Сергей Дигол

ОТПЕЧАТКИ НА СЛЕДАХ

I. По дороге от алтаря

 1



Кому какое дело до этих фараонов?

Публике интересно, отчего погибли

все эти чокнутые археологи, а не труха,

 которую они раскопали!

Константин Секулару,

популярный молдавский телеведущий



Женщина, умоляю, ничего не трогайте руками!

Вы же не хотите из понятой

превратиться в подозреваемую?

майор Николай Апостол,

следователь главного

комиссариата полиции г. Кишинева



Заявление об увольнении Сергей Платон решил подать после обеда. Когда коллеги и, главное, начальство, пообедав и переключившись на менее важные для государства проблемы, озаботятся, наконец, самым актуальным на день вопросом – как бы поудачней отметить получение зарплаты.

Зарплату выдавали ровно в полдень, а еще через час сослуживцы спешили в кафе за углом, хозяин которого ожидал этого дня – седьмого по счету в каждом месяце со смешанным чувством. Каждый раз он он, как шестилетний мальчишка новой игрушке, не мог не нарадоваться стремительно возраставшему наплыву клиентов, и все же каждый раз он как шестнадцатилетний мальчишка, каким двадцать лет назад впервые встал за барную стойку, переживал, что на всех мититей может не хватить.

Впрочем, если не считать начальника отдела, на настроение своих коллег Сергею было наплевать. Уже наплевать, признавался он себе, нащупывая повлажневшими пальцами листок в кармане пиджака. Главное – успеть получить зарплату. А с ней – выплату по больничному листу, премиальные за квартал и еще кое-что. Специальную премию, которая не фигурировала ни в одной ведомости, не облагалась налогами и даже названия не имела. Специальной ее называли только для того, чтобы хоть как-то обозначить, а круг знающих настоящее название ограничивался, похоже, вершиной верхушки. Теми, кто имел особый доступ.

- О, Серега, ты выздоровел! – кто-то равнодушно тронул его за рукав и не останавливаясь, исчез в конце коридора.

Закрыв за собой дверь, Сергей оглядел кабинет. Он правильно рассчитал, отказавшись от обеда: двое сослуживцев, деливших с ним комнату восемь на десять метров сейчас вовсю наслаждались сочными мититеями с картошкой фри и пикантной корейской морковкой, и у него оставалось не меньше сорока минут в распоряжении. Для профессионала более чем достаточно. Он достал из кармана заявление, расправил его на столе и еще раз внимательно перечитав, тяжело опустился на стул.

Твою мать! Что подумает шеф, да не отдела, а всего ведомства, увидев перед собой скомканную бумагу, которую, словно, одумавшись, вернули к жизни из мусорного ведра? А ведь и такие листки попадают на высокий стол и наверное, радость приносят особую. Только вот в одном случае: если они – перехваченные, подлежащие немедленному засекречиванию донесения, рапорты и шифровки, но никак не заявление об увольнении от собственного работника.

Быстро скомкав бумагу, путь которой на начальственный стол, был похоже заказан, Сергей прыгнул в кресло, потеребил «мышку», и дождавшись, пока раствориться мерцающая темнота на экране компьютера, начал быстро набирать по памяти. Кликнув «No» на запрос пунктуальной машины о сохранении файла, Сергей уже через мгновение был в коридоре и не глядя потянулся к принтеру.

- Что печатаешь?

Рука Сергея замерла над принтером и в лениво выползающий лист она вцепилась одновременно с еще одной рукой.

Гораздо более изящной, пахнущей персиком, украшенной кольцами и наманикюренными ярко-красными ногтами рукой Сандры.

- Продаешь секреты врагам?

Обворожительная улыбка, влекущий взгляд, длинные кудрявые волосы: Сандра – сама Миледи. И почему она засиделась в секретаршах начальника отдела? Неиспользование ее сексуального потенциала в интересах службы - почти государственное преступление, неужели начальство это не понимает?

А, впрочем, плевать. Плевать на все, что будет происходить здесь, но уже без него. И на тебя, очаровашка Сандра, плевать. Сергей никак не мог ответить себе на вопрос, почему чары божественной и, главное, неравнодушной к нему секретарши на него не действовали. Из-за Тани? Отчасти, наверное, да.

И все же дело было не в этом. Он слишком хорошо помнил свой первый сексуальный опыт, если его, конечно, можно назвать таковым. Кстати, можно ли первую мастурбацию счесть за грехопадение? Что об этом думают сексологи и священники? С женщиной – без вопросов, это понятно. Но когда рукоблудие слаще любой женщины, хотя бы оттого, что оно первое? И главное – женщина-то была! Феерическая, сводящая с катушек женщина, с маняще приоткрытыми губками, смуглой кожей, острыми, как лезвие – может, не к месту сравнение, но что делать, если они и в самом деле пронзали насквозь – жгучими глазами и прекрасными обнаженными грудями. Женщина с обложки, великая Сандра. Сергей не особо вникал, какая из нее певица, а скорее всего, певичка, но с ролью женщины – первой женщины в его жизни – она справилась великолепно. Через считанные секунды после начала манипуляций журнал с полуобнаженной Сандрой на обложке оставалось лишь выбросить, да побыстрее, пока родители не застукали, а Сергею - приводить в порядок мысли и пытаться понять, бывает ли подобное лишь раз в жизни, и неужели такое счастье можно повторить, а если возможно, то неужели оно может наскучить?

Сандра-секретарша, конечно, была лишь копией. Причем это касалось только имени. По правде говоря, были и жгучие глаза и полуоткрытый ротик и пышные волосы – пожалуй в последнем компоненте та, настоящая, журнальная Сандра, даже уступала, но – груди! Пышные, совершенные, господствующие – все это было, но, увы, лишь у той, у первой Сандры, его незабываемой подростковой любви. Молочные железы Сандры-второй, Сандры во плоти, плотью-то как раз и не вышли, и не нужно было снимать с нее кокетливую блузочку, чтобы убедиться в этом прискорбном факте.

- Так что там за секреты? – повторила Сандра, жадно впитывая глазами взгляд Сергея.

Так, спокойно. Все под контролем, прокрутилось в голове Сергея. Вот и он – момент, когда не просто можно, но жизненно необходимо воспользоваться безответной симпатией девушки.

- Любовное письмо, - выдержал настойчивый взгляд Сергей и, кажется, даже сумел его отбить.

- Дааа?

Ффу, слава богу! Сандра отпустила листок – разумеется, чтобы поправить прическу.

- И кто эта счастливица?

Нарочито медленно разглаживая листок, Сергей отправил Сандре воздушный поцелуй.

- И ты еще спрашиваешь? - и ушел к себе в кабинет, оставив девушку один на один с приступом аритмии.

Свежеотпечатанное заявление он положил в папку – ту самую, с которой его видели целыми днями разгуливающим по коридорам ведомства и заглянуть в которую поленился бы даже самый пытливый коллега: все и так знали, какую ерунду принято носить в таких вот папках  – операция прикрытия, шутили сотрудники, имея конечно же в виду собственное безделие.

Решился он час спустя. Но по пути, ведущей в неизвестность, он предусмотрел остановку, паузу для сомнений и подчистки огрехов. Скомканный лист тяготил карман, и спастись от неприятного ощущения можно было лишь одним способом – сжигая несостоявшийся документ. Может ли кто-нибудь поручиться, что выход из ведомства настолько же безболезненен, как и вход в него? И что увольнение по собственному желанию не сопровождается допросом на детекторе лжи, перекрестным допросом, инъекцией правды, одиночной камерой с идеальной звукоизоляцией и капающей равномерно и круглые сутки водой из специального отверстия в потолке и прочими проверками, которые Сергей нафантазировал себе, поступая в ведомство и которые, к его удивлению и даже, прямо скажем, разочарованию, ограничились подпиской о неразглашении, напечатанной, кстати, даже не на служебном бланке. Во всяком случае, любые подозрения лучше исключить. Вдруг обыск и – на тебе – второй экземпляр заявления, абсолютно идентичный, не считая тщательно скомканной бумаги. С какой целью, гражданин Платон, копию служебного документа выносим? И не скрывается ли под скучной казенщиной второй, куда более содержательный смысл, а если скрывается, то где шифр, подозреваемый Платон?

– Я в туалет, - уже выходя из кабинета, Сергей обременил коллег необязательной информацией, но в ответ не услышал даже отстраненного мычания: послеобеденный компьютерный пасьянс – священный ритуал, отрывать от которого имеет право разве что старший по званию.

В туалете Сергей поздоровался с парочкой курильщиков из второго отдела. Имен их Сергей не знал и, похоже, уже не узнает: не станешь же, в самом деле, знакомиться с почти бывшими коллегами в день увольнения. Сергей вошел в кабинку, привычно застелил обод двумя скрещивающимися прямо напротив лобка полосками туалетной бумаги, сел и стал ждать.

- А она типа бычиться стала. А сама, знаешь, вообще ничего. Ну вообще… Так, задница просто огромная, ну а рожа… Ну, ты сам видел, - доносилось до него из-за дверцы.

Сергей встрепенулся – под правой ногой обнаружился участок без бумаги и кожа брезгливо отреагировала на холодное и недопустимо антисанитарное прикосновение пластмассы к ноге. Сергей отмотал еще полоску, засунул ее под себя и осторожно вздохнул. Сидеть на унитазе ему не хотелось. Да и не было такой необходимости, кроме ожидания окончания перекура за дверью.

Рассчитывал ли он на такой конец карьеры? Да-да, на конец. Ну и что с того, что он еще молод? Да и кого сейчас считать молодыми? Тридцатилетние – уже старики, попробуй засидись на одном месте, соскочи с этой самой карьерной лестницы - и ты пенсионер. Не формально, конечно, но по факту. Вот только пенсии дожидаться еще лет тридцать, если конечно, доживешь. А дожить будет непросто, особенно сейчас, когда сам на себе ставишь жирный крест. На карьере в ведомстве, которая завершается так, как завершается – в трусливом ожидании на унитазе.

Голоса с внешней стороны кабинки удалились, хлопнула дверь, и Сергей, наскоро одевая штаны и застегнув ремень со второй попытки, вышел из добровольного заточения, мысленно поблагодарив ребят за тщательно созданную дымовую завесу. В скомканный лист он ткнул еще живой окурок, и две минуты добросовестно наблюдал за процессом рождения, расцвета и гибели этого чуда – огня. После чего пальцем перемешал пепел, тщательно вымыл руки и, глядя в зеркало над раковиной, улыбнулся и подмигнул своему двойнику. Вернувшись в кабинку, он закрылся изнутри и спустил штаны.

«На посошок», подумал он и стал мять вырастающий на глазах, как при ускоренной съемке, член.

А еще через минуту Сергей Платон в последний раз вышел из туалета кишиневского отделения Службы информации и безопасности.



2



«Да пошли вы, да пошли вы», напевал про себя Сергей Платон, вырвавшись из душного коридора СИБа на опьяняющий легким морозцем и абсолютной свободой январский воздух. Получился почти что рэп, на мотив которого легко ложился альтернативный (и совершенно правдивый) текст: «Лишь бы взяли, лишь бы взяли».

«Здесь не буду, здесь не буду», сочинил он второй куплет, и тут же добавил третий: «Не бомбочками, не серпантином и уж конечно не жидким мылом».

Собеседование завершилось безоговорочной победой, если за конечную цель принять настроение претендента. Платон вышел из здания, распираемый любовью к милейшему человеку в погонах, поразившего его неподдельным интересом к личной анкете Сергея и благожелательным покачиванием головы в такт ответам на свои вопросы. Пожалуй, решил Сергей, времена и в самом деле изменились. Пора сдать на помойку жупел плечистого энкэвэдэшника со стоматологическими клещами в одной руке и с наганом – в другой. Интеллигенция, которую не догноили в расстрельных подвалах, теперь сама носила погоны, которые, надо признаться, ей весьма шли.

Воодушевившись еще больше, теперь от мысли, что в круг этих приятных и образованных людей войдет (тьфу-тьфу, не сглазить) и он, Сергей вторично дал клятву, что здесь не будет. Ни бомбочками, ни серпантином и, боже упаси, ни жидким мылом.

Он старался избегать слова «мастурбация» даже в мыслях, видимо, его извилины умудрялись изгибаться, брезгливо обходя этот неприятный участок словарного запаса. Не говоря уже о термине «дрочить», который так унизительно подрывал репутация глагола даже по части привлекательности звучания. Не радовало и «рукоблудие»: было в этом слове что-то трусливое, напоминавшее скорее о спешно запираемой туалетной кабинке, чем о неземном наслаждении.

Вместо никуда не годящихся вульгаризмов Сергей придумал «следы в будущее» и успокаивал себя тем, что с точки зрения логики его определение не страдало полным отсутствием таковой. Следы – кто с этим поспорит? – действительно оставались, во всяком случае, пока Сергей не приводил в действие механизм сливного бачка. Правда, насчет будущего логическая составляющая окутывалась туманом неопределенности, точнее, рушилась о практическую неосуществимость, но если оставаться в рамках теории и вывести на сцену какую-нибудь трижды сумасшедшую бабенку, то можно было допустить: а) что она окажется в мужском туалете, сменив Сергея в кабинке, которую он так тщательно за собой запирал и б) заметив на ободе унитаза следы мужского семени, решит воспользоваться ими так, как предписала природа, предоставив тем самым оставленные Сергеем следам совсем призрачные, но все же шансы на будущее.

Последний вариант, помимо всей его неправдоподобности, если и имел право хотя бы на умозрительную перспективу, то лишь при исключении двух моделей процесса под общим названием «наследить в будущее». Никакого будущего при бомбометании и уж тем более при серпантине не предполагалось.

Бомбометание, или «веселые бомбочки» обрушивались на фаянсовый склон унитаза, когда Сергей был крайне ограничен во времени, а значит и в наслаждении, довольствуясь спешным раздражением полового органа, завершавшимся натужным выдавливанием тяжелых тягучих капель, с видимой неохотой падавших в унитаз строго перпендикулярно, медленно и обреченно стекая в ожидании последнего транспорта в канализационное небытие – сходящую из бачка водную лавину.

«Жидкое мыло» тоже не годилось, хотя в личном рейтинге адреналиновых ощущений Сергея данный метод застолбил за собой незыблемое лидерство. Название пришло само – когда Сергей заглянул на чай к кишиневской тете, маминой старшей сестре, и в растерянности стал крутить головой, не найдя в видимой к умывальнику близи знакомый мыльный прямоугольник.

«На носик надави», подсказала пришедшая на помощь тетушка и кивнула на пузатый флакон слева от крана.

Надавив, Сергей покраснел и, испуганно взглянув на тетю, покраснел еще больше – от мысли, что она поймет природу его смущения. Но родственница уже засеменила на кухню, выключать засвистевший чайник, и Сергей, остывая, надавил на носик еще раз, теперь уже подставив корзинкой ладонь.

Один к одному! Не в плане размеров устройства, конечно – здесь носик отставал, удовлетворенно заметил Сергей, и с огромным отрывом. Зато явно превосходил в скорости доставки жидкости – с одного нажатия, что, кстати, также вряд ли стоит отнести к преимуществам: с женщинами, как известно, чем дольше, тем лучше. Оставалась полная идентичность в вязкости и цвете, вот только запах… Запах собственного краника Сергея был бит цитрусовым ароматом дерзкого носика с разгромным счетом, и оставался один невыясненный пока Сергеем вопрос: не тошнит ли женщин от запаха этой производимой мужчинами гадости?

Адреналин после семяизвержения достигался просто. Сергей кончал над унитазом, но не в унитаз, а в сложенную корзинкой (да-да, как над носиком флакона в тетиной ванной) ладонь, натренированно быстро застегивал брюки одной правой и, громко щелкнув затвором на двери, покидал кабинку. Левой рукой, оканчивавшейся корзинкой с кишащей жизнью жидкостью, он размахивал с показным рвением, проходя мимо проходящим мимо него - в кабинки или к писсуарам мужикам, которым не было никакого дела до очередного сумасшедшего. Смывая липнущую к ладони субстанцию, Сергей напоследок улыбался кружившим в водовороте белесым чудовищам и выходил из уборной чувствуя, как возбуждающее сердцебиение возвращается в состояние приятного умиротворения.

И «веселые бомбочки», и «жидкое мыло» были тупиковыми решениями для второй части определения «наследить в будущее». Никакого будущего – а для мужского семени будущее означает лишь репродуктивную функцию – эти методы не обещали. И все же, попали под общий колпак претендующего на всеохватность понятия благодаря третьему методу. Благодаря серпантину.

Томас Гиффорд

Змеиное гнездо

Я не устаю поражаться, насколько я зависим от милости телевизионных редакторов и издателей и насколько мой образ в глазах общества больше определяется ими, чем мною самим. Мне знакомы политики, научившиеся видеть себя только так, как видит их телекамера. Телевидение захватило их личности и превратило в своего рода телевизионные призраки прежних людей. Иногда мне приходит в голову, что они и спят так, чтобы хорошо выглядеть на экране. Никит Гавел
Для целей телевидения идеальный мир – тот, в котором увлекательнее всего то, что происходит на экране в данный момент. Одно событие не обязательно должно быть важнее другого, потому что каждое предназначено завладевать нашим вниманием на короткое «сейчас», в котором они существуют. Это может быть финал чемпионата по бейсболу или передача с места взрыва в Оклахоме… Или результаты выборов, определяющих нашего нового президента… О. Джей Симпсон – символ слияния понятий «новости» и «развлечение», однако такое слияние стало неизбежным с тех пор, как спортсменам, политикам, киноактерам и убийцам пришлось состязаться за место в одном и том же маленьком ящике. Джеймс Фэллоус. Как подать новость
Мы пробились, мы исцелили народ Америки – и делаем все возможное, чтобы прошлое не оказалось больным и зачумленным и не заразило настоящего. Мы – политики… Смотри веселее, Бен. Все это – просто шоу-бизнес. Мы, как и все прочие, участвуем в представлении. Смешно, правда? А как серьезно мы к себе относимся! Ступай, Бен, живи своей жизнью и будь счастлив. Эмери Дунстан Ларкспур
Посвящается Карт

Предисловие автора

Этот роман не был бы написан, если бы не бескорыстная помощь людей, которые ничего не выигрывали от его написания. Администрация президента Билла Клинтона неизменно оказывала мне помощь, терпеливо и добродушно переносила мое любопытство, когда я совал нос везде и всюду, от Западного крыла Белого дома до коридоров Конгресса и министерства юстиции. И потому я искренне благодарю следующих людей:

президента Билла Клинтона,

Карла Стерна, Каролину Аронович и Дэна Гамильтона из департамента общественных отношений министерства юстиции,

Теодора Дж. Салливана, сотрудника сенатора Дэниела П. Мойнигана,

Карен Финни из бюро посещений Белого дома,

Джима Хьюза из бара «Раунд Робин» отеля «Уиллард»,

Норин О\'Доуд, управляющую отелем «Лэтэм»,

Джина Фоли,

Криса Уорнейка,

Джима Бима,

Энн Сток, представителя президента по связям с общественностью,

Лизу Капуто, пресс-секретаря Хиллари Клинтон,

Кристин Малой,

покойного Рейда Беддоу из «Вашингтон Пост», друга всей моей жизни.

Я особо обязан Марку Хоберману из бюро посещений Белого дома, неустанно сопровождавшему меня в странствиях по Западному крылу, без устали отвечавшему на бесконечные вопросы и любезно делавшему для меня снимки, с помощью которых я мог доказать друзьям и врагам, что побывал там-то и сделал то-то.

Были еще многие, терпеливо переносившие интервью, делившие со мной пиццу в «Джепетто» и роскошные обеды в «Ситронелле» и очень долгие и приятные вечера в «Четырех временах года», и в «Ред Саг», и в Жокей-клубе в «Ритце», и в «Дюк Сиберт». К концу дня разговор неизменно переходил на политику. Вашингтон воистину город, принадлежащий одной компании, и называется она «Политика, инк.». Могу только надеяться, что часть их опыта и некоторые из опасений, которые они мне высказывали, отразились в романе. Если нет, это мой промах, потому что они изъяснялись очень внятно.

Чарли Хартман, как и при работе над моим предыдущим романом «Ассасины», оказался самым верным из друзей и резонаторов. Он великолепно улавливает все достоинства и недостатки повествования и, к добру или к худу, не отступается, пока не настоит на своем. То, что он до сих пор цел, свидетельствует о его живучести.

Мой издатель Беверли Льюис внесла огромный вклад и справилась с весьма мучительной работой, которую я редко ей облегчал, хотя, богом клянусь, предан ей всем сердцем. Мой агент Кэти Роббин выполнила и перевыполнила свои обязанности, помогая мне миновать весьма сложные участки пути. Ведущий политического семинара «Субботним утром» пытался поднять меня до уровня политика, заставляя соревноваться с ним в произнесении речей в стиле Эверетта Тру, хотя с самого начала было ясно, что я не из той лиги. И наконец, я в долгу перед всеми сотрудниками издательства «Бэнтам», помогавшими мне во всем.

Этот роман никогда не увидел бы свет без Карли Уиклер, поверившей в меня и в мою миссию. Ее мудрость, юмор и вера полностью изменили мою жизнь. И далее – ко всеобщему облегчению – я не нахожу больше слов.

Пролог

Он стоял перед палатой представителей, глядя над головами конгрессменов, собравшихся на объединенную сессию, над головами избранных почетных гостей, в телекамеры, которые разносили его слова по всем Соединенным Штатам Америки и по всему миру. Был вечер 19 января, и вполне возможно, это был его последний доклад Конгрессу. На пороге четвертого года президентского срока Чарльз Боннер выглядел подтянутым, сильным и решительным. Кое-кто считал, что ему давно нет нужды следить за результатами опросов.

Они ошибались.

Он постоянно следил за рейтингами. Он видел, куда склоняется Америка. Вправо. Страх потерять работу в девяностых, страх перед снижением уровня жизни и страх за будущее детей, страх перед старостью и страх конкуренции, страх перед преступностью и наркотиками… быстрее всего нарастал страх за неприкосновенность границ, страх лишиться силы и независимости в смысле государственной безопасности. А теперь, когда разразившаяся в Мексике война и усиливающееся ультрареакционное правительство Китая угрожали американским границам и американской безопасности, американцы, соответственно, все более тревожно поглядывали на Первого гражданина. Его рейтинг поддержки месяц за месяцем катился вниз – достиг 42 процентов и продолжал падать. Конца этому не предвиделось.

Чарли Боннеру было известно и другое. Он знал, что разведслужбы постоянно дезинформируют его относительно ситуации в Мексике и в Китае. Агентство национальной безопасности провело независимую проверку, показавшую, что дезинформация встроена в систему, – и в результате погибли три человека. Разведслужбы протекали, как решето – хуже того, это решето продавалось. Или так это выглядело. Директор АНБ сказал, что сделать ничего нельзя, что времени исправить что-либо до выборов не хватит.

Однако кое-что он мог успеть. У него был еще год. Он будет действовать самостоятельно. И тихо. Устроить скандальчик никогда не поздно.

На тридцать второй минуте выступления он отклонился от подготовленного текста речи. Энсон Дамерон из «Лос-Анджелес таймс» на галерее прессы очнулся от короткой дремоты и, озираясь, соображал, почему, черт возьми, замолчал президент? Бренда Холлидей из «Сент-Пол пайонир пресс» ткнула его локтем и сообщила, что он храпел.

– Что происходит? – вопросил Дамерон, зевая.

Она уколола его взглядом.

Президент оперся о кафедру, и тон его речи изменился: изменилась, казалось, вся осанка, и он вдруг снова стал тем человеком, который за три осени до того вел кампанию по стране, перескакивая из поездов в автобусы, стоял среди толп на площадях или сидел на копне сена под «луной жнецов», обращаясь к пяти десяткам человек, собравшимся его послушать. Он уже не читал по бумаге. Он снова был просто Чарли Боннером, человеком, которому вы можете верить. Или не верить. Вам решать.

– Во время кампании, которую мы вели почти четыре года назад, перед предварительными выборами в Новой Англии, мне пришлось выступать в форте Тикондерога, и меня глубоко тронула история этого места. Последнее время я часто думаю о Тикондероге.

В 1775 году молодая нация делала первые шаги в борьбе за свободу. Америка тогда только складывалась. Весть о договорах в Лексингтоне и Конкорде застала полковника Эвана Аллена недалеко оттуда, и он понял, что пришло время войны за свободу – первого сражения против короля Георга. Пришло время «вооруженной черни», как их называли, подняться и показать себя с мушкетом и пикой – и Эван Аллен со своими парнями с Грин-Маунтинс сделал это.

В старой комнате прессы куривший толстую сигару, задравший ноги на исцарапанную крышку стола и следивший за выступлением по телевизору Уолтер Петерсон, который говаривал, что всю жизнь проработал в АП, ЮП и всяких прочих проклятых П…, обернулся к Майку Фултону из «Ньюсдэй» со словами:

– К чему это он, черт побери? Мне что, заново писать передовицу? Господи, эти политиканы!

Фултон только сказал:

– Слушай, – и кивнул на экран.

Президент продолжал:

– Эван Аллен знал, что война вот-вот начнется в открытую и что «красные мундиры» из Канады с большими силами движутся вдоль озера Шамплейн, чтобы поддержать королевский гарнизон форта Тикондерога, называвшегося в те времена Гибралтаром Америки. И как-то ранним утром Эван Аллен, в своем зеленом мундире с золотыми эполетами, вывел отряд из восьмидесяти человек, которые под прикрытием густого тумана переправились через озеро в маленьких лодках и нанесли первый удар в истории американской революции. И на берегу перед фортом он произнес слова, эхо которых сквозь время донеслось до нас, и в этот вечер они звучат все так же ново и звонко:


«Этим утром нам предстоит либо забыть о чести, либо овладеть крепостью… И, зная, что это отчаянное предприятие, на которое решатся только отважнейшие из людей, я никого не принуждаю идти против воли. Добровольцы – мушкеты к бою».


И когда взошло, наконец, солнце, Эван Аллен и его парни были хозяевами форта, и в своем дневнике он записал, что они пустили по кругу полную чашу – думаю, их всех мучила жажда – и выпили за успех Конгресса и за свободу Америки.

– Передайте-ка сюда полную чашу, – бросил Билл Стейнберг, продюсер «Вечерних новостей» Филлипа Кармайкла на Си-би-эс, одному из своих обозревателей. Они сидели в студии на Западной Пятьдесят седьмой улице Нью-Йорка. Стейнберг был хорош собой и полагал, что из него получился бы отличный президент. Честолюбие никому еще не мешало.

Президент улыбнулся собравшимся. Он, в прошлом футболист, и сам был красивым мужчиной. Квотербек в команде школы «Нотр-Дам». Он умел воодушевлять народ.

– Сегодня я воззвал к имени Эвана Аллена и вспомнил сражение при Тикондероге по веской причине. Сегодня я выступаю здесь перед вами, друзья мои, с известием, что на нас движется армия. Под покровом тумана. Только на сей раз армия эта скрывается в наших же рядах – и тем более смертоносна. На сей раз это тайная армия, сила нашего же тайного правительства… в котором собрались те, кто хотел бы заставить нас отступить от цели, забыв, что мы – величайшее, самое свободное и открытое общество в мире.

По рядам прошел легкий шорох – намек на беспокойство. Уолтер Петерсон в старой комнате прессы проглотил густое облако сигарного дыма и закашлялся.

– Что за чертовщина? Что он несет? Мне и впрямь придется переписывать передовицу… нутром чую.

– И я хочу заверить всех вас, – продолжал президент, – что вторая американская революция уже на подходе…

И ничто, в том числе и это тайное правительство, не устоит перед нашей решимостью спасти нацию. Я хочу напомнить вам, что Эвану Аллену приходилось сражаться не только с «красными мундирами», но и с изменой. И сегодня я должен говорить с вами об измене – об измене и о том, к чему она ведет. Сегодня… очень важный вечер.

Я прошу вас выслушать очень внимательно, потому что ваша жизнь, и жизнь ваших детей, и их детей зависит от того, как вы отзоветесь на мои слова.

В последние недели мне благодаря усилиям преданных слуг общества, таких как генеральный прокурор, стало известно, что некоторые из наших разведывательных служб ведут, как бы я выразился, собственную политику – внешнюю и внутреннюю, – независимую от политики избранных вами лидеров. Эти службы, распоряжающиеся средствами, в которых они не подотчетны… действующие без консультации с исполнительными и законодательными ветвями власти… действующие уже много лет по собственной инициативе… создали новый и серьезнейший прорыв безопасности в нашем разведывательном сообществе… Этот прорыв и хищения предназначены влиять на политические решения как в отношении Мексики, нашего южного соседа, так и в других частях света.

Энсон Дамерон шепнул:

– Похоже на то, что он собирается разворошить здоровенную кучу того самого. Ему в жизнь не отчистить ботинки – с этими ребятами шутки плохи.

Бренда Холлидей пожала плечами.

– По мне – получится хороший сюжет. Царство террора в Лэнгли? А что, звучит!

– Из соображений безопасности Америки, – отчетливо произнес президент, – я сейчас не могу выразиться более конкретно.

Однако сегодня я хочу донести до вас следующую мысль: слишком долго наша жизнь – ваша, моя, жизнь каждого из нас – зависела от тайного правительства, которое вы не избирали, которое невидимо, неподотчетно никому из нас и которое до сего момента держало в кулаке эту великую нацию. Слишком многие из нас сражались, слишком многие гибли за это тайное правительство, даже не зная о его существовании.

Что ж, пришла пора перестать сражаться и умирать за тайное правительство.

В зале стояла тишина, прерываемая только нервным покашливанием да перешептыванием, журналисты бросали друг на друга короткие взгляды, делали удивленные лица, поднимали брови. Все это было для них новостью.

Пудж Бьюкенен из «Чикаго сан таймс» нацарапал в блокноте: «Тонкий лед!» Он передал блокнот Салли Ледбеттер из Пи-би-эс. Та кивнула и написала ниже: «И уже треснул».

– Я подразумеваю тайное правительство, – говорил президент, – состоящее из сил в рядах сообщества, собирающего разведданные, а также среди военных и крупных промышленников. И будьте уверены – это не метафора. Я говорю о настоящем, живом, функционирующем тайном правительстве… Вот почему вы не получили заранее копий этой части моего выступления, вот почему никто в моей администрации не был предупрежден о теме речи, вот почему нельзя было допустить ни малейшей утечки информации… Тайное правительство слышит мои слова – и погребальный звон по себе – в эту самую минуту.

– Господи боже! – тихо выдохнул Фултон.

Президент с чувством продолжал:

– Это тайное правительство зависит от служб, которые ныне действуют в облаке непроницаемой секретности. Вы не знаете, чем они занимаются. Ваши выборные представители в Конгрессе не знают, что затевают эти службы. И, поверьте мне, ваш президент только начал открывать истину. Они превратились в мародеров, использующих внутреннюю и международную политику к собственной выгоде и в пользу тех, кто их поддерживает и обеспечивает. Сегодня я не стану отделываться общими словами и намеками. Позвольте мне сообщить вам, как я – с вашей помощью – намерен действовать. Еще вчера я особым распоряжением прекратил существование Центрального разведывательного управления. Власть этого старого разведывательного сообщества должна быть разрушена и выставлена напоказ. Частично этому послужит опубликование бюджетов подобных служб: Национальной службы разведки, Независимой ревизионной комиссии и других. Но позвольте мне пока вернуться к конкретному вопросу.

Дамерон вполне внятно произнес:

– Ни хрена себе – ушам не верю!

Холлидей отозвалась:

– Честно говоря, по-моему, он не шутит, Энсон.

В комнате прессы Уолтер Петерсон откатил назад кресло и стукнул подошвами об пол.

– Джим, солнышко, – обратился он к Фултону, как обращался ко всем, кто еще не заслужил Пулитцеровской премии, – мы имеем отпадный сюжет. Знаешь, что я скажу? Они его скорее убьют, чем позволят обнародовать эти бюджеты! Я не шучу, попомни мои слова! Господи, да снимает ли он розовые очки?

Президент говорил дальше:

– Уже завтра директор ЦРУ Сэмюел Айкен будет освобожден от должности, хотя я не обвиняю его в превышении полномочий. Он немедленно займет пост сопредседателя особой мирной миссии в Мексике. И я уже послал в штаб-квартиру в Лэнгли, Вирджиния, одного из своих доверенных представителей. Сегодня распущено старое ЦРУ и заложена основа для создания нового разведывательного сообщества и комитета по надзору за ним – органа национальной безопасности, ответственного перед Конгрессом, президентом и народом, – и это задание передано в надежные руки генерального прокурора Терезы Роуэн, первого директора Штаба национальной безопасности.

С республиканской половины зала прозвучал громкий стон. Демократы пытались аплодировать, но были настолько выбиты из равновесия, что овация получилась жалкой. Дамерон в изумлении разинул рот:

– Он это может?

Бренда Холлидей отозвалась:

– Он же президент, кретин! Он – главнокомандующий. Попробуй останови его.

На Западной Пятьдесят седьмой в Нью-Йорке Билл Стейнберг бросил воображать себя в Белом доме и принялся загонять в компьютер заметки. Комментатор должен комментировать, и притом не опаздывать с комментарием.

Пудж Бьюкенен нацарапал: «На наших глазах прорвало мешок с дерьмом».

Салли Ледбеттер написала в ответ: «Бюджет это бюджет, глупыш. Если они его не остановят, могут закрывать лавочку».

Президент продолжал:

– Для всех нас это будет долгий и болезненный процесс. Но необходимый. Эти службы не прекратят своей деятельности, а только будут введены в рамки, реорганизованы и сделаны подотчетными. Генеральный прокурор Роуэн в должное время назовет имена назначенных на важнейшие посты. Мы все желаем ей успеха. Верьте мне – вторая американская революция началась. И я заверяю вас в том, – продолжал Боннер, – что в ходе этой новой великой революции лично я, президент, буду держать вас, народ, в курсе событий.

Заверяю вас также, что беспрецедентные мирные инициативы – начиная с наших посреднических усилий в стремлении остановить гражданскую войну за нашими южными границами, в Мексике, – будут продолжены. Меня привели к этому решению недавние убийства и кровопролитие среди мирного населения. Мы возобновим и усилим наши мирные инициативы в Мексике.

Сограждане американцы, я закончу следующей мыслью: уходит старый порядок – и мы видим восход нового. Мы видим этот восход… мы приветствуем его с гордостью, с ясным видением будущего, с верой в то, что мы должны стать добрыми соседями для всего мира.

А теперь пора пожелать вам доброй ночи.

На пороге новой эры истории Америки я прошу всех вас помолиться:

Да благословит Господь всех вас. И да благословит Господь Америку.




В своем смелом историческом выступлении перед Конгрессом и американским народом президент Чарльз Боннер, возможно, разыграл козырную карту в попытке вернуть себе поддержку делегатов Демократической партии и преуспеть в жестокой борьбе за выдвижение на следующий президентский срок. Выступая на совместном заседании палат, Боннер заявил, что разведывательное сообщество стало источником внутренней коррупции при поддержке того, что он обозначил как «тайное правительство» и назвал истинным врагом нации. Он, подобно святому Георгию, выступил на коне, чтобы поразить дракона, угрожающего Америке, и теперь ему нужна только безусловная победа.
Филлип Кармайкл, Си-би-эс





Этим вечером, воззвав к памяти Эвана Аллена и парней с Грин-Маунтинс, захвативших форт Тикондерога, президент Чарльз Боннер, потеряв новые голоса по оценке рейтинга, бросил кости, удвоил ставку и рискнул полным проигрышем – отменив ЦРУ, которое мы знаем, передав его воссоздание в руки генерального прокурора Терезы Роуэн и поставив на повестку дня новую американскую революцию.
Хью Маклоу, Би-би-си





В отчаянной последней попытке спасти неудачное президентство, выброшенное на мель волнами равнодушия избирателей, президент Боннер, возможно, совершил государственную измену, разрушив передовую линию обороны Америки, разведывательное сообщество.
Арнальдо Ласалл, «Крайний срок»





В своей речи, самой идеалистической с тех пор, как Джон Кеннеди призвал сограждан не спрашивать, что может сделать для меня моя страна, а спросить, что я могу сделать для нее, Чарльз Боннер призвал американский народ и весь мир следовать за ним по долгому тернистому пути, на котором нас ждет перестройка разведывательного сообщества, долговременный союз с русскими и выдвижение серии мирных инициатив, начиная с попытки покончить с гражданской войной в Мексике.
Артур Ридер, «Нью-Йорк таймс»





Сегодня, пока снежная буря бушевала над Вашингтоном, воинственный президент Боннер бросил потрясающую бомбу, которая разорвалась в самом центре разведывательного сообщества, разнося его вдребезги.
Удастся ли сторонникам мистера Боннера собрать его заново и сделать новым и ответственным – вот, возможно, решающий вопрос в отношении второго срока его президентства. Сегодня, когда республиканцы выдвинули не экс-президента Шермана Тейлора, а невыразительного вице-президента Прайса Куорлса, американцы отошли ко сну, гадая, найдется ли кто-нибудь, чтобы бросить вызов Боннеру среди демократов. Можно спорить, что эта речь приведет к выдвижению альтернативного кандидата, который выступит за силу и мощь нации против намерений Боннера ее умалить.
Баллард Найлс, «Уорлд файненшл аутлук»





Эй, не напрашивается ли этот парень на неприятности? Ого-го, крошка, еще как! Ату его! И не забудьте, команда «Нотр-Дам» с квотербеком Чарльзом Боннером не пожалела Техас в кубке Коттона! Сорок восемь – шесть! Теперь вы можете свести с ним счеты! Он продает добрую старую Америку в низовья реки!
Джим Боб Стерлинг, диджей развлекательной программы «Даллас»


Глава 1

Это сновидение, или воспоминание, повторялось из ночи в ночь. Он был мальчиком, лет десяти или двенадцати, кажется. Шел по длинному коридору мимо витрин, полных маленьких фигурок, ему не интересных. Он шел к подсвеченной витрине, не похожей на все остальные. В ней было что-то особенное, волшебство, неодолимо притягивавшее к себе, и он невольно ускорял шаг.

Приблизившись, он различил, что витрина на самом деле – нечто вроде пузыря, величиной с голову, с маленьким окошком, и этот пузырь был неотразимо прекрасен. Он просунул голову в окошко, широко распахнув глаза от нетерпения, заранее зная, что увидит.

Вот оно!

Солдаты, рассыпавшись по одеялу и простыне, наступали. Он, маленький мальчик, укрытый одеялом до подбородка, смотрел, как они подходят, с ружьями, с саблями, он почти слышал хлопки выстрелов, в спальне пахло порохом… Вон там, у его ступни, – генерал Ли, а вот и Сэм Грант во главе своих войск. Они наступали, и маленький мальчик круглыми глазами смотрел на сражение в своей кроватке.

Потом он во сне или в воспоминании был уже не мальчиком, и шум сражения затихал, и кто-то что-то говорил, а он напрягал слух, чтобы разобрать слова.

«Прежде, когда политики были солдатами, они чего-то стоили. Теперь проклятые политики не стоят ни гроша, они посылают людей на смерть, они заставляют других убивать за них… Им нельзя доверять, сын, они – фальшивки, дешевые трещотки, и в большинстве своем они посылают на трудное дело других…»

Потом и этот голос затихал, и все исчезало… Не отец ли говорил с ним сквозь годы? Или кто-то, за кем он шел в бой… Кто?



Закончив одеваться, человек являл собой воплощение идеального ученого, овеществленное клише: очки в роговой оправе, прямые каштановые волосы с сединой, подстриженные так, что концами доставали до ворота голубой оксфордской рубашки с потайными пуговицами, украшенной приличным галстуком в коричневую и зеленую полоску. В подстриженных усиках тоже виднелась седина. Он надел мягкие брюки, немного оттянутые на коленях, и чуточку помятый креповый жакет. В петлицу был пропущен кожаный шнурок золотых часов, скрывавшихся в нагрудном кармане. На ногах серые прогулочные башмаки и тонкие хлопчатобумажные носки с узором в ромбик. На согнутой руке – недорогой коричневый дождевик.

Серпантин был самым трудоемким методом и обещал бурную концовку. Настраиваясь на предельное удовольствие, Сергей никогда не спешил. Продолжительное и обильное окончание предполагало минимальную скорость и максимальную растянутость процесса. Безукоризненно следуя этому правилу, Сергей получал заслуженное вознаграждение: три, а то и четыре длинных струи, напоминавших праздничные серпантиновые ленты в полете. Направление струй Сергей не контролировал – намеренно, чтобы не нарушать чистоты эксперимента по получению ничем не ограниченного удовольствия. Практические достоинства метода были подкреплены и теоретической связкой: заляпанные спермой толчок, пол и даже стены кабинки разрешали проблему сохранности следов, ставили жирную точку в беспокоившей Сергея внутренней полемике о соответствии формальной логике изобретенного им синонима мастурбации.

Звали его, если верить водительским правам, Куртис Вестерберг. Постоянный профессор кафедры английского языка в университете Миссури. Сорок семь лет, проживает в доме 311 по Элм-драйв в Колумбии. Документы были высшего качества. Никто бы не угадал в нем Тома Боханнона, который, как гласило досье в Вашингтоне, погиб много лет назад за свою страну. Его досье в военном каталоге вычистили на совесть: ни отпечатков пальцев, ни упоминания многочисленных наград, ни истории. Таких заботливо вычищенных досье во всем каталоге было не больше десятка, и они хранились в особом файле, закрытом почти для всех.

«Серпантин» он регулярно позволял себе в университетских туалетах, конспиративно спускаясь на этаж журфака, или даже к юристам – огромным взрослым ровесникам, вид которых наводил на мысль об усовершенствованном генетическом коде. Под предлогом желудочных болей Сергей отпрашивался с середины лекции, запирался в кабинке и, по хозяйски расставив ноги над унитазом, размеренно продвигался к финальному аккорду – вбросу в собственный организм критической порции гормонов радости и выбросу из организма гормонов чьих-то несостоявшихся жизней, шлепавшихся на пол, на стенку, на обод унитаза, вечно загаженный дерьмом, привычным как клеймо завода-производителя.

Накануне он приехал на машине из Чикаго. В Сентс-Ресте спустился по ненадежным ступеням и вьющейся тропинке с Блафф-стрит и зарегистрировался в здании викторианской эпохи, превращенном в изысканный пансион, где гостям предлагали только завтрак. Выедет он оттуда завтра.

Пока его член стремительно вырастал, затем краснел, затем плавно набухал, размеренно накапливая энергию, которую в определенный момент он был не в силах сдержать, Сергей рассматривал надписи, оставленные студентами, которых наедине с унитазом охватывал неудержимый приступ иронии. Некоторые четверостишия он помнил наизусть и даже цитировал их новым знакомым, которые в благодарность мысленно награждали Сергея титулом остряка.

В первый вечер он переехал через реку Фивер в Иллинойс и отлично поужинал в Кингстоне. Переночевал у себя в номере. Утром, покинув сияние старой мебели, лимонный запах полироля и заманчивые ароматы кухни, пешком спустился по склону холма и неторопливо позавтракал в компании «Де-Мойн регистр», «Чикаго трибьюн» и «Ю-Эс-Эй тудэй». Новостей, способных вызвать в нем гордость за принадлежность к человеческой расе, было маловато. Но это уж как обычно. Не стоит об этом думать.

Следы в будущее Сергей никогда не оставлял в общаге. Клятву, которую он позже дал самому себе при принятии на работу в СИБ, затем нарушал и снова клялся и так несколько раз, пока ритуал клятвы не утратил даже символического значения, в общежитии приносить не пришлось. И дело было не только в отсутствии дверей в кабинках туалета, не в том, что перегородки между кабинками позволяли соседям свободно не только переговариваться, но и оглядывать друг друга до пояса, а если приподняться на цыпочки, то и перенять манеру мочеиспускания.

В общей кухне, где Сергей за пять лет учебы побывал в лучшем случае трижды, к ароматической смеси человеческих испражнений и приготовляемой пищи привыкли настолько, что никто из студентов не задавался вопросом, чем это, собственно, несет – дерьмовой картошкой или пахнущего картофелем дерьмом? Как соседи по знаменитой тринадцатой общаге Молдавского госуниверситета умудрялись, выходя из туалета, не оставлять в коридоре зловонно-влажных следов, оставалось для Сергея загадкой. Дерьмо начинали складировать сразу на входе в уборную, и Сергей задерживал дыхание и сторонился Сашки Терлецкого, соседа по комнате – каждый раз, когда тот с видом человека, с которого свалилось непосильная ноша, возвращался в комнату, сжимая в руке остатки туалетной бумаги.

Послеобеденная прогулка привела его к магазину игрушечных солдатиков у Ратушной площади Сентс-Реста. Небо угрожающе потемнело. Жара и влажность в тот июльский день зашкаливали за девяносто: атмосфера напоминала год, проведенный им в тигриной клетке, когда он, как животное в зверинце, старался не замечать острых палок, которыми тыкали сквозь решетку женщины и дети. В магазине, где было чуть прохладнее от работающего кондиционера, под стеклом витрин в деревянных рамах стояли батальоны, полки, армии дюймовых и двухдюймовых воинов, тщательно раскрашенных вручную: от Древнего Египта до Вьетнама и войн в Персидском заливе. Тысячи крошечных солдатиков, свирепых, вооруженных до зубов, одетых в точно воспроизведенную боевую форму. Горцы в килтах. Французский Иностранный легион. Индейцы на быстроногих лошадях. Первопоселенцы, окружившие свои фургоны. Десантники Куонтрилла. Он видел собственное отражение в стекле – лицо, с детской жадностью разглядывающее сцены Гражданской войны. «Голубые» и «серые». Честный Эйб в шляпе-цилиндре, с рукой на лацкане… Роберт Ли, герой Юга. И конечно, великий человек – Грант. Он задумался над фигуркой Гранта, когда заметил у себя за спиной второе отражение.

К концу пятого курса Сергей даже стал подумывать о книге рекордов Гинесса – не всерьез, конечно, но и не без основания. Привыкли забивать ее всякой мурой. Нет, правда, ну что за чушь: шестьдесят съеденных гусениц за тридцать секунд, бильярдист, забивший пятнадцать шаров за двадцать пять секунд. Или вот это – плевок вишневой косточкой на тридцать два метра? И чем хуже пять лет проживания в пятиэтажном здании и ноль случаев посещения туалета, при том, что всего их в этом здании три?

Чувствуя, что не дотерпит до универа (обычно это случалось с утра, хотя по вечерам Сергей приучил себя обходиться без жидкости и не есть после семи – совсем как жаждущие похудеть толстушки), Платон нырял в кустистые заросли жасмина, конвоировавшие его на всем пути по дороге на троллейбусную остановку.

– Чем могу помочь? Если хотите рассмотреть поближе, шкафчики открываются.

Душевая для мастурбации тоже не подходила, так же как не годилась она и под место, где можно было принять душ. Смущало не только соседство с уборной – в душевую вела следующая же дверь, но и то, что некоторые студенты, разделявшие неприязнь Сергея к вопиющей антисанитарии туалетов, испражнялись прямо под очистительной струей душа, после чего, как ни в чем не бывало, отмывали до блеска задницу, обрекая на брезгливое возмущение следующего же соратника по нелегкой студенческой доле, почувствовавшего наконец то, от чего уже несколько дней морщат носы все окружающие – запах собственного пота.

Крупный мясистый мужчина в обтягивающей телеса футболке вспотел на жаре. Пальцы и ладони у него были перепачканы краской. Снаружи раскатился гром. Первые капли дождя застучали по мостовой, забрызгали широкое окно.

Был еще вариант – в комнате, в отсутствии Сашки, тем более что сосед предпочитал оставлять следы не на унитазах, а в презервативах, нежно одеваемых руками его многочисленных подружек. От этой идеи Сергей тоже отмахнулся: бросать подозрительно влажную салфетку в комнатную урну было недальновидно именно из-за ее, салфетки, подозрительной влажности; тащиться же в конец коридора, чувствуя, как от салфетки мокнет карман, было немногим лучше, чем кончить себе на ногу, да и уничтожить салфетку можно было лишь в унитазе, доступ к которому надежно защищался архипелагом из дерьма. Серпантинить в тазик – задвинутый под кровать пластмассовый желтый таз, с помощью которого Сергей, заранее набирая воду в три пластиковые бутылки, хранившиеся там же, под кроватью, поддерживал тело в относительной гигиене, было бы разумно, если задаться целью послеэякуляционного адреналинового выброса. К сожалению, подобный выброс граничил с инфарктом, потенциальные причины которого рисовались с пугающей реалистичностью. Во-первых, донести до умывальника таз в надежде, что никто в него не заглянет, а если и заглянет, то не заметит в воде белесоватые добавки, было еще более наивно, чем заляпанная салфетка в урне. Во-вторых, унижением, граничащим с катастрофой, грозило внезапное Сашкино возвращение, равномерно повторяющийся стук в дверь, а затем – фьюить! – изумленное присвистывание из замочной скважины, в которую заглянул нетерпеливый сосед и застал тебя, хотя и за гигиенической процедурой, но почему-то с вздернутым к животу членом.

- Сейчас, сейчас! – закричал Сергей, когда однажды Сашка действительно вернулся неожиданно, застав Платона – о нет, всего лишь за совершением гигиенического ритуала.

– Подумаем… похоже, вы любитель Гражданской войны? Я не ошибся?

- В душевую чего не идешь? – спросил Сашка.

– Мальчишкой, да, увлекался. А теперь интересуюсь – нет ли у вас гессенских наемников времен революции? В зеленых с белым мундирах?

Было видно, что он искренне удивлен.

- Вот сам и мойся с дерьмом, - отрезал Сергей, смутив соседа не только категоричностью суждения, но и резкостью интонации.

– А, позвольте вспомнить… – Он поправил очки на широком с капельками пота носу. – Ими мало кто интересуется. Только настоящие коллекционеры. Вы из тех, кто знает, чего хочет.

На следующий день Саша Терлецкий купил большой пластмассовый таз.

Только синий.

– Да, думаю, можно сказать и так.



– Бывший солдат?

3

– Очень давно.



Он прекрасно помнил тот самый первый раз. Когда поклялся самому себе, что больше этого не повториться. Что он не наследит в это треклятое будущее, которого – к чему пустословить? – у его следов, конечно же, нет.

Хозяин в тесной футболке медленно переходил от витрины к витрине, внимательно всматриваясь в каждую, то и дело поправляя очки на мясистом носу.

 Она была прекрасна, и будущем представлялась только она. Не умозрительным, не воображаемым, и не дерьмовым как прежнее – все-таки не случайно, за неимением подлинной перспективы, он спускал его в унитаз.

Она была будущим, которое можно было потрогать. Отчего Сергей боялся даже случайно коснуться ее руки, или плеча, не говоря про остальное и отчего ему захотелось дотронуться до нее во сто крат сильнее. Будущее было совсем рядом, будущее было во плоти и у него были отчаянно зеленые, просто-таки изумрудные глаза.

– Вот, гессенцы должны быть здесь. Но нету. Вы могли бы оставить заказ – не хотите? Я сделаю несколько и вышлю вам к концу недели. Видите ли, они у меня имеются, только не раскрашенные. Я бы оплатил почтовые расходы, раз уж у меня не нашлось нужного вам товара. Как насчет сервиса с улыбкой?

Из-за этих зеленых глаз он и нарушил впервые клятву.

-          А ты в общаге живешь? – спросила она и уставилась своими изумрудными глазами прямо ему в глаза.

– Это замечательно, но, боюсь, с посылкой ничего не выйдет. Я еще точно не знаю, где буду. Путешествую по стране.

Согнувшись, чтобы никто не заметил беззастенчиво выросший бугорок чуть ниже пряжки ремня, Сергей стрелой влетел в уборную и едва расстегнул ширинку, как струя ударила прямо в двухметровую трубу, разгоняющую содержимое бочка до скорости достаточной для уничтожения самых расторопных мух, имеющих несчастье увлечься сбором питательного материала прямо на территории смыва.

– Ну что ж, захватите с собой один из наших каталогов. Можете позвонить в любой момент. Гессенцы. Я вас запомню. Я – Майк. – Он протянул широкую влажную ладонь.

Таня Гузун возникла ниоткуда – в прямом, хотя и с натяжкой, смысле. Зашла в аудиторию и села за свободный стол, вызвав у одногруппников, впервые собравшихся вместе после первых летних каникул, не меньше недоумения, чем никому незнакомый старикан, втесавшийся в компанию друзей-фронтовиков и настойчиво уверяющий, что в одной роте с ними освобождал Сталинград.

-          Я из Новгорода перевелась, - пояснила она, на первой же перемене невольно образовав вокруг себя любопытствующий круг.

– Куртис, – сказал второй, пожимая руку.

-  Из Нижнего или из Верхнего?… Ну, добро пожаловать в нашу канаву… Привет, а меня Леной зовут… – галдели одногруппники, и только Сергей молчал.

С первого мгновения он почувствовал влекущую и непреодолимую, как черная дыра на пути звезд, силу Таниных глаз. Ее мерцающих, с каждым похлопыванием ресниц, изумрудов. Его даже озарила гипотеза, что ее глаза фосфоресцируют в темноте, и однажды вечером он долго и незаметно шел за ней, чтобы проверить свою версию, шел до самого подъезда, но она так и не оглянулась.

– А все-таки я не могу отпустить вас без солдатиков. Вы там смотрели на генерала Гранта.

Но когда он увидел эти глаза в своей комнате в общаге, случилось нечто обратное – для Сергея словно свет погас. Зато Сашка, казалось, готов добровольно утопиться в бассейне изумрудного цвета, обращая – надо отдать должное его галантности – не меньшее внимание и второй паре глаз. Саша сидел на корточках, положив подбородок на скрещение рук, а руки – на собственную кровать и переводил лукавый взгляд, который девчонки наверняка сочли нежным, с одной подружки на другую. С Тани на Лену, а с Лены на Таню. На двух подружившихся за пару недель одногруппниц, которые, сидя на Сашиной кровати лицом друг к другу, и одетые почему-то в спортивные костюмы, делавшие их совсем не модельные фигуры и вовсе мешковатыми, не отводили глаз друг от друга даже тогда, когда общались с Сашой и лишь одна из них подняла свои изумруды – всего один раз и на вошедшего в комнату Сергея.

– Верно, смотрел. Мои первые солдатики были с Гражданской войны. Мне их дедушка подарил. А ему они достались от человека, который дрался при Чикамауге.

Впоследствии Сергей так и не мог вспомнить, сказал ли он что-нибудь Саше и девчонкам, или хотя бы поприветствовал их. Хорошо помнил он одно – разворот «Спорт-экспресса» перед глазами, которым он демонстративно отгородился от присутствующих.

– Подумать только! – Глаза хозяина на миг подернулись мечтательной дымкой.

Он делал вид, что читал, они представляли дело так, что находятся в комнате втроем. Похоже, обе стороны настолько погрузились в собственные роли, что Сергей уснул с газетой на лице, а Таня с Леной напрочь забыли о том, что под газетой лежит не манекен. Во всяком случае, так уверял его Сашка, а еще, как бы невзначай, заметил:

-          Зря ты так с Танькой.

– Впервые мне принадлежало что-то, что стоило дороже дайма.1

-  Тебе-то что? – взвился Сергей, но тут же переиграл партию, - они же к тебе пришли.

-  Придурок ты, - мягко, насколько позволяет слово, сказал Сашка, - придурок, каких мало.

– А где они теперь?

Потом почесал в затылке, мечтательно уставился в потолок и добавил:

-          Мне бы такую.

– Ну, понимаете… – Вестерберг пожал плечами.



– Понимаю – вы были маленьким, вы их растеряли. – Майк широко улыбнулся. – Сколько раз слышал эту историю. Или мама их выбросила, когда вы уехали в колледж.

4

– Ну, не совсем, но что-то в этом роде.



Все также улыбаясь, Попеску ударил. Быстро, точно и наповал.

Правда, что ли то, что он любил впаривать с этим своим набыченным самодовольством? Ну, что детство провел на боксерском ринге? Даже если и так, кто его обучал? Неужели в этой его деревне под Фалештами был нормальный тренер? Да и можно ли назвать нормальным хорошего тренера по боксу, не вылезающего из провинциальной молдавской дыры, когда и в Кишиневе более-менее стоящие мастера наперечет?

Он рассматривал безупречную фигурку Уллиса Симпсона Гранта. Великий человек. Он вспомнил, как фигурка, пролетев через комнату, ударилась о стену, услышал голос матери: «Только не солдатиков мальчика, Фрэнк, это же солдаты Гражданской войны», увидел, как игрушечный Грант упал со стуком на линолеум, и уставившееся на него лицо отца – маску бессмысленной ярости. Медленно, не сводя с отца испуганных глаз, он потянулся к генералу Гранту, внезапно отцовская нога в сапоге стала подниматься, и мальчик отдернул руку, уже зная, что будет, и подошва сапога расплющила фигурку великого человека…

Ну, допустим, был такой бедолага. И обучал маленького Мишу Попеску основам мордобоя. А как же с проблемой взросления? Ведь Миша сам говорил, что занимался только до четвертого или пятого класса. А укрепление связок? Увеличение мышечной массы? Ускорение реакции? Удлинение конечностей, усложнение пластики как же? С элементарным взрослением организма как быть? Или это как велосипед? Поехал однажды – крути педали всю жизнь? С перерывом хоть в десять, хоть в двадцать пять лет? С боксом тоже так? Научишься мальчишкой попадать в грушу, не промажешь мимо ни одной взрослой челюсти?

И чему он улыбается? Спокойствие боксера или надменность победившего самца?

А может, он и в самом деле наркоман – пару раз Сергей слышал подобные разговоры, естественно, за Мишкиной спиной, но сам никогда воочию не наблюдал, как Попеску разворачивает кулечки с порошком или скручивает косяк.

Теперь уже не важно, в чем было дело. Его старик был подонок, с наслаждением избивавший жену и сына, и в конце концов он получил свое и больше того. Боханнон не любил распускать слюни над историей своего детства: в этом проблема нынешнего поколения – небольшие беды в прошлом превращаются в долгую плаксивую историю, пригодную на все случаи жизни, которую они своими руками пустили под откос. Он давно перестал об этом беспокоиться, и о Гранте тоже особенно не задумывался, если на то пошло. Ни разу за эти годы, ни в Бейруте, ни в Конго, ни в тигриной клетке, где он провел год, пока они не совершили промах, выпустив его ради показательной казни, ни на заданиях спецслужбы, ни в маленьком сельском домике в Монте-Карло, примостившемся над Гран-Корниш, где ему позволяли передохнуть, иногда год-другой, пока он не оказывался нужен для нового задания, – пока не попал в Айову и случайно снова не столкнулся с Сэмом Грантом.

Бокс, секс, кокс – разница, впрочем, небольшая. В итоге – лежащий на чем-то остром, суди по рези в лопатке Сергей, приподнявший голову и увидевший склонившегося над собой Попеску.

- Живой? – спросил победивший явным нокаутом соперник.

– Я возьму пару Грантов, – медленно произнес он. – Одного для себя, второго – в память о своем старике. – И улыбнулся Майку.

Гребаный сукин сын! Он что, не в курсе, что мышцы человеческого лица способны и на другие гримасы, кроме идиотской улыбки? Интересно, в похоронной процессии он тоже не пытается создать впечатление в конец убитого горем?

- Ну ладно, пошли играть.

Миша Попеску стал предпоследним членом мужской части группы, кто переспал с Таней Гузун. Последним не изведавшим Таниных ласк оставался Сергей, о чем знали все одногруппники, созревшие, похожи для организации собственной букмекерской конторы, принимающей ставки на одно-единственное пари: даст Гузун Платону или не даст?

Сергей же не был уверен, что практика секса с Таней превзойдет его теоретические ожидания. Невольно присутствуя при бурном обсуждении одногруппниками прелестей – как Таниных, так и секса с ней – Сергей чувствовал, как отдельные впечатления парней складываются в целостную картину, в центре которой была она – зеленоглазая пантера, идеальная секс-бомба по имени Таня Гузун. Готов ли был он подорваться на этой атомной, судя по слюнявому ливню, заряжавшему каждый раз, когда кто-то из парней начинал взахлеб рассказывать о минувшей ночи? И если готов, то не ждет ли его самое страшное – укор разочарования, адресованный самому себе за безропотную капитуляцию перед иллюзией?

Сорвался Сергей лишь однажды. Они бежали в сторону консерватории – парни в спортивных костюмах, одногруппники, спешившие на занятие по физкультуре. Асфальтовая площадка, по которой им предстояло гонять потрепанный мяч, была покрыта густой сеткой из трещин, кое-где вспарывавших поверхность до состояния сбивающих с ног кочек. Ребята падали, набивали ссадины на ногах и рвали кожу на локтях, но все равно каждый раз летели сломя голову на никудышную площадку между консерваторией и забором, за которым возводилось американское посольство. «Вы бы так на лекции спешили», крикнул как-то повстречавшийся им декан, крикнул, конечно, вслед, потому что, заметив его, они поддали газу и первые из парней уже сбегали на растрескавшийся асфальт и мяч восторженно взмывал к небесам.

– Отойдем, – дернул Сергей за рукав Попеску – у того уже, кажется, чесались пальцы ног в предвкушении удара профана – естественно, со всей дури – по еле живому мячу.