Как оказалось, Симона питала искренне нежные чувства к Золтану. В последние годы они встречались нечасто, но взаимная привязанность была прочной. Она рассказала Мэгги, что побывала замужем за одним figlio di puttana,[114] который, когда их ребенку исполнилось восемь лет, бросил ее ради другой женщины, и воспитывала сына одна. Однако сыну уже двадцать, он ученик механика и устроился со своей девушкой на окраине Рима. Так что теперь — Симона взяла Золтана за руку — она свободна и готова следовать за любимым куда угодно.

— Спасибо вам всем, — сказала Мэгги, когда книги были уложены в багажник «фиата» Симоны. — Увидимся на генеральной репетиции в понедельник!

Поняв, что в ее парижском гардеробе нет ничего подходящего для участия в операции «проникновение со взломом», Мэгги купила джинсы и кроссовки; последний раз она надевала подобные вещи еще будучи школьницей. Разглядывая себя в зеркале, она вдруг осознала полнейшую абсурдность своих намерений. Может, Камилла и Джеффри правы — она и в самом деле потихоньку сходит с ума?

В понедельник Золтан с Симоной, как и планировалось, заехали за ней в отель, чтобы отвезти на «место действия», как это называл Золтан, где они собирались провести «рекогносцировку». Их сопровождал брат Симоны, которому, по настоянию Золтана, дали кодовое имя Терминатор.

— Итак, мадам, — не терпящим возражений тоном произнес венгр, — вы будете стоять здесь, вот на этом перекрестке. Если увидите полицейскую машину или еще что-нибудь подозрительное, свистните три раза.

— Но я же не умею свистеть, — растерялась Мэгги.

— Я добуду для вас свисток.

Помимо этого, Золтан сообщил, что прогноз погоды на ночь перед днем вручения наград очень благоприятен. Ожидается облачность — соответственно, не будет луны, — но без дождя. Он подчеркнул — лучше бы Мэгги приехать на место действия на общественном транспорте, чтобы никто не запомнил, как она садилась у отеля в машину или как приехала на такси. Сбор был назначен на двадцать один час.

Мэгги произвела в уме подсчет.

— Не слишком ли рано?

— Нет, — ответил венгр, — уже стемнеет, и все будут смотреть по телевизору кубок Европы. — По-видимому, он предусмотрел все.

Ровно в двадцать один час Мэгги стояла на посту со свистком в руке. Еще два заговорщика крались по школьному саду, а Симона сидела в автомобиле, дожидаясь их за углом. На улице было темно, но во всех окнах горел свет, а в некоторых можно было различить мерцание телеэкрана — ну конечно же, футбольный матч! Футбольные страсти стали настоящей массовой истерией, в которой Мэгги никогда не принимала участия, ибо Джереми считал футбол пролетарским спортом.

Она подумала — надо было хоть раз свистнуть в свисток, проверить, работает ли он вообще; но теперь было поздно. Хамфри Богарт, — кажется, это был он, — дал Лорен Бэколл свисток, чтобы она свистела каждый раз, как захочет его увидеть. Как было бы здорово, если бы на свист Мэгги из-за угла появился Люк и направился к ней вприпрыжку — этакий вулкан энергии, веселья и энтузиазма! Что, интересно, он подумал бы про ее сегодняшнюю эскападу? Что подумал бы Джереми, она и так знала.

Мэгги была настолько взбудоражена, что едва дышала. Господи, скорее бы все закончилось! Она услышала позади глухой стук и стала вглядываться в темноту. В школьном окне отражался свет уличного фонаря и мелькали тени. Опять стук.

— Кого-то ждете? — прозвучал совсем рядом незнакомый мужской голос.

Мэгги едва не вскрикнула. Всего в паре футов от нее стоял маленький щуплый человечек и беззастенчиво осматривал ее с головы до ног.

— Э-э… да, я жду мужа.

— Ему не следовало бы оставлять вас одну на улице в такой поздний час, — похотливо усмехнулся незнакомец. — Вы ведь не итальянка?

— Нет, — ответила испуганная Мэгги, судорожно пытаясь придумать какой-нибудь способ избавиться от него. — Он пошел за машиной, чтобы отвезти меня в больницу. У меня температура.

Худощавый человечек стал терять интерес.

— Возможно, у меня… — она не знала, как по-итальянски будет «свинка», и показала руками, для пущей убедительности надув щеки. — Я могла подцепить ее от сына. — Мужчины панически боятся свинки — это она знала наверняка.

— Orecchioni, mamma mia. Buonanotte.[115] — Незнакомец мгновенно исчез.

Снова раздался стук.

— Мадам! — Из-за забора послышался громкий страдальческий шепот Золтана. — Скорее сюда, помогите! — Золтан протянул ей туго набитый мешок и побежал за другим.

Схватив мешок, она увидела, как брат Симоны высунулся из окна кабинета Арабеллы, расположенного на первом этаже.

— Скорее, — прошипел Золтан, — охранники частного агентства появятся через семь минут!

Сзади послышался шум заводимого двигателя. Взяв следующий мешок, Мэгги услышала скрежет, потом грохот, и автомобиль вновь затих.

Она встретилась глазами с Золтаном, стоявшим с другой стороны забора.

— Это все Симона, — сказал он. — Она никогда толком не умела водить машину.

Маленький «фиат» чихал и пыхтел у тротуара. Мэгги подбежала к нему:

— Дай я попробую! — Вытолкав Симону, она нырнула на переднее сиденье и схватилась за рычаг сцепления, расположенный непривычно для нее — справа. Автомобиль три раза подпрыгнул и, недовольно шумя, сдвинулся с места.

Золтан мигом открыл багажник и стал закидывать туда мешки.

— Они вот-вот будут здесь, — хрипло пробормотал он. Последний мешок разорвался, и книги полетели в водосточную канаву. Симона с братом судорожно бросились их собирать. В конце улицы показались огни.

— Охранники! — взвизгнул Золтан, запрыгивая в машину.

Мэгги медленно отъехала, оставив Симону с братом на тротуаре. Несмотря на испуг, она все же сообразила — не стоит уезжать слишком быстро, иначе можно вызвать подозрение. Она повернула за угол как раз тогда, когда к школе медленно подъезжал другой автомобиль, в салоне сидели два человека в форме. Через заднее стекло ей было видно, как они остановились поговорить с Симоной и ее братом. Те пытались прикинуться невинными прохожими, гуляющими по тихим ночным улочкам Рима. Тут из освещенных окон послышался рев, и на улице стало шумно.

— Итальянская команда забила гол, — пояснил Золтан. — Теперь всем будет наплевать на Симону. Поехали! — сказал он, хлопнув ладонью по приборной панели. Мэгги ничего больше не оставалось, кроме как удирать с грузом похищенных книг, оставив Симону и Терминатора на волю судьбы.

Симона, конечно же, оказалась на высоте и при встрече в баре во всех подробностях, сопровождая рассказ звонким смехом, поведала, как притворилась проституткой, подцепившей клиента. В итоге ей удалось отвертеться, так убедительно сыграв свою роль, что охранники спокойно уехали.

Мэгги не могла оправиться от шока. Первый раз за всю жизнь она совершила нечто столь вопиюще противозаконное — она, Мэгги, которая никогда не списывала на экзаменах и ни разу не пыталась проехать на автобусе без билета. Ей с трудом в это верилось. К тому же их едва не поймали! Какие лица были бы у всех, кого она знала — у Хилари Макинтош, у Ширли, у Камиллы с Джеффри, у Элизабет Фэрчайлд, — узнай они, что вдову Джереми арестовали за проникновение со взломом в престижную школу для девочек!

— Вам нужно что-нибудь выпить, — сказал Золтан и принес бокал с неизвестным напитком, темным и подозрительно крепким. — Гусарский коктейль! — гордо произнес он. — От него вам сразу станет лучше.

Мэгги ощутила, как тепло медленно разливается по окоченевшему телу. Она достала свисток и свистнула. Конечно же, никто не явился на ее зов, но посетители бара оглядывались, некоторые улыбались. Никто не увидел в ее поступке ничего странного — ведь Италия выиграла футбольный матч.

Золтан, Симона и ее брат получили подробные инструкции по осуществлению следующего этапа операции. На заре они должны были отправиться к переплетчику и вернуться в школу в пять тридцать после последнего заезда охранников, но уже без Мэгги.

Еще раз обговорив последовательность действий, друзья отвезли ее в отель. Спала она беспокойно — ей снились гусары на лошадях, которые снимали высокие головные уборы, зажимали их под мышкой и говорили: «Доброе утро, крестьяне». Утром Мэгги, так и не выспавшись, пробудилась, испуганно вскрикнув, — гусары превратились в карабинеров со свистками.

— Донна Маргарида, — пробормотала Эсмеральда на соседней кровати, разбуженная ее криком, — все будет хорошо.

Мэгги невольно представила открытое подъемное окно, мешки, передаваемые через забор в кабинет Арабеллы. А вдруг у Симоны опять не получится завести машину?

Волнения привели к тому, что Мэгги проспала, и ей пришлось поторопиться, чтобы не опоздать. Ей хотелось во что бы то ни стало одеться получше, с парижским шиком. Некоторые из родителей учениц школы, принадлежавшие к британской диаспоре, были ей знакомы. Изящно кивая в ответ на высказываемые соболезнования, Мэгги получила несколько комплиментов относительно своего внешнего вида. Многие искренне радовались встрече с ней, но она никак не могла сосредоточиться на общении — мысли путались, волнение не утихало. Золтан отключил мобильный телефон — наверняка хотел обеспечить себе и Симоне возможность спокойно выспаться, — и теперь Мэгги не могла связаться с ним и узнать, как все прошло.

Продолжая нервничать, она нашла место в заднем ряду и устроилась там. По обе стороны от нее усаживались нарядные ученицы и их родители, многие в сопровождении бабушек с дедушками и младших братишек с сестренками.

Соседка Мэгги вынула из сумки веер и улыбнулась ей:

— Ваша дочь учится здесь?

Мэгги ощутила знакомый спазм в животе, рассказывая женщине про племянниц, которые хотят поступить в эту школу на следующий год.

— О, им здесь понравится, вот увидите, — сказала женщина, энергично обмахиваясь веером. — Наша Матильда всегда ждет не дождется конца каникул.

«А вдруг, — в страхе думала Мэгги, — не получилось? Вдруг кто-то узнал?»

Поначалу все шло гладко. Какая-то важная дама-итальянка произнесла воодушевляющую вступительную речь. Мол, в наши дни перед женщинами открывается столько возможностей, миру нужны женщины в правительстве, в бизнесе и — тут она льстиво посмотрела на Арабеллу — в сфере образования.

Музыканты школьного оркестра взобрались на сцену и стали усаживаться полукругом, сопровождая сей процесс скрипом стульев, перешептыванием и сиплыми звуками настраиваемых инструментов. Учитель музыки, бледнолицый молодой человек, явно подражал Дэниелу Хардингу[116] на выступлении в театре «Ла Скала»: фалды его сюртука развевались, волосы спадали на лоб. Оркестр исполнил отрывок из Монтеверди в довольно несуразной интерпретации, а затем, в ответ на бурные аплодисменты, с деланной неохотой сыграл увертюру Шуберта. Дочери ибн Дауда исполнили па-де-де и были вознаграждены восторженными аплодисментами группы людей в переднем ряду — видимо, делегации из Дубая.

И вот наконец Арабелла Стюарт-Уотсон поднялась, чтобы произнести традиционное обращение, большая часть которого неизменно сводилась к пропаганде семейных ценностей и девичьей скромности. В темно-синем костюме и белой блузке, с волосами, собранными в пучок, она была воплощением образцовой директрисы. Этот год, по ее словам, был необычайно успешным: двенадцать выпускниц поступили в университет, хоккейная команда школы одержала множество побед. В составе учащихся были представители тринадцати национальностей — это сообщение сопровождалось ослепительной улыбкой в адрес первого ряда, — Арабелла выразила надежду, что ее школа может считаться миниатюрной моделью Организации Объединенных Наций.

— А теперь, — сказала она, — мне хотелось бы вручить девочкам награды. Я буду поочередно вызывать их на сцену. — Арабелла взяла книгу из лежавшей перед ней стопки и выкрикнула: — Изобелла Деверье!

Маленькая краснощекая и кудрявая девочка робко подошла к трибуне.

— …за выдающиеся успехи в элементарной математике, — продолжила Арабелла. Девочка сделала реверанс и вернулась на свое место с книгой под мышкой.

— Магдалена Гудсон… Петронелла фон Генрих…

Какое-то время церемония вручения призов проходила спокойно: ни ученицы, ни их родители не удосужились перевернуть страницу с дарственной надписью. Наконец чей-то младший братик в предпоследнем ряду, изнывая от безделья, стал листать подаренный сестре том.

— Мам, посмотри, — сипло прошептал он, уставившись на черно-белый рисунок, почти не оставлявший простора для воображения.

Мэгги увидела, как мать выхватила книгу из рук ребенка и что-то зашипела на ухо своему мужу.

Вскоре по всему залу распространился шепот, постепенно превратившийся в громкий гул. Родители, сидевшие по другую сторону от Мэгги, стали яростно перешептываться на незнакомом ей языке, а потом встали, взяли вещи и направились к выходу.

— Alors la! — громко произнесла дама с веером. Она вскочила и наступила Мэгги на ногу, пробираясь к выходу вместе с Матильдой и мужчиной в тюрбане — по-видимому, это был ее муж. За ней последовали и другие.

Арабелла была в ударе.

— …больше всего я горжусь тем, — воодушевленно говорила она, — что наши девочки готовы противостоять коварным соблазнам, с которыми сталкивается современная молодежь. Они знают себе цену и выходят из этой школы маленькими воинами добродетели, готовыми к битве с могущественными силами упадничества и распущенности… — Все больше гостей покидали помещение, и тон Арабеллы стал не таким уверенным. Не зная, что делать дальше, она попыталась закончить речь:

— Итак, на этой оптимистичной ноте я хочу поблагодарить всех вас за то, что вы сегодня пришли, и с нетерпением буду ждать встречи в следующем триместре…

— А насчет этого мы еще подумаем, — бросил краснолицый мужчина, бодро шедший к дверям.

Арабелла быстро пробралась к распахнутым дверям зала, надеясь остановить неожиданный массовый исход родителей с детьми. Разгневанный мужчина в воротничке священника сунул ей в руки подаренную его ребенку книгу. Обескураженная, она стала листать ее, пока не наткнулась на титульный лист с заголовком: «Камасутра. Иллюстрированное введение в любовные техники Востока».

Громкоголосая итальянка бранила Арабеллу на ломаном английском, топча ногами врученный ее дочери томик в сафьяновом переплете.

— Eine Schande![117] — воскликнул изящный джентльмен, который вполне мог оказаться отцом Теодоры.

Последними, сбившись в тесную кучу, ушли делегаты из Дубая, не глядя на Арабеллу. А она осталась стоять в одиночестве с прижатой к груди книгой, тяжело дыша и обливаясь потом от нервного потрясения.

Кроме нее, в зале оставалась лишь Мэгги. Собираясь покинуть зал, она подошла к Арабелле и похлопала ее по плечу.

— А вы не говорили мне, что сексуальное воспитание тоже входит в программу, — сказала она и, вспомнив переплетчика Мэттью Рэйвена, провела по своей щеке большим пальцем. — Уверена, племянницы Джереми это оценят. — И на прощание постаралась многозначительно подмигнуть, как сделал бы Мэттью.

* * *

Победу было решено отпраздновать обедом в одном хорошо известном Золтану ресторане за городом. Симона пришла вместе с братом и переплетчиком, который непрерывно болтал и рассказывал неприличные анекдоты на старороманском наречии — Мэгги понимала их лишь в общих чертах. Эсмеральда чувствовала себя как рыба в воде — кричала, смеялась и всех по очереди обнимала. Еда поглощалась в огромном количестве — блюдо с abbaechio scottadito[118] опустело в мгновение ока. Симона звучно облизывала жир с пальцев, обгладывая хрупкие ребрышки ягненка; похоже, даже Золтан был доволен меню. Принесли светлое вино в литровых кружках из толстого стекла — казалось, трапеза могла длиться вечно. К столику подошел музыкант с аккордеоном, и вся компания стала петь stomelli, сопровождая их развязным смехом. В роли запевалы выступал переплетчик. Затем пошли тосты.

— За нашего карающего ангела — за Мэгги! — провозгласила Симона.

— Hasta la vista,[119] беби! — сказал Терминатор. Он снял пиджак — на обеих его руках были синие узоры татуировок. — Виват, Мэгги-и!

— Виват, Мэгги-и, виват, Мэгги-и! Безудержное веселье компании привлекало всеобщее внимание. «Виват, Мэгти-и!», — произносили совершенно незнакомые люди, поднимая бокалы с вином, и улыбались ей.

Все члены команды поочередно пересказывали подробности операции. Про то, как они отключали сигнализацию, как брат Симоны порвал штаны, зацепившись за ворота, про разорвавшийся мешок, про полицейских, про то, как Симона изображала, будто крутит шашни со своим братом, а тот тем временем усердно прятал дыру в штанах. Один раз они здорово испугались, заслышав патруль. В итоге, правда, оказалось, что это не патруль, а всего лишь ватага подвыпивших подростков, возвращавшихся домой с дискотеки. Потом Золтан споткнулся о скамейку, упал с грохотом, и в доме напротив зажегся свет. Участники аферы оглушительно смеялись, вспоминая свои приключения — и, в частности, то, как Золтан не мог найти ключи, когда они наконец добрались до машины. Теперь это казалось ужасно забавным.

Переплетчик не спал всю ночь, осуществляя подмену «Камасутрой» «Маленьких женщин». Рассказывая об этом, он провел ладонью по лбу и энергично стряхнул руку, изображая, будто вытер обильный пот. В итоге он заснул прямо за столом и проснулся лишь от звонка Золтана. Ему достался самый толстый конверт. Прогноз Золтана оправдался — операция действительно оказалась дорогостоящей. Остальные за всю ночь не сомкнули глаз — надо было успеть до зари погрузить книги в машину, привезти их и поставить на полки. Они закончили работу в тот самый миг, когда первые лимонно-желтые лучи солнца золотили римские купола.

Безудержно смеясь вместе со всеми, Мэгги подумала — неужели это и в самом деле она, Мэгги из Ледбери? Что подумал бы о ней Джереми? Однако вспомнив Арабеллу, римскую музу своего покойного мужа, она тут же укрепилась в сознании своей правоты и заказала еще один коктейль «Самбука».

Они сидели в ресторане, пока за широкими окнами с прекрасным видом на окрестности, не стало темнеть. Мэгги изрядно напилась. По дороге в город Симона продолжала хохотать, переплетчик — отпускать шуточки, а Эсмеральда тихонько напевала фадо,[120] сидя рядом с Мэгги на заднем сиденье.

Между тем скандал с «Камасутрой» стал главным предметом разговоров британской общины в Риме. Об этом даже написали в одной англоязычной газете. Джиневру, с которой Мэгги встретилась несколько дней спустя в кафе, буквально распирало от желания обсудить подробности. Его высочество шейх ибн Дауд из Дубая забрал дочерей из школы, и еще немало родителей намеревались последовать его примеру. Согласно версии Арабеллы, все было подстроено каким-то мстительным родителем, чьего ребенка не приняли в школу. Однако по городу ползли другие слухи.

— Какие слухи? — с невинным видом спросила Мэгги.

— Поговаривают, — сказала Джиневра, — что вопреки всей болтовне о девичьей чести и целомудрии Арабелла имела связь с женатым мужчиной.

— Не может быть!

— Представь себе! За постным лицом и благочестивыми речами скрывался вулкан страстей.

— Кто бы мог подумать? — покачала головой Мэгги.

— Многие считают, будто во всем виноват не мстительный родитель, а жена с le coma.[121] — В Италии про обманутых супругов говорят, что у них вырастают рога.

— Боже мой! — «изумилась» Мэгги.

* * *

Мэгги решила, что Золтан с Симоной перегонят в Англию автомобиль со всеми ее вещами, пожитками Эсмеральды и «Бумагами Джереми». Она же полетит с Эсмеральдой на самолете, а потом все встретятся в холостяцкой квартире Джереми на Эбери-стрит. Подарить небольшое путешествие в Лондон — самое меньшее, чем она могла отплатить друзьям за их неоценимую помощь.

По правде говоря, после стольких лет за границей Мэгги боялась возвращаться в Англию в одиночку. Душа ее нисколько не смягчилась, но все же ей, хотя и с неохотой, пришлось отложить на неопределенный срок месть венгерской возлюбленной Джереми — просто потому, что скрупулезное изучение дневников не дало ей ни малейшего представления о том, где ее искать. Пришло время признать очевидный факт — теперь она стала самостоятельной женщиной, будущее которой зависит исключительно от нее самой. Передышка, период неопределенности между тем, что было, и тем, что будет, окончена.

Перед отъездом из Рима они с Эсмеральдой последний раз зашли в маленькую забегаловку в районе Трастевере. В конце трапезы Мэгги стала тихонько напевать stornelli, подхватывая припев, и даже перевела один куплет для Эсмеральды, которая покатилась со смеху.

— Ой, донна Маргарида, — сказала она. — Вас ждет блестящее будущее, сами увидите. Если снова не выскочите за скучного англичанина, мы подыщем вам португальца! — И вновь расхохоталась, не сознавая чудовищности своих слов.

Проходя по улице Лунгара мимо римской тюрьмы Реджина-Коэли, Мэгги вспомнила, как однажды вечером они с матерью шли по холму Джаниколо и слышали голоса родственников заключенных, кричавших с холма обитателям камер: «О, Марио, semmo qua! Мы здесь, зажги спичку, если видишь нас!»

— Мне здесь не нравится, — сказала мама, ускоряя шаг. — Мэгги, мне здесь совсем не нравится.

«А уж как бы ей не понравились мои выходки на протяжении последних месяцев», — печально подумала Мэгги. Ожидая такси в янтарном свете старинных уличных фонарей, она осознала, что попрощаться с Римом будет гораздо труднее, чем ей казалось.

Той ночью ее мучили кошмары. В школе для девочек был день выдачи наград. Арабелла Стюарт-Уотсон была в странном одеянии священника, с белым стоячим воротничком и в совершенно не подходящей к такому наряду треуголке. Еще она прихватила с собой на кафедру клюшки для гольфа. В первом ряду сидел шейх из Дубая со свитой, удивительно похожий на Джереми, только с усами и бородкой клинышком. Даже манера держать руки, сомкнув кончики длинных пальцев, у него была такая же, как у Джереми, и на мизинце виднелось кольцо-печатка. Всех присутствующих по очереди вызывали получать подарок.

— Каждый ученик должен быть вознагражден за успехи на каком-нибудь поприще, — сказала ей Арабелла, и Мэгги вместе со всеми ожидала своего приза. Все ее знакомые получали награды за различные достижения. На кафедру вышла Хилари Макинтош, за ней — Ширли, даже парикмахер с площади Согласия, к удивлению Мэгги, удостоился книги в сафьяновом переплете. Церемония подошла к концу, и подарки были вручены всем, кроме Мэгги. Унылая и подавленная, она поплелась за остальными в атриум. Арабелла размахивала клюшкой номер семнадцать.

— А почему мне ничего не дали? — тихо спросила Мэгги.

Арабелла с презрительным видом оглянулась на присутствующих. Шейх из Дубая, уже собиравшийся уходить вместе с семьей, улыбнулся уголком рта и издал короткий смешок. Ширли фыркнула и покинула помещение. Хилари Макинтош отвела взгляд.

— Тебе следовало больше любить мужа, — сурово произнесла Арабелла, замахиваясь на мяч, установленный на метке в центре комнаты. Мяч с жалобным звуком лопнул от удара, как воздушный шар. — Чего же ты хотела?

Мэгги проснулась, сердце бешено колотилось. Эсмеральда лежала на соседней кровати и негромко похрапывала. Собранные чемоданы стояли наготове у дверей. На улице трогались с места первые автомобили, шурша шинами по мокрому дорожному покрытию. То и дело слышались шаги людей, спешивших на работу мимо отеля. Мэгги молча наблюдала за отсветами фар, проплывавшими по потолку.

«Конечно же, я любила Джереми!» — думала она с негодованием. Впрочем, непонятно, как можно любить больше или меньше. Можно быть безумно влюбленным, просто влюбленным, можно просто любить: иногда это одно и то же, иногда — нет. Следующая стадия — любить всем сердцем. Изучая в школе ирландскую поэзию, Мэгги узнала, что Уильям Батлер Иейтс в высшей степени не одобрял такую разновидность любви. Еще существует нежность, привязанность, сильная привязанность. Естественно, со временем любовь видоизменяется, превращаясь из безумной страсти в более спокойное и стабильное чувство. Надо обсудить это с Эсмеральдой. Однако Мэгги мучили подозрения, что в португальском языке вряд ли есть слова, обозначающие понятие «спокойное и стабильное чувство».



Лондон



Мэгги с упавшим сердцем повернула в замке ключ. Квартира Джереми была абсолютно такой же, какой она ее помнила — впрочем, глупо было бы ожидать перемен. Та же гостиная, где на стене — слишком высоко, на взгляд Мэгги, — висели принадлежавшие Джереми гравюры на охотничью тему. Та же столовая со стульями в стиле чиппендейл и зловещего вида буфетом. Время от времени Джереми сдавал квартиру коллегам из министерства иностранных дел, но они практически не оставляли следов своего присутствия. Сами супруги жили тут только после свадьбы, а потом — лишь короткими наездами между загранкомандировками. Больше всего Мэгги боялась спальни, где стояла кровать, покрытая стеганым ситцевым покрывалом, и гардеробной, где было полно вещей Джереми и ностальгически пахло мылом «Флорис».

Эсмеральда же была как рыба в воде.

— Мы здесь мигом все вычистим и наведем порядок, — заявила она, сжав в объятиях расстроенную Мэгги. И захлопотала вокруг чемоданов, стянула с кресел покрывала, включила повсюду свет и провела пальцем по пыльным поверхностям мебели из красного дерева. Ей была выделена маленькая комнатка за кухней, где она сразу почувствовала себя как дома. Она достала постельное белье, уложила Мэгги в постель с грелкой и принесла на подносе ужин.

Проснувшись от шума пылесоса, Мэгги не сразу поняла, почему окно в комнате расположено не в том месте.

— Где будет спать Золтан? — громко сопя, осведомилась Эсмеральда.

Единственным рациональным решением, которое пришло в голову Мэгги, было переоборудовать столовую.

— Так или иначе, — сказала Эсмеральда, — мы все равно какое-то время не собираемся устраивать званых обедов.

Мэгги подумала — интересно, будет ли она вообще когда-нибудь их устраивать? Она наблюдала, как Эсмеральда ловко разобрала обеденный стол, который так нравился Джереми, а потом помогла отнести его по частям в подвал. В квартиру вернулась жизнь — тарахтела стиральная машина, гудел пылесос, периодически замолкая; запах воска соперничал с запахом любимого отбеливателя Эсмеральды. Мэгги сидела в халате, подобрав под себя ноги, пила чай и мысленно благодарила судьбу за то, что она сейчас не одна.

Вскоре маленькая группка заговорщиков вновь воссоединилась под крышей дома Мэгги. Золтан с Симоной целыми днями осматривали достопримечательности Лондона и возвращались домой по вечерам, накупив сомнительных сувениров. Эсмеральда готовила ужин, и все ели в гостиной, держа тарелки на коленях. Симона смеялась, Золтан поглаживал усы длинным ногтем и вновь оживлял в памяти собравшихся самые волнующие моменты их совместных приключений. Мэгги пристрастилась смотреть по маленькому телевизору футбольные матчи и пить пиво прямо из банки. При этом она вновь и вновь задавалась вопросом: как бы на это среагировал муж?

Примерно через неделю она ощутила смутное беспокойство.

— Знаешь, — предложила она однажды за завтраком Золтану, — неплохо было бы на следующий год отправиться в Будапешт и поквитаться с Илонкой. Иначе наша миссия будет незавершенной.

— Да, — задумчиво ответил венгр. — Интересно, что с ней стало? — Похоже, на самом деле это его не так уж и волновало.

— Что ж… Может, по возвращении в Будапешт ты наведешь кое-какие справки… — раздраженно намекнула Мэгги.

Приближалось Рождество, и вскоре ей предстояло остаться одной. Золтан собирался в Будапешт, Симона — в Рим, Эсмеральда — в Португалию. А Мэгги позвонила сестре в Ледбери.

— Конечно, приезжай! Мы давно тебя ждем, — сказала Сью. Ее слова тонули в собачьем лае и шуме какой-то сельскохозяйственной техники.

Мэгги явилась в Херефорд на новой машине. К большому неудовольствию Золтана, она сменила вместительный «фольксваген» на маленький английский автомобиль с правым рулем. В багажнике лежало кое-что из одежды Джереми — Мэгги надеялась, что его вещи подойдут Джиму, мужу Сью. Они с Эсмеральдой достали их из кладовой вместе с кухонной утварью, привезенной из Вены. По мнению португалки, на холостяцкой кухне Джереми многое оставляло желать лучшего.

Мэгги давно не ездила по сельским дорогам края своего детства, и теперь ее охватило умиротворяющее ощущение возвращения к корням. Она въехала во двор — из окон под соломенной крышей струился свет, делая ночь не такой темной. Две собаки радостно запрыгали перед окнами автомобиля, из дверей выскочили племянницы.

— Ой, какая клевая стрижка! — восхитилась Джанет. У нее самой на голове творилось нечто невообразимое, причем оранжевого цвета. Все бросились целовать и тискать дорогую гостью. Мэгги ощутила небывалый прилив тепла, когда Джим, церемонно раскрыв объятия, прижал ее к своей широкой груди.

Сестра казалась усталой, но вполне счастливой. Она стала немного стройнее, чем раньше, и была одета в старый свитер и джинсы. Увидев ее, Мэгги сразу почувствовала себя глупо в своем тщательно подобранном парижском наряде. Она считалась в их семье образцом успеха — дочь, вышедшая замуж за дипломата и блиставшая в салонах континентальной Европы… По крайней мере мама описывала ее жизнь именно так. Сью занимала второе место: ее муж был солидным, честным и домовитым руководителем отделения местного банка. А сестра занималась домом и садом, растила цыплят, готовила домашним на плите «Ага»[122] и почти никуда не выходила, за исключением местного паба, где изредка встречалась с подругами, или сопровождала Джима на собрания работников банка.

Дом был теплый и уютный, девочки нарядили елку. По радио звучал рождественский гимн. Джим принес Мэгги выпить; кошка забралась к ней на колени и замурлыкала. Девочки уселись с обеих сторон и засыпали ее вопросами. Правда ли, что в период ее пребывания в Вене в посольство приезжал Стинг? В самом ли деле у нее был дворецкий, и был ли он похож на дворецкого из сериала «Вверх и вниз по лестнице»?[123]

Сью принесла индейку, и Джим грубоватым голосом прочел молитву. Мэгги успела забыть, какой вкусной бывает домашняя индейка. От индейки поднимался пар. Джим отрезал для Мэгги кусочек грудки, а Сью положила ей на тарелку брюссельской капусты. Один из псов ткнул ее мокрым носом, Мэгги ласково потрепала его ухо. Они с мужем не заводили собак — Джереми страдал аллергией и на животных. Он даже не мог находиться в доме, где раньше жила собака. Мэгги окинула взглядом собравшуюся за столом семью — и, к своему ужасу, разрыдалась.

— Пожалуйста, не плачьте, тетя Эм, — попросила Дейзи, обнимая ее за плечи.

Мэгги не могла раскрыть им причину своих слез, но плакала она не из-за Джереми.

После ужина Джим откупорил бутылку бренди, девочки пожарили на открытом огне каштаны. Мэгги выбрала свою любимую шоколадную конфету из коробки «Блэк мэджик».

Она привезла сестре из Парижа шелковый шарф от «Гермес», Сью благоговейно складывала и разворачивала его.

— Какой восхитительный шелк! — сказала она.

Джим неловко держал в больших ладонях одежду Джереми.

— Примерь, пожалуйста, не стесняйся, — подбадривала его Мэгги.

И он предстал перед женщинами в костюме в тонкую полоску от какого-то лондонского портного — смущенный и очень красивый.

— Теперь я буду самым шикарным малым в нашем банке, — пошутил Джим, и все засмеялись.

— Тебе, наверное, скучновато с нами, — сказала Сью, когда каштаны были очищены и девочки уже посмотрели подарки.

— Нет, что ты! Ты просто не понимаешь… Я давно мечтала о таком Рождестве. И очень рада, что оказалась сегодня здесь, с вами.

В соседней комнате зазвонил телефон.

— Кто бы это мог быть? — удивился Джим. Мэгги слышала, как он озадаченно говорил с кем-то. — Мэгги, тебя, — позвал он, — из-за границы.

— Boldog karacsonyt! — донесся откуда-то издалека голос Золтана. — С Рождеством! Я лишь хотел сообщить вам, что случайно столкнулся с Илонкой.

Вернувшись в Лондон, Мэгги разыскала коробку из серии «Бумаги Джереми» с самыми ранними записями. Надо было вновь внимательно все изучить, освежить память. Она открыла бутылку сладкого шампанского — прощальный подарок Золтана, а потом одну за другой стала перечитывать записные книжки, пока не уснула.

Первым местом назначения Джереми после женитьбы на Мэгги был Вашингтон, и именно там он начал вести дневник. Год, проведенный в Лондоне, сразу после свадьбы, в дневниках не упоминался. В Вашингтоне Джереми, тогда еще молодому начинающему дипломату, приходилось каждый день ездить на работу из Александрии, оставляя молодую жену в домике, выделенном министерством. Унылость интерьера их довольно скромного жилища в какой-то мере скрашивали немногочисленные, милые сердцу вещи, привезенные из Англии. Мэгги целыми днями копалась в маленьком садике и включала всю бытовую технику в доме. Наконец-то у нее была сушилка, не говоря уже о льдогенераторе и мусородробилке. Она ездила на маленькой «мазде», которая говорила «Нажмите кнопку Д, чтобы ехать, или С, чтобы остановиться». А еще она заходила в огромные торговые центры и часами уныло бродила вдоль бесконечных рядов с футболками, на которых были незнакомые надписи. «С вас девя-ат-надцать девя-аносто девя-ать», — говорила кассирша, сонная молодая негритянка, неторопливо снимая изделие с вешалки и демонстрируя длинные кривые ногти, покрытые серебристым лаком.

Никогда еще Мэгги не чувствовала себя такой несчастной. Конечно, она писала матери восторженные отчеты, которые та еще сильнее приукрашивала, пересказывая подробности подругам из «Женского института». Джереми познакомился с президентом, Мэгги побывала с мужем на приеме по случаю дня рождения королевы, записалась на курсы составления букетов вместе с женами других дипломатов и выиграла первый приз.

Иногда их с Джереми приглашали на важные мероприятия — там ее обычно знакомили с разными влиятельными людьми, и каждый представлял какое-нибудь ведомство, целую организацию или компанию, названия которых запомнить было просто нереально. От обилия и труднейших аббревиатур Мэгги терялась. «МистерХогарт из Эс-пи-кью-ар и мистер Энтони Бигелоу, бывший президент Ар-ай-пи»… Однажды жена посла пригласила Мэгги на чай и прогулялась с ней вдоль цветника. Об этом событии Мэгги не раз упомянула в своих письмах домой, в Ледбери.

По выходным Джереми оставался дома и косил лужайку, а Мэгги готовила воскресное жаркое. В будние же дни она разогревала в микроволновке превосходные готовые блюда из местного универсама «Сейфуэй». Тогда Джереми еще не был гурманом и проводил воскресные вечера за изучением передовиц «Нью-Йорк тайме».

Между тем Мэгги начала печь кексы из полуфабрикатов, которые продавались в супермаркетах, и стала все чаще говорить, как герои сериалов, «удачного дня». А еще несколько месяцев спустя в ее лексикон вошла фраза «Желаю приятно провести время». Она часами смотрела телесериалы семидесятых годов и знала наизусть все рекламные заставки. В итоге Джереми стал выражать недовольство — особенно после того случая, когда Мэгги заявила за ужином, что цыпленок получился «пальчики оближешь».

— Может, тебе заняться чем-нибудь более полезным, чем смотреть телевизор? — предложил он.

Мэгги купила небесно-голубой спортивный костюм, записалась на аэробику и попросила маму прислать ей все тома эпопеи «Танец под музыку времен».[124] Джереми попрекнул ее тем, что американские женщины, в отличие от нее, занимаются благотворительностью. Тогда она взяла под свою опеку дерево — смотрела, как его сажали в парке Рок-Крик, а потом навещала время от времени. И примкнула к женщинам, выпекавшим пирожные для благотворительной распродажи, дабы испытать свой новоприобретенный талант, развившийся благодаря широкому ассортименту местного супермаркета.

Ближайшей соседкой Мэгги была усталая домохозяйка Делия, ее муж работал в Пентагоне. Они сразу подружились. Делия была веселой, жизнерадостной женщиной, Матерью двух мальчиков. Мэгги любила находиться в ее обществе. Когда-то Делия была красива, но теперь страдала излишней полнотой и даже не пыталась ее скрывать — носила шорты и обтягивающие майки. По ее словам, она так и не сумела сбросить вес, набранный после рождения детей. Делия говорила о диетах с тем же энтузиазмом, с каким Мэгги могла обсуждать новейший опус Энтони Пауэлла, и при этом преспокойно поглощала шоколадные пирожные.

Время от времени Мэгги присматривала за сыновьями Делии, когда та отправлялась в магазин. Они усаживались втроем на диване, пили газировку с сиропом и смотрели мультфильмы. У нее замирало сердце, когда коротко подстриженная головка ребенка сонно опускалась ей на плечо или детская ручка случайно хваталась за ее колено. Однажды они с Делией, отправив мальчиков к бабушке, сидели на веранде, пили «Кровавую Мэри» и слушали трели пересмешника. В тот вечер подруги очень много и оживленно болтали и здорово набрались. Потом явился Джереми с суровым лицом и увел Мэгги домой.

В предрождественский период, начинавшийся сразу после того, как догорал последний костер из осенних листьев, на территории, которую Делия называла «передний двор», появлялись красноносые олени; маленькие огоньки всю ночь сияли на их сбруе. Лежа в постели, Мэгги рассматривала отблески огоньков на потолке своей спальни и думала: интересно, закончится ли когда-нибудь эта ее странная жизнь на другой планете.

В вашингтонских дневниках Джереми интересного оказалось мало. Будучи одним из младших дипломатов посольства, он не привлекал ни красивых юных секретарш, ни других женщин. Как бы ни была важна его работа, все ее результаты оставались «за кадром», и в местной колонии дипломатов они с Мэгги не играли хоть сколько-нибудь заметных ролей. С сильными мира сего общались посол и его жена, именно они появлялись на цветных фотографиях рядом с теми, кто изо дня в день творил историю. В дневнике Джереми упоминались вечеринки с коллегами, на которых собравшиеся ели барбекю на крыльце; хозяева — в смешных фартуках, гости — в гавайских рубашках и шортах.

Американцы, обитатели пригородов, были, по мнению Мэгги, помешаны на комфорте; они постоянно ходили в одежде, которая ассоциировалась у нее исключительно со спортзалом или стадионом, и всюду таскали с собой воду или сок в бутылках с пластмассовыми «сосками». Это были дружелюбные, непосредственные, по-детски наивные люди, при знакомстве они часто с неподдельным изумлением спрашивали у нее: «Откуда вы?» Им была свойственна милая, обезоруживающая доверчивость. Иногда Мэгги казалось — представься она родственницей Санта-Клауса и его оленей, ей бы, пожалуй, поверили. На улице, в магазинах все улыбались ей. «Всего доброго», — весело говорила она с ответной улыбкой и даже налепила на бампер своей «мазды» наклейку с надписью «Улыбайся!».

Однажды Мэгги зашла в гости к Делии и увидела подругу в халате, с растрепанными волосами, прилипшими ко лбу, и с опухшими от слез глазами. Мальчики, угрюмо ссутулившись, сидели перед телевизором и смотрели мультик про дятла Вуди.

— Что случилось? — спросила Мэгги, пройдя на кухню.

— Дэн… Я узнала, что он изменяет мне.

Когда Делия вешала в шкаф брюки мужа, из кармана выпала записка. Она хотела ее выбросить, но потом решила проверить — вдруг что-то важное — и положила в собственный карман. Мэгги развернула протянутую ей мятую страничку из записной книжки. «Приходи сегодня в четыре. Я буду одна. Хелен». Мэгги нервно вертела бумажку в руках, ее сердце бешено колотилось.

— Но это ведь еще не является неопровержимым доказательством, — усомнилась она.

— Я говорила с мужем, когда он пришел домой, — сказала Делия. — Начала с шуток — мол, конечно, это все ерунда, все, наверное, не так, как может показаться… А он вдруг стал таким серьезным и признался, что давно хотел сказать мне, но не решался…

— Что сказать?

— Что влюблен в женщину с работы и хочет развода. Мэгги тяжело опустилась на стул.

— О Боже, Делия…

От всего сердца сопереживая подруге, она все же в глубине души испытывала некоторое облегчение — уж с ней-то такого случиться никак не может… Отогнав от себя крамольную мысль, она стала готовить для Делии кофе, повторяя какие-то банальности. Может, он еще передумает. Может, это просто мимолетное увлечение. Конечно же, он вернется. У них ведь дети. Он не сможет просто так от нее отказаться. Прекрасно понимая, что все он сможет, Делия смяла в руках бумажный носовой платок, разорвала его на мелкие части, а потом вытерла нос тыльной стороной ладони. Они пили кофе, Делия рыдала, пока не настало время возвращения Дэна. Мэгги тихо ускользнула, оставляя супругов выяснять отношения наедине.

На следующий день Делия уехала к матери вместе с детьми. Мэгги последний раз погладила ершистые головки мальчиков и помахала им на прощание с тротуара от дома Делии. Потом перед бывшим домом соседей выросла высокая трава, а на краю лужайки появилась табличка «Продается». Оставленные на крыльце музыкальные колокольчики печально звенели при дуновении ветра. В этот раз на Рождество не было оленей со светящейся сбруей и отблески огоньков не плясали на потолке. Уютно устроившись на кровати, справа от Джереми, Мэгги прижималась к нему, уверенная в том, что перипетии подобного рода никогда не возмутят спокойствие их маленького мирка.

В дневнике Джереми не было упоминания о личной драме соседей, к которой он, кстати, почти не проявил интереса. В основном там содержались лишь сухие заметки о делах. Несколько обедов и один ужин с какой-то Джессикой, но никаких признаков любовной связи. Джереми был человеком амбициозным, и должность в Вашингтоне являлась для него важной ступенькой карьерной лестницы, поэтому в вашингтонских дневниках по большей части отражались лишь детали повседневной работы. В отличие от откровений, содержащихся в записных книжках из коробок, относящихся к Будапешту…



Будапешт



После Вашингтона Джереми послали в Будапешт. Венгрия тогда еще была социалистической страной, и радикальных перемен там не предвиделось. Мать Мэгги, пытаясь скрыть собственное разочарование, говорила подругам, что командировка в Будапешт — очень «деликатное» государственное поручение. Джереми был назначен вторым секретарем посольства и участвовал в решении политических вопросов — в условиях Восточной Европы того времени его работа действительно требовала деликатности.

Вначале обстановка в городе казалась Мэгги тоскливой и гнетущей — плохо освещенные улицы, закопченные фасады домов, испещренные пулевыми отметинами со времен войны и восстания 1956 года. Мэгги, как правило, полагалась на спецмагазины посольства, но временами поиски провизии забрасывали ее на мрачный рынок, где беспорядочными грудами была навалена грязная морковь и капуста и обессиленные старики с пустыми полиэтиленовыми пакетами, болтавшимися на запястьях, стоически выстраивались в очереди.

В первый раз она почувствовала себя богатой, привилегированной особой — и не нашла в этом ничего приятного. Когда Мэгги выходила из автомобиля, принадлежавшего посольству, люди оборачивались и таращились на нее, будто перед ними собственной персоной явилась Грейс Келли. В то время лишь в их посольстве имелся «даймлер». Маленькие «трабанты», испускавшие коричневые выхлопы, вежливо уступали дорогу, когда Золтан вез по сумеречным бульварам Мэгги и ее мужа.

Они оказались представителями обеспеченного класса в стране неимущих, повсеместная «благородная бедность» граждан этой страны приводила Мэгги в смятение. Она охапками покупала цветы у старушек в платках, целыми днями стоявших на холоде у выходов из метро. «Aranyos»,[125] — шептали они, когда она совала им в руки монеты. «Не волнуйтесь, это пройдет, — говорили ей дипломаты, прибывшие в Венгрию раньше и уже имевшие к подобным зрелищам иммунитет. — Через какое-то время вы перестанете замечать все это. Хотите увидеть настоящую бедность — поезжайте в Румынию».

Сопровождая мужа в ознакомительной поездке по Румынии, она убедилась в их правоте. Ей и в голову не могло прийти, что при подобном режиме может существовать европейская нация; в ее представлениях такой режим ассоциировался скорее с Гаити и Папой Доком.[126] По прошествии суток Мэгги тоже начала говорить шепотом, как и все вокруг: страх распространялся повсюду — как туман, он обволакивал дома и проникал под двери. В лицах румынских чиновников читалось что-то неумолимо зловещее, у них были вкрадчиво-ласковые улыбки, сладкие, словно мед, а глаза — непроницаемые, как тонированное стекло в окнах машин «скорой помощи». «Джереми, поедем домой», — взмолилась она однажды, стоя в ванне бетонного бункера, называемого гостиницей, когда струйка противной солоноватой воды из крана стала совсем тоненькой, а потом вообще перестала течь. Власть Чаушеску была еще сильна, повсюду восхвалялись его достижения, и огромный газопровод, как злобный полип, опутывал серый городской пейзаж. Вернувшись в Будапешт, Мэгги почувствовала, что вернулась к цивилизации.

Мало кто в посольстве знал венгерский — сложный, неприступный язык, на котором Джереми очень быстро научился говорить бегло. Впрочем, западным дипломатам все равно не разрешалось вступать в неформальные отношения с местными жителями. Их круг общения ограничивался другими западными дипломатами и их женами, все они демонстративно делали хорошую мину при очень плохой игре. Супругов приглашали на закрытые вечера с небольшим количеством гостей, где собравшиеся сидели в ярко освещенной квартире и вели светские беседы, тщательно следя за своей речью на случай прослушивания. «Бойтесь нытиков и просителей», — сразу же по прибытии предупредила Мэгги жена посла. Она имела в виду тех, кто подводил свою компанию, не вписываясь в установленные правила, и говорил о том, о чем говорить было нельзя. Мэгги невольно вспомнила слова матери: «Конечно, в больнице попадались женщины, кричавшие во время родов, — рассказывала она Сью, когда та готовилась родить Джанет, — но все они принадлежали к низшим слоям общества».

Мэгги всегда с нетерпением ждала выходных, когда можно было покататься на лошадях вместе с другими представителями дипломатического корпуса, проехаться по акациевым аллеям и по полям на краю пушты. Обычно делали остановку на лугу, конюхи принимали лошадей, а тем временем в железных котелках на открытом огне бурлил гуляш. Отдыхающие усаживались на тюки сена и пили из пластиковых стаканчиков поданное им белое вино.

Наверное, так бывало в Индии во времена британского господства, думала Мэгги. Она была не особенно искусной наездницей, но ей всегда давали смирную кобылу, которая спокойно ждала, пока Мэгги вскарабкается в седло, и позволяла себе лишь легкий галоп. Иногда Джереми составлял жене компанию. В юности он часто ездил верхом на охоту и на конных прогулках всегда обгонял Мэгги, оставляя ее далеко позади. Мощные ноги его жеребца вздымали облако пыли. А зимой они катались на санях по заснеженным равнинам, укрыв ноги мехом и согреваясь обжигающей горло палинкой.

Супруги жили в Буде,[127] в простом удобном доме с большим садом, где могли бы резвиться их дети в компании золотистых ретриверов — если бы только Мэгги была способна иметь детей. Она всю себя посвятила попыткам зачать ребенка, время от времени пребывая в счастливой уверенности, что задуманное исполнилось — пока снова не приходили месячные, разбивая надежды.

Зимы были долгие, снежные, и весь город в это время почему-то становился коричневым. Мэгги искренне полагала, что именно коричневый настоящий цвет коммунизма, а вовсе не серый: коричневый снег под голыми коричневыми ветвями облетевших деревьев, проникавший повсюду запах бурого угля и бурый смог, коричневые шторы и темно-коричневая деревянная мебель в немногочисленных гостиницах для иностранцев.

Затем стали пробиваться первые ростки демократии. Мэгги и Джереми еще были в Венгрии, когда рухнула Берлинская стена и на улицу высыпали толпы людей со свечами, когда стали срывать с фасадов зданий красные звезды и начались торжественные перезахоронения героев восстания 1956 года. То было волнующее, веселое время, и письма Мэгги домой были пропитаны неподдельным энтузиазмом — впервые она ощущала, что присутствует при исторических событиях. Они с Джереми разделяли чувства друг друга, и тот период был одним из счастливейших в их совместной жизни. Она и вообразить себе не могла тогда, что их идиллии угрожала Илонка.

Мэгги хорошо помнила Илонку. В то время всех работников посольства тщательно проверяли — как британская секретная служба, так и тайная полиция Венгрии. Гизинени, которая готовила пищу и убирала в их доме, была милой, доброй женщиной, но это не мешало ей периодически просматривать содержимое мусорного ведра и следить за каждым шагом хозяев. Дипломатам рекомендовали не оставлять на столах никаких финансовых документов и не путешествовать отдельно от супругов. Телефон издавал подозрительные звуки при каждом снятии трубки.

Илонка, однако, сумела добиться немалых успехов — ей доверили массировать упругие мышцы сотрудников посольства и делать педикюр их женам. Она приходила каждую среду, после обеда, и сконфуженно стояла на пороге с пакетом, наполненным профессиональными принадлежностями. Потом снимала пальто и меховую шапку и аккуратно ставила ботинки у двери. Она обычно приносила с собой домашние тапочки.

Джереми отправлялся в спальню для массажа, облегчавшего боли в спине; затем Илонка делала ему маникюр, приводя в безупречный вид его розовые овальные ногти. Иногда Мэгги баловалась педикюром — у нее сильно уставали ноги от бесконечного стояния на официальных приемах. Она всегда приглашала Илонку на рождественское угощение для прислуги и оставляла ей под елкой подарок. Венгры никогда не открывали подарки в присутствии дарящего — они аккуратно клали их в сумку, вежливо благодарили и потом больше не упоминали о них. У Мэгги при этом оставались неприятные сомнения — понравился ли ее подарок, не был ли он слишком дорогим или слишком дешевым…

Как теперь выяснилось, Илонка была совсем не такой застенчивой, какой казалась. Сеансы массажа постепенно переросли в сексуальные подвиги — жар, которым были пронизаны их с Джереми встречи, не удалось спрятать даже за сухим и до крайности прозаичным стилем изложения, свойственным мужу Мэгги. Помимо этого, они встречались у нее дома, в маленькой квартирке, в отсутствие мужа, и даже сам Джереми удивлялся тому, какое немыслимое наслаждение доставляли ему ее проворные пальчики.

Мэгги сохранила приятные воспоминания о занятиях любовью с мужем. В конце она обычно клала голову ему на грудь, нежно поглаживая редкие волоски на теле, и слушала, как бьется его сердце — сначала громко, потом все тише и тише. «Моя милая малышка Мэгги», — говорил он, нежно целуя ее в макушку. В такие минуты она часто мечтала о ребенке, который мог бы у них родиться. Безусловно, он был бы мальчиком, высоким, как отец, и его назвали бы Эдвардом в честь отца Мэгги, который умер, когда она была еще совсем маленькой. Она представляла, как он идет в школу с ранцем, в школьной форме и в форменной кепочке. Один из немногих жарких споров, которые когда-либо происходили у них с мужем, касался того, отправлять ли будущего сына в школу-интернат. Джереми мечтал чуть ли не в младенчестве записать мальчика в Итон, Мэгги же настаивала на том, что ребенок должен воспитываться в лоне семьи.

— А что будет, если меня отправят на Восток, например в Стамбул? — спросил Джереми.

— Поживем — увидим, — ответила Мэгги. — Но я не хочу, чтобы моего ребенка случайно заперли в раздевалке и у него началась истерика…

— Дорогая, — поддразнивал ее муж, — он еще не родился! А мы уже переживаем из-за его истерик…

— А как же все эти хулиганства, которые чинят воспитанники школ для мальчиков? — гневно допытывалась она.

— Ах, вот ты о чем… Это просто один из этапов взросления. — Джереми перевернулся на другой бок и закрыл глаза. — Уже поздно, дружок, пора спать, — добавил он, давая понять, что не хочет продолжать разговор.

Какие же еще неземные удовольствия могла предложить Илонка ее степенному мужу-англичанину в своей унылой квартирке, где спальня была отделена от кухни коричневой занавеской, а по всему дому разносился запах вареной капусты? Что эта девушка могла ему дать такого, чего не могла дать жена? — спрашивала себя Мэгги, чье сердце было безнадежно разбито…

— Здравствуй, Золтан, — сказала по телефону Мэгги. — Завтра прилетаю в Будапешт рейсом авиакомпании «Малев» в двенадцать пятнадцать.

— Я встречу вас, мадам, — ответил он. — Мы по вам соскучились, я и Симона.

Покидая Лондон, Мэгги наведалась в отдел нижнего белья в «Селфриджес». На этот раз она была гораздо более свободна в выборе, чем много лет назад, когда в этом же магазине покупала вместе с мамой приданое. Зеркала в магазинах обычно безжалостны, но все же, встав боком к зеркалу и что есть силы втянув живот, Мэгги отметила, что ее круглые ягодицы остались упругими и она даже немного похудела, избавившись от необходимости постоянно присутствовать на банкетах. По крайней мере, попав на массаж к Илонке, она может не стесняться своего тела. Словом, внешняя трансформация Мэгги была завершена, чего нельзя было сказать о внутреннем состоянии.

Золтан с Симоной приехали встречать Мэгги вместе, на его новом автомобиле марки «фиат-пунто», которым он очень гордился. Симона дрожала, кутаясь в шубку из искусственного меха под леопарда, и жаловалась на холод, но все равно смеялась, весело глядя из-под желтой обесцвеченной челки, в которой проглядывали темные корни. Открыв окно, она прикурила тоненькую сигарету.

— Ну, как дела, Мэгги-и? Наш карающий ангел вернулся?

Золтан стремился обратить внимание Мэгги на изменения в облике города, произошедшие за десять лет.

— Нам повезло с погодой, — произнес он.

Теперь в Будапеште улицы были ярко освещены, в глаза бросались нарядные витрины, рестораны и бары; однако на дорогах, запруженных иностранными автомобилями, появились ужасные пробки. На свежеоштукатуренных фасадах домов не видно было пулевых отметин. Кроме того, как показалось Мэгги, люди на улицах были гораздо лучше одеты и больше не носили с собой полиэтиленовых пакетов. Смог рассеялся, и холодное небо отражалось в реке, отчего Дунай казался почти голубым. Золтан поселил ее в маленькой гостинице с видом на реку и меблировкой в пастельных тонах — без единого оттенка коричневого.

— Будапешт стал таким красивым, — сказала Мэгги. Золтан даже покраснел от удовольствия.

Он жил в одном из серых высотных зданий на окраине города и пригласил Мэгги в гости, пообещав, что Симона приготовит spaghetti alia carbonara.[128]

Симона рассмеялась и сказала, что попробует. Ветчина здесь была не такая, как дома, в Италии, зато она привезла с собой настоящий сыр пармезан. Она видела его и в Будапеште, в одном маленьком магазинчике на рынке, но там он слишком дорого стоил.

Очень скоро Мэгги предстояло узнать, насколько все вокруг подорожало.

Вечером состоялось очередное собрание заговорщиков, на сей раз — на крошечной кухоньке в квартире Золтана, за спагетти и бутылкой венгерского вина. Он стал со всеми подробностями рассказывать Мэгги, по какой улице шел, на каком трамвае ехал и что почувствовал, когда внезапно увидел Илонку. Она, правда, сильно изменилась за прошедшие годы, но все равно он сразу узнал ее. Пригласил выпить кофе в ближайшем баре. Она спрашивала о Джереми и вполне надлежащим образом опечалилась, узнав о его кончине. Мэгги передернуло, когда она это услышала.

Теперь у Илонки был собственный салон красоты на острове Маргит. Симона сходила туда на маникюр и массаж лица и сообщила, что хоть Илонка и презренная корова, салон у нее шикарный — с нежно-розовыми полотенцами, расслабляющей музыкой и очень симпатичными кабинками для переодевания. Илонка не делала ей массаж лица собственноручно, а просто сидела в углу кабинета. На ней были очки в роговой оправе. Девушки иногда спрашивали у нее совета, если попадалась клиентка с особенно буйной растительностью на лице или с каким-нибудь особенно зловредным прыщом. Но в остальном ее обязанности сводились к управлению своим маленьким розовым королевством и к встрече клиентов, которых она приветствовала на их родном языке. По словам Симоны, Илонка немного говорила по-итальянски и даже похвалила ее сумочку, купленную в Риме перед отъездом. Симона записала на прием и Мэгги.

— Под вымышленным именем, — заговорщицки пояснил Золтан.

Он отвез ее в гостиницу. Мэгги устала и всю дорогу молчала, глядя на непривычно ярко освещенные улицы.

— Постой-ка, а как ты узнал Илонку? — озадаченно спросила она, готовясь выйти из машины. — Мне казалось, вы с ней вообще не были раньше знакомы…

Последовало молчание. Золтан и Симона переглянулись.

— О, узнать ее было довольно легко, — хмуро признался он. — Понимаете… Я не говорил вам этого раньше, потому что обещал господину послу… В общем, Илонка — моя бывшая жена!

После такого ошеломляющего открытия трудно было уснуть. Мэгги вспомнила, как Золтан рассказывал ей о своей женитьбе во время поездки по Франции, когда они с ним планировали отомстить Дельфине. О том, как однажды пришел домой и застал жену с другим. Неужели этим другим был Джереми? Мэгги восстановила в памяти первое появление Золтана у них в доме и посмотрела на ситуацию под другим углом. Однажды Джереми вернулся с работы и привел с собой неприметного худощавого человека. «Это Золтан, — представил он его. — Я решил нанять его в качестве водителя, раз уж у меня стало хуже с глазами».

Мэгги знала, что у мужа проблемы со зрением. Они вместе сидели в унылом коридоре глазной больницы Будапешта, в окружении печальных людей, которые шепотом переговаривались междухобой, ожидая приговора специалиста. Для Джереми вердикт был таков: врожденное нарушение зрения, которое в принципе может годами не беспокоить, но не исключено и внезапное ухудшение. В случае сильной усталости у пациента может двоиться в глазах, и ему ни в коем случае нельзя водить ночью автомобиль. Позже, в Лондоне, один очень уважаемый специалист с Харли-стрит подтвердил диагноз, но тогда, в Будапеште, Мэгги не придала всему этому большого значения. Ей казалось, что проблемы Джереми не настолько серьезны, чтобы нанимать водителя.

Мужчины, по ее мнению, вообще слишком носятся со своими болячками. Хотя, с другой стороны, Джереми было совершенно несвойственно расточительство и он не стал бы без необходимости тратиться, даже несмотря на то что зарплата венгерского шофера тех времен почти не отражалась на их семейном бюджете. Мог ли Золтан путем шантажа заставить Джереми взять его на работу? Поразмыслив, Мэгги пришла к выводу — скорее всего так и было. Должность водителя дипломата с перспективой заграничных поездок и зарплатой в валюте была для гражданина социалистической Венгрии подарком небес. Но как это не похоже на Джереми — унизить себя, пойдя на компромисс с таким человеком!

Впрочем, обнародование его связи с Илонкой вызвало бы ужасный скандал, который бы весьма отрицательно отразился на перспективах дальнейшего продвижения по службе. Если уж западным дипломатам нельзя было просто дружить и общаться с жителями страны — участницы Варшавского договора, то уж тем более им не дозволялось спать с ними. Такие случаи бывали впрош-лом и иногда перерастали в шпионские скандалы, освещаемые сенсационными репортажами в британской бульварной прессе. Джереми, с его честолюбием, сметал все препятствия на своем пути. Мэгги вспомнила, как замечала холодность в общении между ее мужем и Золтаном. Тогда, правда, она считала это характерной для Джереми манерой поведения по отношению к людям, которых он причислял к более низкому социальному слою. И только теперь стало ясно, какими побуждениями, помимо материальной выгоды, руководствовался Золтан, помогая ей претворять в жизнь планы мести.

Мэгги проснулась рано, с первыми солнечными лучами, пронизывавшими утреннюю мглу над зданием парламента. Сколько раз она часами стояла под его расписным позолоченным куполом, слушала долгие речи политиков и пела венгерский государственный гимн — самую печальную из песен, которые ей когда-либо доводилось слышать… В те дни величавую готическую конструкцию, построенную по образцу английского парламента, правда выше, венчала огромная красная звезда.

Мэгги встала и направилась к гардеробу. Сегодня нужно было очень тщательно подобрать наряд, в особенности — нижнее белье. Предстоял ответственный день.

Служащие гостиницы вызвали для Мэгги такси, и она отправилась на остров Маргит. Застряв в пробке, она обратила внимание, что название улицы, где они оказались, поменялось — раньше это была улица Мартирок, то есть улица Мучеников, но, по-видимому, мученики пострадали не за ту идею. Ей еще предстояло обнаружить, что и многие другие улицы, подобно ей самой, после смены режима обрели новую индивидуальность.

Салон располагался в помещении с низкими потолками, тут все пропахло ароматической смесью и расплавленным воском. Вазы с искусственными экзотическими цветами делили салон на «кабинеты». Как говорила Симона, Илонка сидела за маленьким продолговатым столиком, и на ней были очки в роговой оправе.

Мэгги подумала: интересно, смогла бы она узнать в этой дородной даме средних лет стройную девушку, застенчиво стоявшую у порога? Венгерские женщины очень красивы в юности и тщательно следят за состоянием кожи, даже при коммунистах вывески «Косметика» были на каждом углу. В самые тяжелые, смутные времена они умудряются быть ухоженными, но их красота быстро отцветает — возможно, из-за тяжелой работы или нездоровой пищи. У Илонки, однако, кожа осталась гладкой, а волосам явно не повредил недавний визит в парикмахерскую.

Приветственная улыбка Илонки была не столько сердечной, сколько официальной. Она проводила Мэгги в кабинку для переодевания, вручив ей пару тапочек и розовую накидку, в которую, судя по всему, нужно было завернуться как в банное полотенце. Потом за ней пришла стройная гибкая блондинка, сильно напоминавшая Илонку в молодости.

Мэгги улеглась на кушетку для массажа, на голову ей надели розовую повязку, чтобы убрать волосы. Это был первый массаж лица в ее жизни. Ни мама, ни Джереми не одобрили бы ее поступка. В глубине души и сама Мэгги считала массаж лица ненужной роскошью, предназначенной для легкомысленных особ. Она напряженно вытянулась на кушетке, будто это был стол в морге.

— Расслабьтесь, — сказала молодая девушка, которая вполне могла бы оказаться дочерью Илонки; от нее пахло мятой.

Пальцы девушки неторопливо ласкали шею Мэгги, нежно похлопывали по щекам, мягко описывали круги вокруг глаз и разглаживали морщинки на лбу. Это было так приятно, что она совершенно расслабилась, будто покачиваясь на волнах, а ее руки вдруг стали тяжелыми. И тут первую массажистку сменила другая. Она стала массировать плечи, декольте и шею. Мэгги окончательно потеряла ощущение пространства и времени и перестала следить за движениями ловких, умелых пальцев; неожиданно пальцы остановились, прижавшись к ее груди.

— Мы с вами раньше не встречались? — прозвучал голос прямо над ухом. Очнувшись, Мэгги открыла глаза. Над ней нависало перевернутое лицо Илонки, пристально смотревшей поверх очков — так близко, что Мэгги могла рассмотреть поры ее кожи.

— Вряд ли, — ответила она с нарочитой небрежностью.

Илонка ловко убрала с ее лица остатки крема и спросила:

— Не хотите попробовать маску?

Мэгги намазали все лицо, кроме глаз, рта и носа, какой-то густой массой, по виду напоминавшей шпинат. Масса постепенно затвердевала.

— Вначале может возникнуть небольшое жжение, — предупредила Илонка.

Вскоре кожа под маской зачесалась, и Мэгги начала жалеть о том, что согласилась на этот эксперимент, — особенно когда с нее резким движением сорвали маску. Она ахнула — ощущение было такое, будто вместе с зеленой массой содрали и пушок со щек. После процедур все затвердевшие маски вывешивали в дальнем конце кабинета.

— Подпишите, пожалуйста, — попросила Илонка, протягивая фломастер.

Мэгги попыталась вспомнить вымышленное имя, придуманное для нее Золтаном и Симоной, но не могла — в голове была абсолютная пустота. Она застыла с ручкой в руке, устремив растерянный взгляд на Илонку. И наконец решила подписаться первым пришедшим на ум именем.

— Пандора? — озадаченно спросила Илонка.

— Это мой псевдоним, — ответила Мэгги, вставая с кушетки и разыскивая свои тапочки. — Так меня называл муж.

Троица собралась за обедом в маленьком подвальном ресторанчике, который выбрал Золтан. Там сильно пахло луком и сладким перцем. Золтан по-хозяйски заказал для всех паприкаш с курицей.

— Ой, Мэгги-и, ты потрясающе выглядишь! — восхитилась Симона. — Лет на десять моложе. — Золтан сверкнул на нее глазами. — Впрочем, тебе ни к чему сбрасывать десять лет, что это я болтаю? — поспешно добавила она, смущенно помешивая ложкой суп.

— Наверное, дело в маске, — сказала Мэгги. Симона рассмеялась:

— В зеленой? Я лежала и думала — интересно, ее вообще когда-нибудь с меня снимут? Ужас!

Когда подали залитые шоколадом блинчики, заговорщики занялись обсуждением стратегических планов.

— Илонка заработала на своем салоне целое состояние, — сообщил Золтан. — У нее теперь вилла с бассейном.

— С бассейном? — недоверчиво переспросила Мэгги, вспомнив, насколько бедны раньше были жители Венгрии.

— У нас теперь много богатых людей, — сказал Золтан. Правда, было неясно, хвастается он или оправдывается. — Клиентки Илонки — состоятельные женщины, у которых денег в избытке. У нее самый дорогой салон в Будапеште.

Мэгги и в самом деле была сильно удивлена цифрой, которую Илонка прошептала ей на ухо. Однако, открыв для себя наконец массаж лица, она поняла, что теперь будет делать его снова и снова. Ей понравилась даже маска — несмотря на неприятные ощущения, лицо после нее подтянулось, и она действительно стала выглядеть намного моложе. Может, в следующий раз стоит выщипать брови и покрасить ресницы, как сделала женщина на соседней кушетке… А упитанная дама, лежавшая с другой стороны, так расслабилась, что провалилась в глубокий сон и время от времени громко всхрапывала.

— А что, если добавить в один из кремов порошок, вызывающий зуд? — поинтересовалась Мэгги.

Остальные посмотрели на нее с благоговейным ужасом.

— Нужно посоветоваться с химиком или фармацевтом, — со знанием дела произнес Золтан, взяв на себя решение этой проблемы. — А подменить крем совсем несложно.

«Конечно, несложно», — уныло подумала Мэгги. Они уже научились нарушать закон в любой европейской стране.

— Где мы найдем химика? — спросила она.

— У меня есть друг, — сказал Золтан.

— Полагаю, — добавила Симона, — нам стоит сосредоточить основное внимание на зеленой маске…

В ближайшую же субботу троица отправилась на озеро Балатон. Друг Золтана, много лет проработавший в фармацевтической компании, теперь вышел на пенсию и жил вместе с женой в деревне у озера, в маленьком домике с соломенной крышей. «Зимой это озеро — очень романтичное место», — подумала Мэгги, проезжая по северному берегу. Сейчас Балатон выглядел совсем не так, как далеким летом, когда его наводняли толпы отдыхающих из Восточной Германии. Теперь там никого не было, на серо-зеленой поверхности воды отражались высокие камыши, а по берегам, нахохлившись от холода, сидели водяные утки.

Они не сразу нашли дом Дьенеша — похоже, в округе было несколько деревень с одинаковыми названиями. Наконец копавшаяся в огороде соседка в красном платке и с ангельской улыбкой, будто сошедшая со страниц детской книги, показала дорогу.

Их угостили палинкой; от плиты шел вкусный запах — жена Дьенеша приготовила в их честь гуся. В маленькой кастрюльке остывала зеленоватая масса, и Мэгги поняла, что Золтан заранее проинструктировал хозяев. Когда гости собрались уходить, массу выложили в пластмассовый контейнер, и Мэгги сразу вспомнила Эсмеральду.

Друзья вновь погрузились в «фиат-пунто», на этот раз за руль села Симона — Золтан еще испытывал на себе последствия употребления сливового бренди. Мэгги вспомнила, как суров был венгерский закон к тому, кто вел машину нетрезвым; впрочем, дипломаты обладали неприкосновенностью. Полиция никогда не останавливала посольские машины со светло-голубыми номерными знаками и буквами «Ди-Ти». В посольстве шутили, что это сокращение означает delirium tremens.[129] Они помахали на прощание Дьенешу, его жене и маленькой старушке из сказки, которая, когда они остановились поблагодарить ее, сунула им в руки еще теплые свежие яйца. В Будапешт вернулись затемно, Симона отвезла Мэгги в гостиницу.

Наутро ее разбудил телефонный звонок.

— Наконец-то! — воскликнула Ширли, даже не пытаясь скрыть обвинительные нотки в голосе. — Я пыталась связаться с вами. Эсмеральда сообщила, вы в Будапеште.

— Да, — сонно пробормотала Мэгги, — я же говорила, что собираюсь немного попутешествовать.

— Я получила уведомление о возврате налога для Джереми и, хоть убей, не знаю, куда его переслать.

— Знаете, я скоро вернусь в Лондон. Можете переслать туда, если вам не трудно.

— И еще кое-что. На днях здесь побывал министр иностранных дел Аргентины и спрашивал о вас.

— Он, наверное, помнит Джереми в связи с событиями на Фолклендских островах. Мой муж тогда часто общался с аргентинцами…

— Нет, о Фолклендских островах речь не шла. Он сказал, что учил вас танцевать танго. По всей видимости, он был послом в Париже во время вашего пребывания там.

— Ах, тот самый посол…

— Да, судя по всему, он и есть тот самый посол, — сказала Ширли с явным намерением закончить разговор и повесила трубку.

«Боже мой», — подумала Мэгги. То одно, то другое — и вот из-за каких-то ничего не значащих мелочей она уже, вероятно, приобрела репутацию ветреной женушки. Неудивительно, что Джереми имел связи на стороне…

Раздался еще один ранний звонок — от Золтана.

— Мадам, Симона хочет, чтобы вы пришли испытать маску.

Мэгги мгновенно проснулась.