– Стоп. Откуда он его достает, если он голый?

– Да чтоб я знал, откуда он его на хрен достает! Будете меня перебивать – сменю пластинку и расскажу вам сказку про Белоснежку и семь гномов.

– Прошу прощения. Продолжайте.

– Достает нож – сами потом разберетесь откуда, – перерезает ей горло, толкает ее вперед, а сам при этом отпрыгивает назад. Ждет, пока перестанет течь кровь, потом расстилает на полу лист полиэтилена, их там много…

– Стоп. Прежде чем взять полиэтилен, он надевает латексные перчатки.

– Почему?

– Потому что на полиэтилене нет отпечатков пальцев, так сказал Аркуа. И на скотче тоже.

– Вот видите, все спланировано заранее. Даже перчатки с собой прихватил! Продолжаю?

– Да.

– …заворачивает тело и заталкивает в сундук. Управившись с этим делом, одевается. Если повезло, на него ни капли крови не попало.

– А как же девушкины одежда, туфли, белье?

– Нынче девчонки легко одеваются. Он мог в одном обычном пакете все унести.

– Да, но зачем он унес их с собой, а не положил в сундук?

– Не знаю. Возможно, иррациональный поступок – не всегда ведь убийцы придерживаются логики, вы это лучше меня знаете. Устраивает вас такое объяснение?

– И да и нет.

– Или, может быть, он фетишист – достанет девочкины шмотки, поднесет к носу, вдохнет аромат и дрочит до посинения.

– А как вы вообще пришли к такому выводу?

– Насчет того, что дрочит?

Шутник, однако, этот доктор Паскуале.

– Я про реконструкцию момента убийства.

– Ах, про это? Рассмотрел хорошенько, куда и как вошло лезвие ножа, и поразмыслил над линией разреза. Кроме того, голова у девушки была опущена, подбородок прижат к груди, так что вполне можно представить себе, как оно было, тем более что убийца, вытягивая нож из горла, порезал ей еще и правую щеку.

– Особые приметы есть?

– Для установления личности? Шрам от аппендицита и еще редкая врожденная деформация правой стопы.

– А конкретнее?

– Варус большого пальца.

– А если простыми словами?

– Большой палец кривой. Смотрит внутрь.



Внезапно его осенило, что надо было сделать сразу и о чем он забыл. Не от старости забыл, уверил он самого себя, а из-за этой жары, от которой тупеешь, как от трех таблеток снотворного.

– Катарелла? Поди сюда.

Тот материализовался через четверть секунды.

– Слушаю, синьор комиссар.

– Задай поиск на компьютере.

– Туточки я.

– Проверь, подавалось ли заявление о пропаже шестнадцатилетней девушки. Если да, то оно должно быть за тринадцатое или четырнадцатое октября тысяча девятьсот девяносто девятого года.

– Исполню мигом.

– А как насчет вентилятора?

– Синьор комиссар, я четыре магазина обзвонил. Вентиляторы все вышли. В одном сказали, только подписные остались.

– Какие еще подписные?

– Которые на потолок вешают. Попробую еще в другие магазины позвонить.



Монтальбано подождал еще с полчаса, и поскольку Фацио так и не объявился, отправился обедать. Стоило сесть в машину и проехать совсем чуть-чуть, как в траттории он появился уже в насквозь пропотевшей рубашке.

– Комиссар, – сказал ему Энцо, – нынче слишком жарко, чтобы есть горячее.

– А что у тебя имеется?

– Могу принести большие тарелки с морским ассорти: креветки гигантские и помельче, осьминожки, анчоусы, сардины, мидии и морские черенки. Годится?

– Годится. А на второе?

– Барабульки с кисло-сладким лучком, в холодном виде чудо как хороши. И напоследок, чтобы рот освежить, жена приготовила лимонный шербет.

То ли из-за жары, то ли оттого, что после еды он здорово отяжелел, гулять по молу, как обычно, Монтальбано не стал, а отправился сразу домой, в Маринеллу.

Там он распахнул все окна и двери в тщетной надежде создать хотя бы подобие сквознячка, разделся догола и повалился на постель – вздремнуть часок. Проснувшись, надел плавки и пошел поплавать, рискуя получить несварение.



Когда, хорошенько охладившись, он зашел в дом, ему вдруг захотелось услышать голос Ливии.

Как быть? Он решил отложить гордость куда подальше и набрал ее номер.

– А, это ты, – ответила Ливия, не удивившись и не обрадовавшись. Да ладно, чего уж там: от ее голоса веяло вечными льдами.

– Как доехали?

– Ужасно. Жара была страшная, в машине кондиционер сломался. А когда мы после Гроссето остановились поесть в «Автогриле», Бруно пропал.

– У парня, смотрю, талант к этому делу.

– Ради бога, только не пытайся острить.

– Я просто констатирую факт. И куда же он подевался?

– Мы два часа убили, пока его нашли. Залез в кабину фуры и спрятался.

– А водитель?

– Ничего не заметил, спал. Ладно, мне пора.

– Куда?

– Меня кузен Массимильяно внизу ждет. Ты застал меня случайно, я просто заезжала за вещами.

– А где ты была?

– У Гвидо и Лауры на их вилле.

– А теперь уезжаешь?

– Да, с Массимильяно. Уходим в небольшой круиз на его яхте.

– Кто еще будет?

– Только я и он. Пока.

– Пока.

И где ж этот разлюбезный кузен Массимильяно добыл денег на круизную яхту, если учесть, что он не работает и целыми днями только и делает, что мух считает? Лучше было не звонить.

Монтальбано уже собирался выйти, как зазвонил телефон.

– Алло?

– И вообще, ты не держишь слово!

Это была Ливия, которую, судя по всему, так и распирало высказаться.

– Я?!

– Да, ты!

– Когда это, интересно, я его не сдержал?

– Ты мне клялся, что летом в Вигате убийств не бывает.

– Ну что ты такое говоришь? «Клялся»! Я всего лишь сказал, что летом, в жару, если кто и замышляет убийство, то предпочтет потерпеть до осени.

– Как же тогда вышло, что Гвидо и Лаура очутились в одной постели с жертвой преступления в самый разгар августа?

– Ливия, не передергивай! «В одной постели»!

– Ну практически.

– Послушай меня внимательно. Это убийство случилось в октябре шесть лет назад. В октябре, ты поняла? Что означает, кроме всего прочего, что моя теория не так уж и беспочвенна.

– Как бы там ни было, из-за тебя…

– Из-за меня?! Если бы этот проныра Бруно не пытался переплюнуть Гудини…

– Это еще кто?

– Знаменитый фокусник. Если бы Бруно не закопался под землю, никто бы и не заметил, что на нижнем этаже есть труп, и твои друзья могли бы и дальше спать сном младенца.

– Твой цинизм омерзителен. – И бросила трубку.



Когда Монтальбано вернулся в отделение, было уже почти шесть.

Он приехал бы и раньше, но стоило ему выйти за дверь, как на него обрушился такой лютый зной, что он тут же ретировался. Разделся, наполнил ванну холодной водой и полежал в ней часок.



– Синьор комиссар! Синьор комиссар! Нашел! Обстановил личность!

Катарелла весь напыжился, локти чуть оттопырены, пальцы веером – осталось хвост распустить, и выйдет павлин.

– Пойдем в кабинет.

Катарелла последовал за ним с листом бумаги в руке и таким торжествующим видом, что, казалось, он вышагивал под триумфальный марш из «Аиды».

8

Монтальбано взглянул на распечатанную Катареллой карточку.


МОРРЕАЛЕ Катерина, она же Рина,
дочь Морреале Джузеппе и Дибетты Франчески,

место и дата рождения: Вигата, 03.07.1983,
проживает по адресу: Вигата, виа Вома, 42,
пропала 12 октября 1999 года,
заявление подано отцом 13 октября 1999 года.

Рост: 1,75.
Волосы: светлые.
Глаза: голубые.
Телосложение: изящное.
Особые приметы: небольшой шрам от удаления аппендицита и варус большого пальца правой ноги.

ПРИМЕЧАНИЕ: сведения поступили из отделения полиции города Фьякки.


Монтальбано отложил карточку, обхватил голову руками.

Зарезана, как какая-то овца, как бессловесная скотина.

Теперь, когда он увидел ее фото, в нем вдруг невесть откуда поселилась твердая уверенность, что доктор Паскуано был одновременно прав и неправ.

Прав, когда рассказывал, как ее убили, но неправ относительно мотивов. Паскуано предполагал шантаж, но с Риной Морреале и ее ясным, безмятежным взглядом слово «шантаж» никак не вязалось.

И будь она даже согласна заняться любовью с тем, кто потом ее убил, разве могла она по доброй воле полезть за ним под землю, на нижний этаж, куда вел узкий и ненадежный лаз? К тому же там внутри была, небось, тьма-тьмущая. Или убийца прихватил с собой и фонарик?

Неужели не нашлось места получше? Не могли они, что ли, заняться этим в машине? Пиццо – место тихое, никто бы их не потревожил.

Нет, очевидно, что убийца силком затащил Рину Морреале в место, которое станет затем ее могилой.

Катарелла пристроился рядом и тоже рассматривал фотографию девушки. До этого он, наверное, толком на нее и не взглянул.

– Какая ж красотуля была! – прошептал он растроганно.

Фотография полностью отвечала данным и являла взгляду девушку неописуемой красоты, с шеей, достойной кисти Боттичелли.

Стало быть, можно дальше не искать – осталось только известить близких, чтобы кто-нибудь приехал в Монтелузу на опознание.

Сердце у Монтальбано сжалось.

– Какая красотуля была! – повторил еле слышно Катарелла.

Комиссар поднял глаза и увидел, как тот, отвернувшись, вытирает глаза рукавом пиджака.

Лучше поскорее сменить тему.

– Фацио вернулся?

– Это да.

– Не позовешь?

Вошел Фацио – тоже с бумажкой в руке.

– Катарелла сказал, что личность девушки установили. Можно взглянуть?

Монтальбано протянул ему листок, Фацио просмотрел его и вернул.

– Бедняжка.

– Когда мы его поймаем, а мы его поймаем непременно, я ему всю морду изукрашу, – пообещал ровным голосом комиссар.

Тут ему в голову пришла мысль:

– А как так вышло, что родители девушки заявили о пропаже в отделении Фьякки?

– Даже не знаю, комиссар. Правда, как раз в то время устроили эту бодягу насчет взаимодействия между разными полицейскими участками без четкого территориального разграничения. Помните, какой получился бардак?

– Еще бы. Заниматься приходилось всем сразу, и в итоге мы не занимались ничем. Все равно надо бы не забыть спросить у родителей.

– Кстати, а кто им сообщит? – поинтересовался Фацио.

– Ты. Но сначала извести Томмазео. Можешь прямо отсюда позвонить, чтоб уж сразу разделаться.

Фацио переговорил с прокурором, и тот попросил скинуть ему карточку по почте. Прежде чем сообщить близким, он хотел для пущей уверенности поговорить с доктором Паскуано.

– Катарелла!

– Тут я, синьор комиссар.

– Возьми карточку с данными девушки и перешли немедленно прокурору Томмазео.

Катарелла ушел пересылать, а Монтальбано принялся за Фацио.

– Как так вышло, что ты все утро проездил за этими фамилиями?

– Это ж не я их искал, а Спиталери.

– У них что, компьютера нет, архива, картотеки?

– Есть, но в офисе хранятся данные только за последние пять лет, а поскольку дом строили шесть лет назад…

– А остальные они где хранят?

– Дома у сестры Спиталери, но она как раз уехала в Монтелузу, так что пришлось ждать, пока она вернется.

– Не понимаю, зачем хранить документы дома у сестры.

– А я понимаю.

– Так объясни.

– Из-за налоговой, комиссар. Если вдруг нагрянут с проверкой, тогда у Спиталери будет время предупредить сестру. А та уже научена, какие документы нести в братов офис, а какие не нести. Теперь понятно?

– Яснее некуда.

– Итак, фамилии оставшихся рабочих… – начал Фацио.

– Постой. Мы еще не успели обсудить самого Спиталери.

– Что касается убийства девчушки…

– Нет. Поговорим для начала о Спиталери-застройщике. Не о Спиталери, которому нравятся малолетки, – его оставим на потом. Как он тебе показался?

– Комиссар, у него явно рыльце в пушку. Когда мы ему наплели, что, дескать, вскрытие не обнаружило в крови у араба алкоголя, только на одежде, он даже глазом не моргнул, в ответ ни гу-гу. А должен был либо удивиться, либо сказать, что быть такого не может.

– Стало быть, этого бедолагу араба накачали вином уже после смерти, чтобы за пьяного сошел.

– А на ваш взгляд, как было дело?

– Пока ты ездил со Спиталери, я вызвал сюда прораба Дипаскуале и допросил. По мне, так араб упал с лесов без ограждения, и никто из сотоварищей не заметил. Возможно, он работал в одиночку, в каком-нибудь укромном углу. Потом, когда все разошлись, тамошний сторож по имени Филиберто Аттаназио заметил труп и позвонил Дипаскуале, а тот, в свою очередь, известил Спиталери. Что с тобой? Ты меня слушаешь или нет?

Фацио застыл с рассеянным видом.

– Как, говорите, зовут сторожа?

– Филиберто Аттаназио.

– Не подождете минутку?

Он встал, вышел и минут через пять вернулся с карточкой в руке:

– Ага, не ошибся.

Он протянул карточку Монтальбано. За Филиберто Аттаназио числились неоднократные судимости за кражу, нанесение тяжких телесных, покушение на убийство и грабеж. На фото был изображен лысый как коленка тип лет пятидесяти со здоровенным шнобелем. На карточке стояла пометка: «рецидивист».

– Занятненько, – прокомментировал комиссар и продолжил: – После звонка от сторожа приезжают Спиталери и Дипаскуале, видят такое дело и решают прикрыть себе задницу, установив отсутствующее ограждение в воскресенье, с первыми лучами солнца. Поливают труп вином и расходятся спать. На следующее утро они при помощи сторожа быстренько приводят все в порядок.

– А комиссар Лоцупоне на это ведется.

– Думаешь? Ты знаком с Лоцупоне?

– Лично нет. Но вообще хорошо знаю.

– Я его давно знаю. Он не…

Раздался звонок.

– Синьор комиссар? На проводе прикурор Домазева, желает говорить с вами лично персонально.

– Соедини.

– Монтальбано? Томмазео.

– Томмазео? Монтальбано.

Прокурор несколько смешался:

– Что я хотел сказать… ах да… посмотрел я фото на карточке. Какая красотка!

– Вот именно.

– Изнасиловали и зарезали!

– Это вам доктор Паскуано сказал, что ее изнасиловали?

– Нет, сказал только, что зарезали. Но я прямо чувствую, что ее изнасиловали. Можно сказать, уверен.

Можно было не сомневаться, что мозг прокурора работает на всю катушку, воспроизводя сцену насилия в наимельчайших подробностях! И тут на Монтальбано снизошло озарение, как им с Фацио отвертеться от обязанности ехать к близким покойной с печальным известием.

– А знаете, синьор Томмазео, у этой девушки есть сестра-близняшка – по крайней мере, мне так сказали, – и даже гораздо красивее покойной.

– Как, еще красивее?

– Говорят, да.

– И значит, сейчас этой близняшке должно быть двадцать два.

– Выходит, так.

Фацио вытаращился на комиссара. Куда это его понесло?

В трубке повисло молчание. Не иначе как прокурор, вылупившись на фотографию, так и облизывался, предвкушая знакомство с сестрой-близняшкой.

Потом заговорил:

– Знаете что, Монтальбано? Лучше, пожалуй, мне самому известить ее близких… учитывая юный возраст жертвы… убита с особой жестокостью…

– Вы совершенно правы. Вы человек в высшей степени чуткий! Значит, вы сами известите ее семью?

– Да. Мне кажется, так будет лучше.

Они попрощались, Монтальбаноw положил трубку.

Фацио, который уже понял затею комиссара, покатился со смеху:

– Этому только скажи про женщину…

– Да бог с ним. Пусть себе мчится к Морреале, на встречу с несуществующей близняшкой. О чем я говорил?

– Вы говорили про комиссара Лоцупоне.

– Ах да. Это человек неглупый, опытный и умеющий вертеться.

– И что это значит?

– А значит, что, скорее всего, Лоцупоне подумал то же самое, что и мы, – что ограждение установили задним числом, но посмотрел на это сквозь пальцы.

– Почему?

– Возможно, ему посоветовали поверить Дипаскуале и Спиталери на слово. Но навряд ли мы узнаем, кто именно в квестуре или во дворце так называемого правосудия дал подобный совет.

– Ну, догадаться, по крайней мере, можно, – возразил Фацио.

– Каким же образом?

– Вот вы сказали, комиссар, что хорошо знаете Лоцупоне. А вы знали, что он женат?

– Нет.

– На дочери синьора Латтеса.

– А.

Ничего себе новость.

Синьор Латтес, заведующий канцелярией начальника управления, за свою слащавость прозванный Латте с Медом, – церковная крыса, которая словечка не ввернет, не смазав его прежде вазелином, и за все, к месту и не к месту, благодарит Мадонну!

– Знаешь, кто из политиков стоит за зятем Спиталери?

– За мэром-то? Мэр Алессандро входит в ту же партию, что и глава региона, и в ней же, кстати, состоит синьор Латтес, который на выборах всегда голосует за депутата Катапано, только и всего.

Джерардо Катапано был человеком, способным держать в узде как семью Куффаро, так и семью Синагра – два главных мафиозных клана Вигаты.

Монтальбано совсем было пал духом. Неужели ничто никогда не меняется? Куда ни кинь, всюду родня, с которой лучше не связываться; мафия стакнулась с политикой, предприниматели с мафией, политики с банками, банки с ростовщиками и отмывателями денег…

Что за непристойный канкан! Что за непролазная грязь из коррупции, мошенничества, уголовщины, подлости и афер!

Он представил себе такой диалог.

– Ты, главное, не лезь на рожон, потому что «икс», ставленник депутата «игрек» и при этом зять такого-то, который ходит под мафиозо «зет» и в отличных отношениях с депутатом H.

– А депутат H. разве не из оппозиции?

– Да, но это одно и то же.

Как там говорил старина Данте?




Италия – раба, приют скорбей,


Корабль без кормщика средь бури дикой,


Разврата дом, не матерь областей!
[1]




Италия по-прежнему раба, которая служит как минимум двум господам: Америке и церкви, а штормит ее теперь каждый божий день – отчасти по вине кормщика, о котором слова доброго не скажешь. Конечно, число областей, коим Италия была матерью, перевалило уже за сотню, но зато разврат и бардак тоже разросся в геометрической прогрессии.

– Так вот, шестеро рабочих… – продолжал Фацио.

– Постой. Сегодня вечером ты занят?

– Да нет.

– Съездишь со мной в Монтелузу?

– Зачем?

– Побеседуем со сторожем, с Филиберто. Где у них стройка, я знаю: Дипаскуале объяснил.

– У меня такое впечатление, что вы этого Спиталери так или иначе хотите прищучить.

– Угадал.

– Конечно, съезжу!

– Ну так расскажешь ты про этих рабочих, наконец?

Фацио зыркнул на него обиженно.

– Комиссар, я уже час как пытаюсь.

Он развернул листок.

– Итак, список рабочих: Далли Кардилло Антонио, Змекка Эрмете, Бутера Иньяцио, Пассалаква Антонио, Фьорилло Стефано, Миччике Гаспаре. Далли Кардилло и Миччике – это те, что остались работать до последнего, закапывали нижний этаж.

– Если я тебя спрошу, ты мне ответишь честно?

– Попробую.

– Ты собрал полные анкетные данные на каждого из шестерых?

Фацио порозовел. «Страсть к персональным данным», как называл ее комиссар, была сильнее его.

– Это да, комиссар. Но не зачитал же.

– Не зачитал, потому что духу не хватило. Ты навел справки, работают ли они сейчас и где?

– Разумеется. Они сейчас работают на четырех стройках у Спиталери.

– Четырех?

– Да. И через пять дней еще пятая откроется. С такой-то протекцией, что от политиков, что от мафии, еще б ему без работы сидеть! К тому же Спиталери мне сказал, что предпочитает иметь дело с одними и теми же рабочими.

– Не считая всяких залетных арабов, которых можно благополучно выкинуть на помойку. Далли Кардилло и Миччике работают на стройплощадке в Монтелузе?

– Нет.

– Тем лучше. Вызови мне этих двоих на завтра на утро – одного на десять, другого на двенадцать, раз уж сегодня мы поздно закончим. И чтобы без отговорок. Если что – припугни.

– Сейчас же займусь.

– Хорошо. Я поеду домой. Встречаемся здесь в полночь и выезжаем в Монтелузу.

– Форму надевать?

– Боже упаси. Наоборот, если он примет нас за уголовников – тем лучше.



Вернувшись в Маринеллу и расположившись на веранде, комиссар ощутил некое подобие прохлады – очевидно, это было самовнушение, поскольку на море и в воздухе стоял мертвый штиль.

Аделина приготовила ему паппаноццу. Вареный лук с картофелем, размятые вилкой в пюре. Заправка: оливковое масло, капелька уксуса, соль и свежемолотый черный перец. Больше он ничего есть не стал, чтобы не ехать на полный желудок.

Потом часов до одиннадцати он читал отличный детектив двух шведских авторов, мужа и жены, где чуть ли не каждая страница пестрела яростными и обоснованными нападками на правительство и социал-демократию.

Монтальбано посвятил его мысленно всем тем, кто чурается детективов, считая их жвачкой для мозгов вроде кроссворда.

В одиннадцать он включил телевизор. На ловца и зверь бежит: в «Телевигате» депутат Джерардо Катапано торжественно открывал новый собачий приют в Монтелузе.

Монтальбано выключил телевизор, как следует ополоснулся и вышел.