— С Крисом?

— Да. Теперь ты понял, о чем я, верно?

— О том, что…

— Да?

— О том, что случилось в Ирландии? Крапивная яма?

— Именно. Начинай, Макс. Тебе станет лучше, если расскажешь кому-нибудь.

— Господи… о господи… Как ты об этом узнала?

— Неважно, просто расскажи. Вслух. Все как было. О том, что случилось с бедным маленьким Джо. Что ты с ним сделал.

— Черт… черт… ЧЕРТ.

— Ты плачешь? Это нормально. Выпусти все это из себя.

— Хочешь правды?

— Конечно. Правда всегда прекрасна.

— Но правда, Эмма… Правда в том… о боже. Правда в том, что я ненавидел его. Разве это не ужасно? Он ведь просто маленький мальчик. Счастливый, любопытный, проказливый. Я ненавидел его за то, что он счастлив. Ненавидел за то, в отцах у него Крис. За двух сестер, которые с ним играют. Ненавидел за все, что у него есть… и чего у меня никогда не было. За все то, чего отец мне так и не дал…

— Поплачь, не стесняйся.

— Я не понимал, честное слово. Не понимал, как много ненависти во мне. Не знал, что я могу так ненавидеть ребенка.

— Не сдерживай слез, Макс. Они тебе помогут. Что же произошло тогда? Что ты сделал?

— Не могу об этом говорить.

— Можешь, Макс. Уверена, ты сможешь. Он качался на тарзанке, да? Летал над ямой с крапивой.

— Да.

— А потом он долетел до края ямы и решил спрыгнуть с веревки, и что ты тогда сделал?

— Не могу…

— Постарайся, Макс. Я ведь знаю, что произошло. Ты толкнул его.

— Я…

— Так все было? Ты толкнул его обратно в яму. Ты толкнул его, Макс?

— Да, да, да! И он догадался. Догадался, что это я. И рассказал отцу. Крис сначала не поверил, но потом понял, что мальчик не врет. Вот почему они уехали раньше срока. Вот почему Крис с тех пор со мной не общается.

— Поплачь, слезы — это хорошо. Но еще лучше, когда кому-нибудь расскажешь.

— Я ничего не мог с собой поделать. Мне хотелось причинить ему боль. Ох как хотелось. Прежде мне бы и в голову не пришло, что я способен на такую злость. Ему было всего восемь лет. Всего восемь. ОХРЕНЕТЬ. Я — плохой человек. Мерзкий. И зря я тебе рассказал. Наверное, ты теперь меня ненавидишь. Эмма, ты простишь меня? Мы останемся друзьями?

— Я — единственная, кому ты мог рассказать. Ведь я никого не сужу — забыл? И я рада, что ты это сделал. Так надо было сделать. Рано или поздно ты все равно кому-нибудь рассказал бы. Но аккумулятор вот-вот сядет. Прощай, Макс. Я должна покинуть тебя.

— Эмма, не уходи.

— Прости, Макс. Я оставляю тебя на милость стихий. Тебя занесет снегом. Тебя укроет тьма. Стихии довели тебя до нынешнего состояния, теперь они — твои штурманы.

— И ты больше ничего не хочешь мне сказать? А вот я хочу. Давно собирался.

— Ладно, у меня тоже кое-что осталось про запас. Но сначала ты.

— Хорошо. Слушай. Я люблю тебя, Эмма. Правда люблю. Я давно хотел тебе это сказать, но не решался. Смелости не хватало. А вот сейчас говорю. Я люблю тебя. Всегда любил. С того самого момента, когда впервые услышал твой голос.

— Что ж, прощай, Макс.

— Но… ведь ты тоже собиралась что-то сказать?

— Через триста ярдов сделать полный разворот.

— Эмма… Пожалуйста, не уходи.

Не оставляй меня одного. Я здесь совсем один.

Прошу тебя.

Эмма?.. Эмма?..

ПЛЯЖ ЯСНОГО СВЕТА

21

Тогда в ресторане, глядя, как китаянка с дочерью играют в карты, а за ними сверкает вода и огни Сиднейской бухты, я понимал, что пройдет немного времени, очень немного, и я найду то, что искал.

Было 11 апреля 2009 года, вторая суббота месяца.

Я пришел в ресторан в семь часов, они появились на три четверти часа позже. Они совсем не изменились с тех пор, как я видел их в последний раз, на Валентинов день. Точно такие же. Если не ошибаюсь, на девочке было даже то же самое платьице. И за столом они вели себя точно так же. Сперва они плотно поужинали — на удивление плотно: съели по четыре блюда каждая, — а затем официант, очистив стол от тарелок и прочей посуды, принес девочке горячего шоколада, ее матери кофе, и тогда китаянка достала колоду карт, и они начали играть. Опять, как в тот раз, я не мог точно сказать, в какую игру они играют. Определенно, не в настоящую взрослую карточную игру, но и не в детскую, вроде «ведьмы». В любом случае, игра захватила их целиком. Стоило им начать, как вокруг них образовался тонкий кокон близости и все прочие посетители ресторана для них перестали существовать. На террасе ресторана было посвободнее, чем в прошлый раз, — отчасти, разумеется, потому, что тогда люди праздновали Валентинов день, но также и потому, что в Сиднее было заметно прохладнее, чувствовалось, что скоро осень, и посетители предпочитали сидеть внутри. Я и сам слегка озяб, но все равно обрадовался, когда китаянка с дочкой уселись за тот же столик на террасе и я увидел их такими же, какими запомнил, на фоне воды и сверкающих огней Сиднейской бухты. Я старался наблюдать за ними украдкой, лишь изредка бросая взгляд в их сторону, не пялился в открытую — упаси бог. Не хватало только, чтобы они занервничали.

Поначалу я был просто рад их видеть. Наслаждался ощущением покоя и правильности происходящего, нахлынувшим на меня, стоило им войти на террасу. Пусть официант и клялся два месяца назад, что каждую вторую субботу месяца они неизменно приходят в ресторан, я все же не был полностью уверен, что так оно случится и на этот раз. Поэтому я так и отреагировал в первый момент — просто с облегчением выдохнул. Однако это блаженное состояние скоро сменилось тревогой, постепенно нараставшей. Проблема в том, что сколько я ни размышлял, сколько ни прикидывал, я так и не придумал достойного способа познакомиться с ними. Избитая фраза вроде «Простите, я не мог вас где-то видеть?» вряд ли сработала бы. Скажи я, что надежда на встречу с ними была одним из главных причин, побудивших меня прилететь в Сидней аж из самого Лондона, они бы наверняка испугались и сбежали. Надо было найти нечто среднее между этими двумя подходами, но в голову ничего не приходило. Возможно, скажи я им правду, что с тех пор, как я впервые увидел их в этом ресторане на Валентинов день, они стали для меня чем-то вроде тотема — символом подлинно близких отношений между двумя человеческими существами, особенно поразительных в нынешнее время, когда люди на глазах теряют умение контактировать друг с другом, несмотря на то, что высокие технологии порождают все больше и больше способов облегчить такие контакты… уф, я погрязну в рассуждениях и окончательно запутаюсь. И все же — если немного повезет и правильные слова как-нибудь отыщутся сами — эта линия поведения представлялась мне наиболее удачной. И лучше было поторопиться, если я не хотел упустить шанса побеседовать с ними сегодня. Вечер близился к концу, и видно было, что девочка уже утомилась, — в любую минуту они могут встать и уйти. Карточную игру они закончили и теперь разговаривали, смеялись, дружелюбно препираясь по какому-то поводу, и китаянка уже оглядывалась в поисках официанта, вероятно, для того, чтобы попросить счет.

Значит — сейчас или никогда. Сердце мое громко стучало, я приготовился встать и подойти к их столику, но тут кое-что помешало мне. Точнее, кое-кто. Именно в этот момент, совершенно неожиданно, на террасу ресторана вошел мой отец и встал у моего столика.

Ну да, мой отец. Вот уж кого я никак не предполагал здесь увидеть. По моим расчетам, он должен был быть в Мельбурне с Роджером Анстрасером.



Ладно, признаю, я выпустил некоторые важные части моей истории. И похоже, самое время вернуться чуть-чуть назад.

Когда я наконец очнулся в больничной палате в Абердине, была суббота, после полудня. Открыв глаза, я обнаружил, что у моей кровати сидят двое — Тревор Пейдж и Линдси Ашворт. Они явились забрать меня домой.

На следующий день мы с Тревором отправились на поезде в Лондон. Линдси ехала на «приусе». По дороге Тревор сообщил мне новость: в четверг утром «Зубные щетки Геста» вынужденно самоликвидировались после того, как банк отказался продлить им кредитные линии. Объявление о закрытии фирмы распространили примерно в то время, когда я колесил по предместьям Данди, но со мной связаться не удалось. Все десять штатных единиц сократили, а проект по освоению новых регионов, который намеревались представить на Британской ярмарке стоматологической продукции, был, разумеется, свернут. Планы Линдси завершились ничем.

Дома, в Уотфорде, мне понадобилось несколько дней, чтобы оправиться после поездки. Почти всю неделю я провел в постели. Надо сказать, меня активно навещали. И не только Тревор и Линдси — сам Алан Гест заглянул меня проведать, что, на мой взгляд, было довольно трогательно. Казалось, он переживает из-за того, чем закончилась для меня рекламная кампания, словно несет за это личную ответственность. Я успокоил его, сказав, что его вины тут нет. Дважды приезжала Поппи, во второй раз вместе со своим дядей. Выходные выдались еще веселее — я стал счастливым свидетелем истинного чуда в образе Каролины и Люси, пожаловавших в гости. Ночевать они не остались, об этом и речи не было, и тем не менее: с тех пор как мы расстались, они впервые побывали в Уотфорде, и Каролина пообещала, что это не в последний раз.

Почувствовав себя лучше, я сразу связался с прежним местом работы и договорился о встрече с Хелен, начальницей отдела охраны здоровья служащих. Я сказал, что передумал и, если по какой-либо случайности моя прежняя должность в универмаге еще не занята, я буду рад вернуться на работу. Хелен моя просьба явно застала врасплох. Она сказала, что проконсультируется с отделом кадров и вскоре со мной свяжется. И она сдержала слово. По ее словам, они уже наняли нового менеджера по взаимодействию с состоявшимися покупателями, но она пришлет список доступных вакансий, имеющихся в универмаге, и я могу не сомневаться, что моя кандидатура на любую из этих должностей будет рассмотрена положительно. Изучив список, я подал заявление о приеме на работу в отдел мягкой мебели. С удовольствием сообщаю, что меня взяли, — с тем, чтобы я приступил к работе в понедельник, 20 апреля.

Но еще раньше я принял кое-какое решение, и теперь выяснилось, что у меня остается не так уж много времени, чтобы его исполнить. Однажды утром я сел на кухне с мешком для мусора, набитым видовыми открытками Роджера Анстрасера. Вывалив содержимое мешка на стол, я принялся сортировать эти почтовые отправления. Первым делом мне хотелось сложить их в хронологическом порядке. Это оказалось нелегко. Не на всех открытках стояла дата, а на многих из тех, чтобы были без даты, почтовые штампы стерлись до полной неразличимости. Пришлось поломать голову. Однако за пару часов я достиг немалого прогресса — мне удалось начертить приблизительную карту перемещений Роджера за последние несколько лет. С января 2008 года он двигался на юг: из Китая, через Мьянму, Таиланд, Камбоджу и Индонезию до острова Палау, находящегося в шестистах милях к западу от Филиппин, — там Роджер провел почти год. Удаленнее места и вообразить было нельзя, и предположение о том, что Роджер мог осесть на Палау, если не навеки, то на длительное время, превращало мою задумку в еще более фантастическое и непрактичное предприятие. Задумал же я вот что… Да вы, наверное, уже и сами догадались? Ну конечно. Я решил поспособствовать примирению Роджера Анстрасера с моим отцом. Сначала следовало разыскать Роджера и предложить ему встретиться с моим отцом, встретиться лично — электронную почту и телефон я отмел. Но, когда я прикинул географическое расстояние между ними, эта идея более не казалась такой уж блестящей, — скорее, дурацкой. Верно, они обретались в одном и том же полушарии, но и только. И однако… Чем больше я размышлял о моем плане, тем сильнее крепло во мне убеждение, что это вовсе не пустая фантазия, но железная необходимость. История отца и Роджера должна закончиться именно так. Я нутром чуял, что случай и совпадения играют далеко не главную роль в их отношениях, воссоединение — это их судьба, и взять на себя обязанности руки судьбы и есть та миссия, для которой я родился на свет. У вас уже складывается впечатление, что я слегка тронулся умом после катастрофического финала моего путешествия? Тогда слушайте дальше. В мешке оставалось с десяток неразобранных открыток, и когда я вынул их, то обнаружил, что почти все они датированы началом 1990-х, но среди них завалялась-таки одна куда более свежая — с видом на морское побережье Аделаиды и датой… январь 2009 года.

Пивной человечек

Роджер теперь жил в Австралии. С отцом их разделяла неполная тысяча миль. Затаив дыхание, я читал и перечитывал текст на обороте открытки:

Артём Довбня


Устал жить на самых задворках края света и опять затосковал по западному комфорту. Также мне пришло в голову — хотя это и гнусная мыслишка, — что пора бы приглядеть себе местечко, где бы окончить свои дни. И вот я здесь, по крайней мере на полгода. Мой пансионат помечен стрелочкой — в былые дни отсюда наверняка открывался прелестный вид на залив, но разросшиеся кондоминиумы испортили всю картину…


Пивной человечек

А теперь скажите, как по-вашему, разве это не судьба?

Пролог: я всегда пьян.

Интернет, в чем мне пришлось убедиться на собственном опыте, наводит мосты между людьми в той же степени, что и выстраивает барьеры. Но иногда его воспринимаешь как чистый дар небес. С помощью Google Earth я определил, где находится участок побережья в Аделаиде, изображенный на открытке Роджера, буквально ткнул пальцем в пансионат, выяснил его название и адрес и отправил владельцам письмо по электронной почте с вопросом, проживает ли у них человек с таким-то именем. Ответ пришел на следующее утро, и он был точно таким, на какой я надеялся.

Вот так я нашел Роджера Анстрасера, выполнив первую часть плана.



Я помню как все это начиналось, мне тогда было пятнадцать лет, мы справляли какой-то праздник, в честь чего и зачем - пямять мне в этом отказала. о нет, не это суть моего рассказа. Вообщем я тогда в первый раз в жизни выпил, причем изрядное количество крепкоалкоголных вещей, да чего там греха таить, нажрался я как скотина. акануне я растался со своей девушкой, которая если честно говорить и не была мне вовсе парой, но мое состояние после этой ссоры оставалось прискверное. Очнулся я только на следущее утро. Голова просто раскалывалась, будто батальон эсэсовцев всю ночь заливали я меня цистерну свинца. Причем проснулся я в кровати своей бывшей подруги, моя идеальная, белая, накрахмаленная белая рубашка была в крови. Мне пришлось растолкать свою подругу ото сна, которая наверно находилась еще в худшем состоянии чем я. Ее расказ не то что поразил меня, это был просто удар ниже пояса. Оказалось, что часам к одинадцати меня уволокли в комнату наверху - отсыпаться, так как я уже не мог не говорить, не ходить. а чем вечеринка не закончилась не для меня, не для всех остальных, в полдвенадцатого появился я (этого я уже не помнил, я вообще мало что помнил). Гости этого просто не ожидали, начались перешептывания : \"во чувак пить-то умеет...выжрал около литра и на ногах...\". Я был не то что на ногах, я был просто в лучшей форме. ичего не сказав я с ходу двинул я челюсть Эду Баклеру. Собственно говоря это и был тот парень к которому ушла моя девушка. Он был довольно крепкий парень и все же, я его просто забил на глазах, к тому времени протрезвевшим от шока, гостей, я забрал у него ключи от его новенького красного порша и уехал, не забыв прихватить с собой свою бывшую девушку. Далее мы с ней колесили по городу полночи, а после чего остаток ночи - я ей устроил такой секс, что она, по ее словам, до сих пор находилась в состоянии оргазма. Я дико и долго извенялся перед ней, впрочем зла она на меня не держала, а от Эда я неделю прятался на чердаке моей тети Элизы, пока моя девушка, бывшая девушка не убедила его в том, что \"в сущности ничего страшного не произошло\". Это может быть для нее, но видит бог, как мне было страшно. После этого я ненавижу чердаки, особенно в дому моей тети Элизы. Все начало набирать новые обороты, когда мне стало восемьнадцать лет, мы праздновали Хеллоуин, тогда я уже по случаю праздника надрался в достаточной мере, чтоб вырубиться. И тут вдруг я почувствовал себя в лучшей форме, такого прилива энергии со мной не случалось и еще я почувствовал, что я не могу...управлять своим телом, я как бы наблюдал за ним со стороны. оги просто не слушались криков, приказов, а потом и слезных просьб моего пьяного мозга, как будто я оказался на дне глубокого колодца и оттуда смотрел на все вокруг, не имею возможности что-либо сделать. Я вдруг оказался в центре дискотеки, и я выплясывал такие па, которым позавидовали бы многие известные танцоры, финалом моего выступление было тройное сальто, как вперед, так и назад, после чего я опять набил морду Эду Бакслеру (у-у жирная скотина) и опять проснулся в постели своей бывшей деувшки. Я был просто вынужден покинуть город.

В Австралию я улетел 4 апреля. На сей раз я летел туда на короткий срок чуть больше недели, за такое время не успеваешь даже привыкнуть к смене часовых поясов. Поездка была мне явно не по карману — пришлось снова залезать в долги. Но так было нужно. Поначалу я не хотел предупреждать отца о своем визите. Думал сделать ему сюрприз. Но потом я сообразил, что это глупо, — люди не летают на другой конец света за немалые деньги, рискуя не застать на месте своих отцов: а вдруг он уехал куда-нибудь? или взял двухнедельный отпуск? Поэтому вечером, накануне отъезда, я ему позвонил — но не дозвонился. Ни домашний телефон, ни мобильник не отвечали. Я запаниковал. Мало ли что могло случиться. Может, он лежит, коченея, на кухонном полу своей новой квартиры? Теперь я уже был обязан лететь.

Что мог среднестатистический американский юноша? В принципе не много. Я уехал из города, поступил в коледж в ью-Йорке, мамуля конечно высылала мне деньги, но этого еле хватало, так что пришлось мне еще подрабатывать мойщиком посуды в одной из многочисленных забегаловок Нью-Йорка. Но рано или поздно, настал такой день, что я уже просто не мог сделть все, катастрофически не хватало времени на курсовую по черчению, я откладывал, откладывал, и в конце концов, за день до сдачи я имел только наброски чертежа. Естетвенно то, что я не мог за одну ночь сделать то, что другие делали неделями. Я напился...

И разумеется, когда спустя тридцать шесть часов я позвонил в его дверь, он открыл через пару секунд как ни в чем не бывало.

Утро... В комнате полнейший бардак, в голове тоже. а столе лежит чертеж моей идеальной курсовой, в холодильнике бутылочка Хольстена с запиской. Содержимое записки для меня было полной неожиданостью: \"Ее зовут Мари..\" действительно на кровати у меня лежала девушка, причем она наверняка какая-то топ-модель. \"... курсовую я тебе сделал\", это я уже успел заметить, только вот до сих пор не знаю кто это сделал, \"..дай ей оставшиеся пять баксов на такси...\"..Черт! В моем кошельке действительно оставалось всего пять баксов, но я ведь вчера от мамули получил пятьдесят!..\"..а сам дуй в ешенл банк и на счету XXXXXX сними все, оставь только долларов двадцать\". а этом записка кончалась. Для меня это был просто шок. Девушка когда проснулась, оказалсь не только милой и обаятельной, но и довольно умной, так что мне было приятно с ней пообщаться, она оставила мне номер своего телефона и... что тут сказать, я был счастлив. В банке на счету, который был почему-то зарегестрирован на мое имя, я наешел около двух тысяч долларов. Плюс новая записка: \"Эти деньги потрать на себя, ты бы знал, как мне вчера было стыдно за тебя, особенно за твои ногти...\" В конце концов я смирился с тем, что никогда не узнаю, кто или что мне помогло с курсовой. о в то же время некоторые догадки уже начали упорно стучаться в мое сознание.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

Это был выпускной. Праздник. Я опять таки надрался как свиня.

— Приехал с тобой повидаться. Почему ты не подходишь к телефону?

— А ты звонил? С телефоном возникли проблемы. Сам не знаю как, но я умудрился убрать громкость и теперь не слышу звонка.

Утро. Голова...просто отрубить... а полке стоит стакан с водой и порошочком Andrew\'s Answer. Заботливо. В кровати рядом со мной мирно посапывает Мари. Прямо на меня смотрит невесть откуда взывшийся телевизор и видеокамера с запиской: \"Срочно посмотри меня!\" Выжирая анти-бодуна, я включаю камеру. Тут же на экране появляеться моя физиономия, только почему-то я в смокинге, в модном галстуке, и волосы мои зализаны назад ( господи, меня никогда от моего вида не тянуло так в туалет, разве что когда мы с дядей не его катере попали в шторм). Изображение заговорило: - у что? Приятно удивлен? (на этом месте он так ехидно улыбнулся) Приятно познакомиться, собственно говоря - ты это я, а я - это ты, только в трезвом состоянии. О чем собственно говоря я хотел тебя попросить, о пустяке, в самые ответственые моенты жизни, просто напивайся, тут приду я тебе на помощь и решу все проблемы...Ах, да, чуть не забыл, теперь ты, точнее я, с Мари муж и жена, заботься о ней...\" а этом запись закончилась. Я попеременно тупо глядел то в экран, но на свое обручальное кольцо.

— А мобильник?

— Разрядился, и я не могу найти зарядник. Ты ведь не из-за этого притащился в такую даль, правда?

Тут до меня начали доходить некоторые истины, Мари любит не меня, а того, кто во мне, точнее кто вылезает из меня когда я пьян. Я запил...Очень редко теперь я бываю в своем теле, и знаете, что я увидел в последний раз, когда я был трезв? Я был в кабинете вице-президента Соединенных Штатов Америки, наверно я им стал, точнее им стал пивной человечек, который живет во мне. Так я его назвал, того, который вылезает на свет божий, когда я пьян. И знаете ли, я боюсь только одного, рано или поздно, когда я протрезвею, я очнусь в своем теле, но уже в могиле...

Я все еще стоял на пороге:

— Можно войти?

Думаю, отец был искренне тронут тем, что я не поленился приехать к нему, хотя мы виделись совсем недавно. Тронут и ошарашен. Почти всю неделю мы ничем особенным не занимались, но легкость, с какой мы общались, и даже (осмелюсь заявить) близость, возникшая между нами, были для обоих совершенно новыми и непривычными ощущениями. Я отдал ему бесценную голубую папку, сказав, что я прочел мемуарный рассказ «Восход солнца», но развивать эту тему мы не стали. Во всяком случае, до определенного момента. Также я утаил поначалу, что половина моего чемодана заполнена открытками Роджера Анстрасера, сложенными в увесистые стопки. Я не спешил, дожидаясь нужного момента, и первые дни мы провели за обыденными домашними делами. В новой квартире отец жил уже три месяца, но до сих пор толком ее не обставил, и мы объезжали мебельные магазины, покупая кресла, кухонные шкафчики и гостевую кровать. Его телевизор, которому было лет двадцать, еле показывал, и в один прекрасный день мы приобрели новый с плоским экраном, а заодно и DVD-проигрыватель. Отец ворчал, что теперь ему не на чем смотреть старые видеокассеты, а новомодные пульты такие маленькие, что он будет их постоянно терять, но, по-моему, он был доволен — и не столько телевизором, сколько вообще всем. Этот мой визит значительно отличался от предыдущего, и, понятно, в лучшую сторону.

Наступил вечер пятницы, а я все еще не сказал, что я уготовил ему на следующий день. Мы заказали китайскую еду на дом, открыли большую бутылку новозеландского «Шираза», и, пока он резал четверть поджаристой утки и вынимал блинчики из целлофановой упаковки, я вышел в соседнюю комнату, а вернувшись, сказал:

— Пап, у меня кое-что есть для тебя. — И выложил на стол билет авиалиний «Квантас».

— Что это?

— Билет на самолет.

Отец взял билет, заглянул в него:

— До Мельбурна.

— Точно.