Они стали встречаться в кафе, и он рассказывал ей истории из собственной практики, о неразглашении которых в прессе майор Апостол и не думал просить; ему было пятьдесят семь, и несмотря на то, что он никогда прежде не был женат, слишком очевидной для него была влюбленность Наташи и отчаянно бескорыстным и потому необъяснимым и чудесным виделся ее интерес к нему, стареющему следователю, заработавшему за тридцать шесть лет службы, помимо скромного звания майора, однокомнатную квартиру в ставшем за последнее десятилетие не престижном районе, ранение в руку, да хронический радикулит.
Она смотрела на него и слушала, а он все говорил и говорил и все меньше удивлялся, своему внезапно открывшемуся таланту рассказчика, а если отбросить комплименты – тому, до чего эта милая девушка делает его болтливым. В эти их совместные часы она меньше всего походила на журналистку – просто слушала и иногда задавала вопросы – нет, не перебивающие, как это делают репортеры, а развивающие его мысль, не дающие ей сорваться в обрыв с узкой тропинки логики и последовательности. Поначалу его это забавляло, потом искренне удивляло, пока наконец, он понял, что лучшего собеседника и более благодарного слушателя ему не найти. Он стал рассказывать ей о текущих делах, далеких от сдачи в архив, о тех, которые не всегда стоит обсуждать даже с коллегами по отделу. Он не опасался и уже не останавливал себя – рассказывать или смолчать – Наташина газета продолжала изображать мудрое неведение.
Они стояли под раскидистым кленом, подпиравшим троллейбусную остановку напротив обветшалого здания художественной галереи, когда он вдруг наклонился и поцеловал ее в губы. Поцеловал и сам от неожиданности отпрянул, но протянувшуюся между ними нить уже было не разорвать, она обрастала новыми нитями, переплеталась с ними и вот уже они держались, каждый со своей стороны, за любовь толщиной с приличный канат. Он обнял ее за плечи, она послушно наклонила голову к его груди, и когда вдали уже показался троллейбус, Наташу окликнули.
- Вот так встреча! Твой, что ли, хахаль?
Невысокий, но плотный, коротко стриженный парень смотрел на них, стоя чуть в стороне, наклонив голову в бок и криво улыбаясь. Его ярко-оранжевый свитер вопил о неминуемой опасности. Не удержавшись, Наташа чуть застонала, словно дал о себе знать натертый палец на ноге – последнее, о чем думает женщина во время длительной романтической прогулки.
- Кто это? – спросил Николай, прикрывая Наташу плечом.
- Мой парень, – тихо ответила Наташа. - Бывший, - добавила она и испуганно взглянула на римский профиль Николая.
- Молодой человек, - выступил было вперед Николай, но Наташа вцепилась ему в руку.
- Не надо, прошу тебя! Вон наш троллейбус.
- Ну чего, старый перец, побазарим?
- Женя, перестань! – закричала Наташа, - Я все тебе уже сказала. И прекрати меня преследовать.
- Да ты с катушек слетела, Наташ! Я просто шел себе по улице и на вас наткнулся.
- Ну вот и иди себе дальше!
- Мне просто интересно, - Женя сделал несколько шагов им навстречу, - он что – такой же гигант, как я?
- Коля, идем, троллейбус уйдет!
- Коля, - медленно приближаясь, сардонически усмехнулся Женя. - Сколько годков-то Коле? Шланг-то еще орошает?
Он подошел слишком близко, не рассчитав, что у высокого Николая и размах рук больше. Удар пришелся Жене в левую скулу – правой, свободной у Николая рукой. За левую руку его тянула Наташа, но после того как Женя упал на асфальт – плашмя, как спиленное под корень дерево, она отпустила Николая, чтобы всплеснуть руками и больно хлопнуть себя по щекам.
- Господи, Коля! Ты убил его!
- Все нормально, - Николай решительно присел рядом с Женей, приподнял ему голову, слегка побил ладонью по щеке, - видно меня?
Открыв рот, Женя немного поводил глазами, пока не поймал взгляд Николая.
- Ну вот и славно, я ведь не сильно, - резюмировал Николай и обернулся к Наташе, - поймай, пожалуйста, такси.
Женя уезжал по названному им – не без труда – адресу на такси за счет Николая, а сам Николай ехал на троллейбусе по служебному удостоверению, а вместе с ним – Наташа, и за нее снова заплатил он, хотя и гораздо меньше, чем за Женю. И все же по виду Наташе нельзя было сказать, что она сильно расстроена. Напротив, даже начинающий телепат без труда определил бы, о чем она думает, смущенно заглядываясь на Николая и восторженно ликуя в душе.
О том, что лучше мужа ей не найти.
4
- Наташа!!!
Грохнув входной дверью о стенку, Николай бежит туда, где должна быть кухня, но умудряется с хода влететь ногой в ящик прихожей, хорошо, что не головой в зеркало. А ведь ему казалось, что по своему новому жилищу – крохотной Наташиной квартире, он смог бы уже путешествовать и с закрытыми глазами. Увы, ударивший в глаза с порога дым не только задернул занавес, отделяющий от него скромный интерьер, но и изрядно разбавил привычное для Николая хладнокровие.
- Наташенька, ты где?!
Шаг, второй, третий. И вот, хвала Всевышнему, из сплошной пелены выплывают очертания знакомой фигуры, и вот она касается лицом его лица, и ее слезы становятся его – ведь стекают они по его щеке.
- Я блины сожгла, - бормочет она, утыкаясь ему в плечо, и он чувствует, как в этом месте влажнеет рубашка.
Жива, думает он, и впервые прислушивается к своему сердцу. По-другому и не выходит: в грудную клетку ритмично стреляют изнутри, еще чуть-чуть и сердце пулей вылетит наружу.
Не поджог, не пожар, жива, думает он и мысленно добавляет: слава Богу.
А вслух говорит:
- Тшшш, - то ли ей, то ли себе.
И - точно ей - стараясь придать голосу веселость:
- И черт с ними, с блинами!
Блины Наташа освоила за неделю. Через месяц Николаю мог позавидовать любой холостяк – Наташин блинный ассортимент насчитывал семь видов: с картошкой и грибами, с тушеной капустой, с говяже-свиным фаршем, с кабачковой икрой, с яйцом и зеленью (и непременно куриным бульоном), со сгущенным молоком и перетертыми грецкими орехами и, наконец, его любимые – пустые, в которые он, прежде чем свернуть трубочкой, клал две-три ложки сметаны, и она просачивалась через мелкие поры и шлепалась из обеих концов на тарелку, если он не успевал подставить язык.
Еще она готовила солянку – обязательно с докторской и копченой колбасой и наваристую заму с мелко нарезанной лапшой. Голубцы, вначале огромно-бесформенные – он вполне наедался тремя – постепенно превратились в крохотные аккуратные цилиндрики, а жесткие капустные рубахи сменили на нежные платья из виноградных листьев. К удивлению Наташи, на кухне, куда она до замужества забредала лишь выпить кофе и съесть утренний йогурт, для нее вдруг все встало на свои места. Дело всей ее прежней жизни, эти трехмерные злодеи потеряли в объеме и в казавшихся исполинскими размерах, рассыпались, как трухлявые газеты, и Наташа поняла, что рельефными монстрами они стали лишь благодаря этим самым газетам, если совсем откровенно - благодаря ей и ее статьям о них, а на самом деле они мелкие уголовнички, дешевые воришки и безмоглые убийцы, и самый щедрый подарок, которая им еще могла преподнести их гребаная жизнь – это ее, Наташины репортажи о них. Чушь, думала она теперь про все эти криминальные хроники, сравнивая их с блинами и солянкой для человека, воздающего подонкам то, чего они на самом деле заслуживают.
Но работу Наташа не бросала, находя для себя другую, не менее моральную лазейку – деньги для семьи. Свою квартиру, тоже однокомнатную и не менее запущенную, Николай теперь сдавал, но ее состояние, а вернее – состояние тех, кто согласился в нее вселиться, не позволяло надеяться на нечто большее, чем жалкие пятьдесят евро в месяц. Вместе с зарплатой, общий заработок Николая выходил немногим более трехсот евро в месяц, и однажды Наташа едва удержала себя от удара с размаха головой о стену, изгоняя шальную мысль о размере страховки в случае гибели супруга на задании.
- Моя миссис Холмс, - как-то назвал ее Николай, и она это запомнила.
Наташу не смущало, что великий сыщик никогда не был женат, да и вообще, кажется, не благоволил противоположному полу. Будь миссис Холмс реальностью, думала она, насколько, конечно, на это способен литературный персонаж, толку от нее было бы не меньше, чем от тугодума и неизлечимого графомана Ватсона. Во всяком случае, умасливала бы она дорогого Шерлока не рассказиками о его же подвигах, а блинами, или, на худой британский конец, овсянкой и паштетом из гусиной печенки. Смягченный женским вниманием, Холмс, чем черт не шутит, забросил бы морфий и табак, а может и скрипку, ведь нет у мужчины более совершенного музыкального инструмента, чем женщина.
Чем Наташа напоминала Ватсона, так это талантом выслушивать рассуждения супруга и задавать вопросы, некоторые из которых, обычно самые нелепые, наталкивали Николая на совершенно неожиданные умозаключение, иногда оказывавшиеся, к его же изумлению, единственно верным ответом.
И все же устраивать семейную игру в одни ворота Николай не позволял; подобное означало бы капитуляцию по возрастным мотивам, а он женился не ради бесплатной сиделки. Он сам потащил ее в ночной клуб, где они выплясывали до четырех то ли ночи, то ли утра – ведь спать совсем не хотелось – и где к Николаю прилипла совершенно рыжая стриптизерша, отставшая лишь после того, как он, бессильно взглянув на Наташу и получив в ответ ее одобрительный взгляд, сунул танцовщице в трусики столеевую купюру.
На рассвете они возвращались пешком – после двух коктейлей и гонорара стриптизерше, денег на такси не осталось, а троллейбусы еще дремали, приспустив рога, в своих троллейбусных парках. Смеясь и оживляя словами погашенную рассветным солнцем ночь, они тяжело поднялись на третий этаж, Николай открыл дверь и, войдя в квартиру, рухнул лицом на кровать.
Продолжал он лежать и когда Наташа включала компакт-диск и даже когда она раздевалась.
Она окликнула его дважды, потом еще раз, и когда инстинкт обиды уже вовсю хозяйничал у нее в груди, ей вдруг показалась, что муж не дышит.
- Коля! – упала она на него, расплющив обнаженные соски о его лопатки.
Он только застонал в ответ, и она, выдохнув, легла рядом.
- Устал, бедненький? – она утопила руку в седой шевелюре.
- Спина, - простонал он, - чертов радикулит.
Она сбилась с ног, перерывая комод в комнате, шкафчики на кухне, вытряхнула содержимое его портфеля и своей сумочки, и когда отчаяние уже наворачивалось на глаза, она увидела ее на подоконнике – пластинку болеутоляющих таблеток.
Примостившись так, чтобы коснуться своим носом его носа, остановить свой взгляд на его взгляде, она лежала рядом и видела, как отпускает боль и как углубляются его морщины – как всегда, когда он улыбался. Она поцеловала его, потом еще и еще раз, снова и снова и все никак не могла привыкнуть.
К тому, что у мужчин бывают такие мягкие губы.
5
- Его нет дома! - она громыхнула трубкой гораздо сильнее, чем обычно, но для одного дня это и вправду было слишком.
Третий звонок подряд и снова кто-то из этих. Из ненормальных, из-за которых Николай, стоило ему взять трубку, тут же бледнел и испуганно косился на жену. Наташа давно научилась узнавать эти голоса по их чрезмерной любезности и по вымученности, как будто на том конце провода их душили, может быть этим самым проводом, а ее муж словно был тем единственным, кто за считанные секунды мог спасти от верной гибели.
- Да плюнь ты, - успокаивала его Наташа, но Николай все равно бледнел при каждом новом звонке, и она знала, что он боится и боится за нее.
Наверное, думала Наташа, ему и в самом деле хочется плюнуть - на всех этих недоносков с их угрозами, взятками и шантажем, но он ничего не мог с этим поделать. Он был как телевизор «Горизонт», не способный к переключению на каналы мздоимства, приспособленичества и подсиживания. Почему в пятьдесят семь муж до сих пор майор, она его ни разу так и не спросила.
Зато она знала рецепт, как вывести его из ступора после очередного сеанса телефонного террора. Нет-нет, никаких блинов, солянки и мамалыги. Никакого пива и коньяка - ей всегда было смешно наблюдать, как он пьет: нелепо морщась и зажмуриваясь, словно в стакане яд - выпивохой он был никчемным. Ничего связанного с ублажением желудка.
Она усаживала его на стул, сама садилась ему на колени и начинала целовать. Вначале лицо - щеки, большой нос, глаза с застывшими вокруг зрачков серыми крапинками, потом осторожно и с нетерпением, словно к сладкому блюду, тянулась к его пухлым, словно вшитым в морщинистое лицо губам и, вспыхнув от соприкосновения к ним, уже не сдерживала нетерпения, судорожно расстегивая ворот рубахи.
Со стула он вставал с порозовевшими щеками и с готовым ответом очередным подонкам и единственное, о чем жалел - это о том, что, как всегда в подобной ситуации, растерялся и не продумал ответный ход до того момента, когда на другом конце повесили трубку.
Привыкнув к этим странным звонкам и к неизбежному ритуалу излечения супруга от приступов болезненной бледности, иногда, оставаясь наедине, Наташа включала телевизор, слушала музыку, а то и сама напевала, или даже разговаривала сама с собой - все для того, чтобы увернуться от встречи с напряженно ожидавшими ее одиночество мыслями, разбегавшимися, едва почувствовав, что случай настал, внутри головы и кричавшими, вопившими о себе, так, что Наташа инстинктивно прижимала уши ладонями, в чем не было никакого смысла: вопль шел с внутренней стороны слухового аппарата. Это были ласковые и беспощадные мысли, они как забойщик скота, гладили шею в самых нежных местах, чтобы внезапным и расчетливым ударом перебить сонную артерию.
Твой Николай - образец профессионализма и порядочности, нежились мысли и больно кусали: но почему-то до сих пор в майорах. Остальные антитезы она конструировала без подсказок изнутри, впрочем, возможно, ей это просто казалось, а на самом деле мысли подстраивались под ее тон, имитировали ее внутренний голос и вот Наташе уже казалось, что не какие-то посторонние мысли, а она сама так рассуждает. А ведь правда: он купается в лучах всеобщего уважения, но вместо повышения зарплаты или в звании ему вручают очередной почетный диплом. И ведь самые запутанные дела, безнадежные висяки, поручают не кому-нибудь, а Николаю, вот только еще легче дело отбирают, стоит ему оказаться в считанных шагах от заслуженных лавров или когда снова частят с телефонными звонками эти бросающие его в бледность голоса, с которыми он, такой учтивый и уступчивый, никогда не может договориться, просто потому, что не договаривается, а потому дело переходит к вышестоящему чину и поразительно быстро закрывается, завершаясь устраивающем обе стороны результатом.
\"Нищий майор-пенсионер, которого не спровадили на заслуженный отдых лишь из-за того, что кому-то нужно раскручивать расследования до фазы излишне любезных телефонных голосов\", - добивали Наташу, уже без всякой нежной прелюдии, то ли она сама, то ли посторонние мысли и прибавляли еще одно слово: \"Беременность\".
Со дня их полусекретной регистрации - свидетелями, воспользовавшись (редчайший случай) служебным положением, Николай уговорил стать подвернувшихся накануне понятых - минуло девять месяцев, срок, достаточный для появления потомства, но оказавшийся непосильным для зачатия. Когда, наконец, они капитулировали перед медициной, врачи остались единодушны - дело в Наташе, и вынесли безапеляционный приговор - дорогущее лечение, на которой Николай пообещал заработать в ближайшие полгода. Наташа же никак не могла примирить две бушующие внутри нее реки, растекающиеся в противоположных направлениях и никак не сливавшиеся в единое море, по которому она могла бы безмятежно и уверенно плыть всю жизнь. Родить ли сейчас, родить ребенка с высокой вероятностью безотцовщины? Просто в силу математической закономерности, ввиду того, что по статистике, средняя продолжительность жизни молдавских мужчин не превышает шестидесяти лет? Или ждать? Когда Николай заработает, а сама она вылечиться, а может быть, ждать пока он... И она снова била себя по ушам, как будто они умели говорить и несли всю эту ересь.
И она все больше ждала звонка, чтобы услышать - нет, конечно, не эти мерзкие голоса с их притворными любезностями. Ей хотелось услышать мамин голос. Мама, мамуля, знаешь ли ты, чувствуешь ли своим материнским сердцем, как нужен мне твой совет, твое утешение, одно твое слово.
- Мама! - вскрикнула Наташа, когда телефон действительно затрезвонил.
Но из трубки послышался не мягкий, как домашние тапочки, голос Анастасии Дмитриевны. Затрещала, захлебываясь восторгом Ира с работы. Наташино замужество сблизило их, и первый шаг сделала именно Ира - в надежде, что перестанет, наконец, быть в тесном, как офис редакции, коллективе белой вороной и прежде всего - в постоянных изменах законному мужу.
- Представляешь, только нас троих! - щебетала Ира, и до Наташи медленно доходил смысл.
\"Нас троих\" - это ее, Иру, Наташу и, само собой разумеется, главреда Виорела пригласили на ежегодный бал прессы. Тухлое, как слышала Наташа от самих участников, мероприятие, ярмарка провинциального, а значит, особо пошлого и гипертрофированного тщеславия. Но теперь, когда дело коснулось непосредственно ее, Наташа сразу пропустила перед глазами, словно слайд-шоу, собственные вечерние наряды и удивилась своей радости оттого, что в день бала у мужа запланирован отъезд в суточную командировку в Одессу.
На балу Ира была сногсшибательна. В черном, с золотым широким поясом, облегающем платье чуть выше колен, на каблуках, делавших ее и без того длиннющие ноги каким-то совсем уж символом бесконечности во плоти и даже Виорел, доходивший ей в росте в лучшем случае до переносицы, зачем-то совсем поник плечами, отчего сшитый под заказ и по его мерке пиджак обвис, и вот уже главный редактор напоминал нелепого новичка-пажа, впервые сопровождающего на великосветском вечере наследницу многомиллионного состояния.
И все же рука с увенчанным бриллиантом кольцом коснулась не Ириного запястья, закованного в широкий золотой браслет - подарок рогоносного мужа. Наташа обернулась, инстинктивно одергивая руку и замерла - прямо в глаза ей, явно не собираясь убирать свою ладонь с ее запястья, смотрел Константин Секулару - звезда эфира номер один в Молдавии, гроза оппозиции и меткий телекиллер с канала \"Три семерки\". Наташа впервые видела его выпившим, должно быть потому, что никогда прежде не встречалась с ним без посредничества телевизионного экрана, и тем не менее, именно в ее голове, хозяйничал кто-то гораздо могущественнее алкоголя. Кажется, одна из тех умело подстраивающихся под ее внутренний голос мыслей, от которых вечно страдали ни в чем не повинные Наташины уши.
Ведь это он, внутренний голос, удивился, когда они незаметно и не прощаясь, сбежали вдвоем из душного зала и сорвались с места на его черной \"бэхе\": а что тут такого, муж-то в командировке, и вернется лишь завтра, да и то к вечеру. И, кажется, тот же голос успокаивал, когда Секулару завел ее в гостиничный номер: ну ведь это еще ничего не значит, детка. И он же настаивал: потерпи, когда журналист впился своими просаленными - вероятно, от красной банкетной рыбы - губами в ее губы. А разве не голос твердил: да какого черта ты должна скрывать свою красоту, когда пальцы Секулару больно сдавили сосок ее правой груди, тот что задиристо глядит вверх, в отличие от покорно поникшего левого. И уж точно голос зашипел: тишшшшш, когда струя ударила ей в щеки, в лоб, в губы, склеила волосы и закапала с подбородка на грудь. И добавил, с твердостью и как ей показалось, равнодушием: через пять минут вернешься из душа прежним человеком, недаром водой крестят и говорят, из нее же выходят сухими.
- Я тебе позвоню, - сказал Секулару, глядя на Наташу исподлобья.
По иному у него бы и не получилось: она уже вышла из машины, которую он притормозил в двух кварталах от ее дома, и теперь смотрела на него, так и не поднявшегося с водительского кресла, через полуоткрытую дверцу. Она лишь улыбнулась в ответ, а он, не сдержавшись, рассмеялся - ложь была до неприличия банальна и смешна даже для него самого.
Поднявшись в квартиру, Наташа вдруг почувствовала, что бушевавший внутри ее голос затих. Удивительно, решила она, ведь стоило ей прежде оставаться одной, как внутри ее, как по команде, включалось оглушительное многоголосие. Наташа бросилась делать то, что подсказывал ей вновь оживший супружеский инстинкт и в этом тот, затихший - кто знает, может лишь на время - внутри ее голос, был совершенно прав: она вышла сухой из воды или возродилась из пепла. Наташа кинулась на кухню и совсем скоро подгоняла нехотя просыпавшееся утро грохотом кастрюль и сковородок, шипением подсолнечного масла и ритмичными ударами ножа о разделочную доску.
Муж вернулся позднее обещанного, когда два ее непримиримых воина - скука и стыд, если и бились внутри Наташи, то как-то нехотя и сама она смертельно устала от их боя, прервать который могло лишь появление супруга. Николай был бледен, щеки его впали, и она словно забытая дома собачка, стала кружить вокруг, стоило ему переступить порог, а затем потянула его на кухню, вытаскивать наружу ввалившиеся щеки зеленым борщом, мититеями с горошком и нарезанным луком и пирогом с капустой.
Она терпеливо ждала, пока он прожует и проглотит все до последней капли, куска и кроши и готова была слушать его, не смыкая глаз до полночи, а до окончания второй половины - любить.
6
- Представляешь, завернули по дороге домой! - притворно возмущается Николай с набитым пирогом ртом, но от Наташи не скрыться искоркам безудержного интереса в его глазах.
Так происходит всегда, когда ему поручают новое дело - в нем бушует восторг, и она каждый раз поражается, как в этом океане эмоций Николаю удается сохранять безупречность логики.
Наташа домывает посуду, но уже вытирая руки кухонным полотенцем, превращается в миссис Холмс. Она садится на маленький диванчик у стола, а Николай встает, и делая три шага вперед и три назад, и так снова и снова и ни шагом больше, чтобы не выйти из тесной кухни в коридор и не удариться ногой о стол, посвящает ее в подробности дела. Совсем свежего преступления, расследование которого повесили на него по дороге домой из Одессы, где он, в составе делегации министерства внутренних дел, принял участие в каком-то скучном и бесполезном международном семинаре по проблеме торговле людьми.
- Итак, диспозиция, - расставляет он руки, одновременно максимально растопыривая пальцы, ничуть не опасаясь, что между ними просочиться служебная информация. - Однокомнатная квартира, почти как у нас, вот только коридор подлинее и заканчивается единственной комнатой, а не упирается в ванную. Молодой человек, двадцати четырех лет от роду - кстати, квартира условно его, съемная. Так вот, молодой человек, едва переступив порог, получает две пули - в шею и в грудь. Выстрелы слышали - погибший не успел закрыть входную дверь - и можешь себе представить, какой грохот стоял в подъезде. Один из соседей вызвал полицию быстрее других, но что самое интересное, поступил еще один звонок от мужчины, который не только вызвал полицию по тому же адресу, но и заявил, что именно он только что убил человека.
- Ничего себе.
Наташа прилегла, опершись головой о руку, и Николай воодушевился: такая позиция жены означала уже не вежливое участие к его делам, а самый искренний интерес.
- Да. Прибывший дежурный наряд действительно обнаружил труп мужчины с двумя огнестрельными ранениями, и, что более интересно, чем звонок предполагаемого убийцы - не одного, а сразу двух живых людей на месте преступления: мужчину и женщину.
- Ты их видел?
- Я приехал, когда уже нашлись добровольцы в понятые. Мужчине около сорока с чем-то, женщина значительно моложе и, кстати, очень красивая.
- Ну-ну - улыбнулась Наташа.
- Мужчина выглядел очень подавленным, что, кстати, косвенно подтверждало его разъяснения о том, что хозяина квартиры он застрелил случайно.
- А как они оказались в его квартире, он не разъяснил? И что именно собирались унести.
- Да уносить-то особо нечего. И, кстати, если бы даже и было, то уж точно не предполагаемому убийце.
- Он что, знаменитость?
- В некотором смысле, да. Во всяком случае, подозревать его в ограблении - абсурд полнейший.
- Кто он?
- Минутку терпения.
- Не могу.
- Придется, любимая. Важнейший вопрос - какого дьявола эти двое забыли в квартире несчастного. Да, кстати, я не сказал, как выглядела девушка?
- Я уже поняла, что она гораздо красивее меня и не вижу смысла акцентировать на этом внимание.
- Ну, во первых, красота женщины - уже улика.
- Угу. А еще улика - ее тело.
- Не перебивай. Но я не о красоте, прости что повторяюсь.
В глазах Николая, помимо совершенно взбесившегося интереса, металось подкрепленное ужином веселье.
- Так вот, красоту женщины пришлось разглядывать. Она, знаешь ли, маскировалась.
- Неужто в паранджу вырядилась?
- А ты злая, когда ревнуешь. Ссадину она напялила. Вот здесь, - он ткнул себя в левую скулу. - И красный такой широкий след, - Николай провел ладонью от мочки одного уха до другого.
- В смысле - след?
- От скотча. Рот у нее был заклеен, по утверждению мужа.
- Мужа?!
- Человек, сознавшийся в убийстве хозяина, ладно, пусть не хозяина, квартиросъемщика. Так вот, этот человек и красивая, но слегка покореженная девушка - муж и жена. Так они, во всяком случае, себя представили. Врать бесполезно - говорят ли они правду, можно выяснить в любое удобное для нас время. Да, кстати, у девушки еще были связаны руки за спинкой.
- За спинкой, говоришь?
- Я имею в виду спинку стула. Она на стуле, со связанными за спинкой руками, с заклеенным скотчем ртом и с ссадиной под глазом.
- А зачем он ее связал?
- Кто он?
- Ну... – замялась Наташа. - А кто связал-то?
- Вот в этом-то и проблема. Муж утверждает, что приехал спасать жену.
- От кого спасать?
- Видимо от того, кто связал.
- Вот честно: я ни черта не поняла.
- Я пока тоже. Если бы этот парень не мямлил, а говорил более внятно, мы бы уже кое-что разъяснили. Значит, смотри: муж утверждает, что был звонок. Ну, ему на мобильный позвонили и сообщили, что похитили жену.
- Он знает, кто звонил?
- Номер якобы не высветился. Но он сказал, что женский голос. Сообщили, значит, что жена похищена и чтобы он ни в коем случае не обращался в полицию и не проговорился собственному охраннику.
- Ого, у него и охранник есть?
- Есть, - Николай предостерегающе поднял палец. - Также его якобы предупредили, что о дальнейших действиях, которые ему необходимо предпринять, ему сообщать позже. И повесили трубку.
- Ну?
- Был второй звонок. И тот же женский голос сообщил, что его жена жива-здорова и что он может в любой момент забрать ее по указанному адресу. Главное - чтобы он приехал один.
- И он поехал?
- И он поехал. Кстати, он утверждает, что приезжать невооруженным его никто не принуждал.
- Да-да-да! - саркастически подтвердила Наташа. - И поэтому он додумался захватить оружие, наверняка своего охранника...
- Свое. У него есть свой пистолет Макарова, которым он владеет на абсолютно легальных основаниях.
- Пусть будет свой.
- Из которого он, кстати, так и не выстрелил.
- Из чего же он тогда... Из пальца, что ли пристрелил этого?
- Еще нет никакой уверенности, что его застрелил именно он. Экспертиза покажет. Я пока лишь повторяю его версию.
- Слушай, давай перейдем на личности. Я скоро путаться начну: он, она, снова он...
- Еще чуточку терпения.
Наташа вздохнула. Николай любил ставить в конце любой истории эффектную точку, и главное - умел это делать. Стоило подождать, чтобы в очередной раз не разочароваться.
- Он, то есть предполагаемый убийца, - продолжил Николай, - приезжает на собственном джипе, кстати, машина действительно стояла во дворе. Приезжает по адресу, который ему продиктовали якобы похитители, или те, кто осведомлен о действиях похитителей. Он заходит в квартиру...
- Стоп! - подняла свободную от головы ладонь Наташа. - Кто ему открыл?
- Дверь была открыта.
- Что, настежь?
- Нет, просто не заперта на замок.
- По нашим временам - крайне подозрительное решение.
- Я тоже об этом подумал. Но допустим. Мы пока целиком доверяем ему.
- Убитому?
- Вот сама же сбиваешь!
- Я же говорю: назови имена!
- Не буду! Вот из принципа не буду!
Большой ребенок, подумала Наташа, мой старый седой мальчуган. Она улыбнулась с видимой покорностью, стараясь вникать в повествование - хотя бы для того, чтобы не обращать внимание на тянущиеся к ее горлу безжалостные руки совести.
- Он просто толкнул дверь, оказавшуюся не запертой. Если ему назвали улицу, дом и конкретный номер квартиры, но при этом не уточнили, что ключ будет у соседки напротив, или, там, под ковриком, значит вполне логично, что дверь будет открыта, разве не так? Мог же он предположить, что в квартире, помимо его жены, будет кто-то еще? Например, похитители? Что тут невероятного?
- В общем, справедливо. Сдаюсь.
- Но в том-то и дело, что за дверью никого не оказалось.
- Ну вот, пожалуйста. Сам же рушишь собственные конструкции.
- Если ты будешь и дальше бессмысленно перебивать, я не восстановлю даже его конструкцию.
- Кого е... Все, молчу, молчу! - она театрально похлопала себя подушечками пальцев по вытянутым губам.
- За дверью – возможно ты запомнила, что она открывалась в длинную прихожую, оканчивавшуюся комнатой. Так вот. За дверью он якобы сразу увидел жену - связанную, заклеянную, одним словом, типичную пленницу. Она сидела в комнате прямо напротив входной двери, и смотрела на входную дверь и ничего сказать не могла из-за чертова скотча. Он, разумеется, подскочил, расклеил ей рот и пока она ревела, он искать ножницы, чтобы освободить ее от веревок. Но вместо ножниц он увидел пистолет.
- Где?
- На столе. Громоздкий такой старый стол. Стул с женщиной стоял прямо перед столом. Ну, то есть, она сидела к нему спиной. И вот тут-то в дверь вошел человек.
- Погибший?
- Ну, вошел-то он живым. Ни муж, ни жена не могли точно вспомнить, что же она крикнула. Он утверждает, что она крикнула: стреляй! Она припоминает, что кричала: это он! Ну, имея в виду своего похитителя. В любом случае он схватил пистолет и выстрелил в вошедшего. Дважды.
- Постой, а она, что ли, видела пистолет у себя за спиной?
- Она утверждает, что этим-то пистолетом ее и ударили по лицу.
- Кто ударил?
- Тот, кто связал. Она утверждает, что этот кто-то и был убит ее мужем.
- А как ее похитили?
- Я не расспрашивал ее так подробно, мы отправили ее в больницу. Необходимо обследование и хотя бы минимальная помощь: мало ли что с ней успели сделать, да и эта кровь из раны на лице.
- Пока ничего не ясно. Как похитили, где? Почему, если предположить, что похититель и жертва - одно лицо, почему он не ждал в квартире, а куда-то уходил, причем оставив оружие? Зачем? Чтобы получить пулю от мужа?
- Все верно. Работы очень много. Больше всего меня смущает реакция мужа.
- А что такое?
- Я же говорю, он совершенно подавлен.
- Неудивительно. А если б у тебя жену похитили?
- Типун тебе... Но ведь все обошлось. И тем не менее, он был настолько растерян, что вспомнил об адвокате лишь, когда его арестовывали.
- Вы его забрали?
- А что с ним делать? Он сам позвонил и сознался в убийстве. Осмотр места преступления пока полностью подтверждает его признание. А вот версия о похищении жены - пока еще область фантастики. Нет, мы будем ее проверять, но пока доказательств нет, он - подозреваемый в убийстве, это однозначно. С какой стати отпускать его?
- Кстати, убийство - тоже повод для плохого настроения.
- Согласен. Просто он все время твердил, что все это нелепость, ошибка, и что он случайно убил.
- Случайно?
- Он сказал, что убитый не может быть похитителем.
- Это состояние аффекта. В шоке еще не такое наговоришь.
- Возможно, но в остальном его версия событий звучит стройно и с некоторыми натяжками даже правдоподобно.
- И что ты думаешь?
- У меня полное впечатление, что он знал убитого.
- Знал? Но ведь со слов жены, погибший и есть похититель!
- Вот ее состояние гораздо ближе к понятию аффекта.
- Слушай, может хватит на сегодня, а?
- Ты устала? Ой, я и забыл. Как прошел бал?
- Скукотище – притворно зевнула Наташа.
- Ладно. Давай тогда постелим.
- Если честно, я действительно устала. - она убрала руку из-под головы и полностью растянулась на диванчике. - Но, если хочешь, могу предложить свою версию.
- Да ну? - Николай расстегивал рубашку.
- Сколько погибшему лет?
- Если паспорт не фальшивка - двадцать четыре.
- А ей?
- Двадцать один.
- По паспорту.
- Да не было при ней никакого паспорта. Просто, когда записывали их данные...
- А мужу сколько?
- Сорок два... Или сорок пять. Я не запомнил, если честно.
- Ага. Ну, то есть с погибшим она по большому счету ровесница.
Николай вышел в прихожую, откуда вернулся уже майке, но с рубашкой, висевшей на плечиках.
- Что ты хочешь этим сказать? - улыбнулся он.
- Зря смеешься, - зевнула Наташа, теперь уже не сдержавшись. - Гораздо менее фантастическая гипотеза, чем вся эта басня с похищением.
- Так уж и басня?
- Конечно. Муж застукал жену у любовника, который зачем-то отлучился.
- Ну-ну.
- За хлебом, за сигаретами, не знаю.
- У него ничего с собой не было.
- Убийца успел спрятать. Вы бы не кухне отпечатки поснимали с продуктов.
- Мы много с чего сняли отпечатки.
- Ну и славненько. Приехал он значит...
- Кто, жертва?
- Да нет, муж. Представим, что кто-то - кстати, вполне возможно, что женский голос из мобильника - навел его на место измены его собственной супруги. Разве не правдоподобно?
- Допустим.
- Он приезжает - жена в постели, или ладно. Сейчас скажешь, что постель не была расстелена.
- Правда, не была.
- Пусть просто жена будет обнаженной.
- Она была одета.
- Это уже когда вы приперлись. А к приезду мужа она была обнажена и ждала не его, а любовника. Кстати, - Наташе приподнялась на локте, - любовник мог никуда и не отлучаться. Просто у нее был ключ от его квартиры, она приехала до появления любовника, разделась и стала ждать. Поэтому, кстати, и дверь была открыта.
- Не понимаю, зачем ей заранее раздеваться. В квартире, насколько я успел почувствовать, весьма прохладно.
- Много ты понимаешь в пылкой любви?
- Чегоо?
- Ну, хорошо, хорошо! Пусть не разделась. Но то, что муж, приехавший по наводке, действительно застает ее в чужой квартире, которую ему отрекомендовали, как жилище любовника жены, разве сам этот факт не обвиняет ее в глазах супруга?
- Я знаю, что ты скажешь дальше, - Николай аккуратно положил вешалку с рубашкой на спинку дивана. - Он привязал ее к стулу - допустим, что скотч и веревка случайно оказались под рукой, более того, предположим, что именно они и навели взбесившегося ревнивца на мысль о прикованной к стулу жене. Так?
- Пока все верно.
- Идем дальше. Он устраивает ей сцену ревности, если так можно назвать избиение связанной супруги и в это время на сцене появляется любовник, которого наш Отелло укладывает двумя выстрелами.
- Да, и заметь - весьма благородный Отелло. Свою Дездемону он так и не придушил.
- Отлично. А теперь спустимся с небес на землю, вернемся из двенадцатого или в каком там веке жил Шекспир, в суровый двадцать первый и ответим на три вопроса: откуда пистолет, где ее дубликат ключей (ключи убитого были, кстати, у него в кармане) и главное - почему она согласилась на всю эту инсценировку?
- А кто утверждает, что она согласилась? Ты сам говоришь, что показания расходятся. Да ты их толком и не допрашивал! Посмотрим, что расскажет тебе она, когда окончательно восстановит свою красоту, и что еще понарассказывает он. Может, про то, что ее похитили инопланетяние, а он гнал на машине, ориентируясь по полету летающей тарелки. А что насчет пистолета - так это его пистолет. Даже если найдете на нем отпечатки пальцев убитого. Чего проще - вложить ему оружие в руку, а потом сверху еще раз пройтись своими отпечатками. Все достоверно. Ну а с ключом совсем насмешил. В окошко его! Или в унитаз спустили - попробуй найди. А может, кстати, это тот же ключ, который вы нашли в кармане убитого. Неужели ты не видишь, что он чушь городит?
- Да все я вижу. Одна загвоздка - как-то все не сходится.
- Что, ну что не сходится?
- Его версия, его растерянность и масштаб его же личности.
- Господи, уж не президента ли ты арестовал?
- Знаешь, кто его адвокат? - Николай дождался, пока Наташа взмахнет головой. - Председатель гильдии адвокатов. И приехал он минуты, кажется через три после звонка ему. Прямо скорая юридическая помощь, а да еще и вип-класса.
- Да что за шишка этот подозреваемый, ты скажешь наконец?
- Ты о нем слышала, может даже писала. Но, кстати, о его аресте никто пока не знает. Кроме меня, его жены, оперативников, двух понятых и адвоката.
- Уже немало.
- Я имею в виду, так сказать, общественность и особенно прессу. Адвокат настоятельно просил сохранять конфиденциальность, хотя бы до прояснения дела.
- Обещаю не разглашать, - улыбнулась Наташа.
- Да, моя хорошая. Проблема в том, - Николай вздохнул и тяжело опустился на табуретку, - что вокруг подозреваемого будет ба-а-льшой торг. Так что дело у меня отберут и очень скоро.
- Жаль, - искренне сказала Наташа, - дело и вправду необычное.
- Мне тоже жаль, но, - Николай развел руками, - такой человек быстро откупиться и уж конечно не от меня.
Наташа подняла брови.
- Его зовут Олег Сорочан.
7
- Ты??!
Черт возьми, конечно она не сдержалась и конечно себя выдала. Расплата была мгновенной - двенадцать женских глаз, одновременно вонзившихся ей в лицо и наслаждавшихся сенсацией - наконец-то, дождались, теперь-то ты нас не проведешь. И даже Виорел косо взглянул из-за своего стола: должно быть, у него сработал профессиональный рефлекс и стоит ему забарабанить по клавиатуре компьютера, как на экране начнут проявляться хлесткие заголовки: \"Тайная страсть известной журналистки\", или \"Майор - слишком мало для любви?\", или, того хуже \"Наталья Иващенко снова взяла... интервью\".
Бесследно исчезнув в разгар бала прессы, Наташа пробудила в коллегах двойное неприятие: досаду за ненужное беспокойство о ее судьбе и разочарование. Еще один уплывший прямо из-под носа повод для сплетен. Последнее особо тревожило Иру, которая формально все еще оставалась единственной сотрудницей редакции, об адюльтерах которой не судачил только ленивый. О, как долго она ждала этой минуты, как сладостно прозвучало в ее ушах это Наташино \"ты??!\".
- Нет, я не смогу, - совсем тихо, что было бессмысленно в наступившей полной тишине, сказала Наташа, окончательно убедив коллег в их подозрениях.
Она подняла глаза, вызвав переполох разбегающихся по офису взглядов. Ей вдруг стало совершенно все равно, что подумают и что скажут и даже не обидно оттого, что Константин - а звонил он - говорит слишком уж терпеливо и тихо. Она вспомнила эти странные звонки мужу, и поняла, что таким тоном свидания не назначают. Ей даже хотелось сказать, что между ними все кончено и бросить трубку, и она еле сдержалась.
Константин, вероятно, был готов к чему-то подобному и поспешил обмолвиться, что звонит по делу.
- Может, у тебя все же получиться? - почти взмолился он.
Помолчав и безжалостно гвоздя взглядом совершенно растерявшихся коллег, Наташа сказала \"хорошо\" и выслушав оживленно-сбивчивое объявление о часе и месте встрече, повесила трубку и, стараясь не побежать, вышла из комнаты и быстро-быстро застучала каблуками по коридорной плитке, ненавидя себя и торопясь в туалет - смыть с лица ледяной водой предательскую красноту.
Он подобрал ее точно там же, где оставил в прошлый раз - за пару кварталов от дома, и сразу подтвердил, что никакое это не свидание. Никакого ресторана, никаких цветов - а впрочем, вспомнила Наташа, и в первый раз ничего такого не было.
- Понимаешь, - заговорил он, и Наташа поняла, что начнет Константин издалека, - телевидение - это совершенно другой мир.
- Да-да, - перебила она, - комплексное воздействие на органы чувств, гипнотизация сознания. Ты собираешь прочесть мне лекцию для первокурсников?
- Вообще-то я о другом, - растерялся он. - Я всего лишь хотел сказать, что бабки совсем другие.
- Ну да, - она вдруг почувствовала невероятную легкость и, более того, свое превосходство над ним, - ты же у нас телекиллер. Кстати, ты платишь налоги?
- А что? - не понял Константин.
- Да так. Киллеры, кажется, не платят. А вот телевизионные, - она демонстративно почесала в голове.
- Послушай, - он похоже решил перехватить инициативу, - я тебе работу предложить хочу.
- Ух ты! И что мне предстоит? Делать минет в прямом эфи...
- Перестань! - прикрикнул он. - Зачем ты так? Я ведь серьезно. Ты - хорошая журналистка, я изучал твои материалы. Будешь делать скандальные репортажи в моей программе, разоблачения. Ну, ты понимаешь. Мой анонс твоего репортажа - это будет как косточка для собачки: зритель уже будет знать, что его ждет горяченькое и начнет истекать слюнями. Отличный тандем может сложиться, ты не находишь?
Наташа прищуренно рассматривала Константина. А он красивый, подумала она: высокий лоб, острый нос, выдающийся волевой подбородок.