27-й дивизии Андрей Кучкин, волевой и мрачноватый человек, пожалуй, чаще, чем следовало, употреблявший слова «я» и «меня», коротко познакомил редактора дивизионки с комбригами.

Казалось, ноги Сенды приросли к полу: она боялась и раздразнить его, и убежать. Ее сердце бешено колотилось. Сенда ни разу не изменяла Шмарии, никогда ни с кем не спала, кроме него. Даже со своим законным супругом, его братом. «Но сейчас я должна, – думала она. – Я должна ублажать Вацлава. Ведь он использовал свое влияние для того, чтобы вырвать Шмарию из застенка».

Григорий Давидович Хаханьян был невысок ростом, черноволос, под крутыми дугами бровей твердо горели большие глаза. Как все или почти все краскомы дивизий — Хаханьян был молод, искрился энергией и свято верил в мировую резолюцию. Человек огромного трудолюбия и немалой физической силы, он делил все тяготы похода с бойцами, полагая, что личный пример — лучший приказ.

Она заставила себя приоткрыть губы и ответить на его долгий нежный поцелуй.

– Сенда, я так вас хочу, – нежно прошептал князь. Ее губы заглушали его слова. Она сомкнула веки под убаюкивающие звуки его голоса.

– Я так долго ждал этого мгновения. Наконец-то ты принадлежишь мне.

Он слился с ней в еще более продолжительном и требовательном поцелуе, прижимаясь к ее губам со страстью долго сдерживаемого вожделения, проводя языком по ее жемчужным зубам, вкушая аромат ее дыхания.

Сын учителя в селе Руиси, близ Тифлиса, он сначала учился на месте, а потом поступил в городскую гимназию, которую и окончил в 1915 году.

На мгновение Сенда почувствовала, что сдается. Затем ее глаза широко раскрылись.

Он жадно пополнял знания не только в школе, но и за ее стенами. Ему удалось глубоко изучить дарвинизм, заняться высшей математикой и философией. Впрочем, он постигал науки без всякого руководства со стороны — и оттого не мог похвалиться основательностью удач.

«Нет!» – вдруг услышала она какой-то внутренний крик, когда он прижался к ее бедрам. Даже сквозь плотную ткань его брюк и многочисленные складки своего шелкового платья она почувствовала растущую твердость мужской плоти. Твердость, которая стала теперь для Шмарии несбыточной мечтой… по крайней мере, в биологическом смысле – эта мысль вдруг засела у нее в голове.

Еще в пятом году учитель Давид Хаханьян был схвачен властями и выслан за революционную работу за пределы Грузии. Из этой беды сын сделал единственный, может, не лишенный самонадеянности вывод: надо действовать так, чтобы не попадать в лапы жандармов.

– Ты так нужна мне, – бормотал князь, – так нужна…

«Я не хочу быть нужной! – захотелось ей крикнуть ему в ответ. – Я хочу быть любимой!»

Его губы продолжали жадно пожирать ее рот, и вдруг она почувствовала, как ее сердце замедлило ход, а к горлу подступила волна удушающей тошноты, словно вместо крови в жилах потекла желчь. Такое же странное головокружение она испытала в больнице, когда Шмария показал ей свои раны.

В пятнадцатом году Григорий Хаханьян поступил на философский факультет Московского университета. Тифлисскую гимназию он окончил с золотой медалью и потому имел право на стипендию. Но деньги в ту пору платили не очень аккуратно, родители помочь не могли, и двадцатилетний студент рубил дрова, подрабатывая грузчиком на станции, служил в Земсоюзе.

«Только бы меня не стошнило, – в отчаянии думала Сенда, – Боже, только не сейчас…»

В июне 1916 года призвали под ружье студентов. Григория отправили в студенческий батальон Нижнего Новгорода, а затем в Московскую школу прапорщиков, которую он окончил в канун февральской революции.

Между тем, ошибочно приняв ее судорожные движения за признаки ответной страсти, князь принялся с новой силой осыпать ее поцелуями.

В висках у нее бешено застучало. «Я не могу! После того что они сделали со Шмарией! Я не могу улечься с мужчиной, почувствовать внутри себя его плоть… после всех страданий, испытанных Шмарией. После того как они превратили его в евнуха».

Она напряглась, ощутив, как его руки грубо тянут за лиф ее платья. Каждый мускул в ее теле сопротивлялся, и казалось, даже по костям разлился холод. Однако внизу живота, напротив, жгло огнем, и в одно мгновение на лбу у нее выступили крупные капли пота. В следующую минуту она услышала, как с треском рвется ткань платья, обнажая ее грудь с набухшими клубнично-розовыми сосками. От ночного прохладного воздуха по обнажившейся спине пробежали мурашки.

В одном из запасных полков Урала, в Камышлове, Хаханьян — теперь уже большевик — возглавил группу солдат и рабочих депо и вместе с другим прапорщиком, Виноградовым, вел партийную пропаганду.

«Ты, потаскуха! – обвиняла она себя. – Занимаешься любовью с этим человеком, после того как твоего возлюбленного кастрировали! Потаскуха!»

В марте 1917-го оба прапорщика угодили на скамью подсудимых. Военный суд обвинил их в «разложении солдат», однако побоялся применить крайнюю меру: страна огромными шагами шла от Февраля к Октябрю.

Сенда попробовала высвободиться из объятий князя, но его пальцы все крепче стискивали ее тело, оставляя красные следы на коже и причиняя резкую боль. Рывком притянув ее к себе и крепко прижав к своей груди, он в то же время языком все глубже погружался в ее рот.

Пытаясь отпрянуть назад, она издавала едва слышные жалобные стоны. «Умоляю», – пыталась произнести Сенда, извиваясь в его руках, однако князь так страстно впивался в ее губы, что слова звучали нечленораздельно. Все это время он шарил пальцами по ее телу, все сильнее прижимая к своей твердой мускулистой груди.

Вскоре Хаханьян поехал с маршевым батальоном на фронт.

Ей вдруг показалось, что ее тело живет отдельно от ее сознания.