Командовала Гало VII женщина — капитан Буссе, нанятая управлять Колесом, как подозревал Джаскен, отнюдь не за высокий профессионализм, а за эффектную внешность, поэтому он не доверял ей и перепроверял, когда только мог, все предоставленные ею данные. Пока что ему не удалось поймать ее на достаточно серьезной ошибке, чтобы имело смысл завести с Вепперсом разговор о должностном несоответствии капитана, но Джаскен пока не терял надежды на успех.

— Угу, — пробормотал Вепперс, и его тут же перестало интересовать, владеет ли он дальними холмами или нет. Его правая рука словно помимо воли поднялась к лицу, а пальцы осторожно, очень осторожно, погладили фальшивый кончик носа, под которым медленно регенерировалась плоть и нарастали хрящики. Подделка была очень убедительной, особенно в сочетании с профессиональным актерским макияжем, но Вепперс не мог избавиться от неприятных ощущений. Он отменил несколько важных визитов и сдвинул сроки куда большего числа встреч за дни, миновавшие после ужасного происшествия в опере. Как же мерзко все вышло. Хуже того, расползались неуместные слухи, шило не удалось полностью утаить в мешке. Особенно подозрительной со стороны выглядела срочная отмена приема вечером того злосчастного дня, на которую он был вынужден пойти без всяких объяснений, потому что у него не осталось времени их придумать. Впоследствии доктор Сульбазги предложил легенду, по которой Джаскен якобы отсек хозяину кончик носа во время фехтовального поединка.

— Это хорошая версия, — согласился с его предложением Вепперс, лежа на больничной койке глубоко в подвалах городского дома в Убруатере всего через полчаса после того, как девка напала на него. Он с горечью осознал, что голос его сделался странным: носовым, приглушенным, точно его кто-то душил. Сульбазги наложил бандаж, обработал рану коагулянтом, антисептиком и стабилизирующим гелем. Пластического хирурга уже вызвали, тот был в пути. Тело девки увезли из театра и спрятали в холодильнике морга. Доктор Сульбазги пообещал заняться им позже.

Вепперса все еще трясло, хотя Сульбазги выписал ему сильнодействующие успокоительные. Он валялся на койке, как бревно, и думал о своем, пока врач суетился над ним. Он не мог дождаться возвращения Джаскена из оперы, куда тот отправился, чтобы проверить, все ли следы происшествия вычищены и согласуются ли между собой показания присутствовавших.

Девку не следовало убивать, это было дурацким, импульсивным, ненужным решением. В тех редких случаях, когда подобные действия необходимы, их всегда надлежит совершать руками подчиненных. Для этого он содержал ораву телохранителей, а также Джаскена и его бригаду особого назначения. Самому же следует оставаться на расстоянии, чтобы в случае чего все отрицать и предъявить следствию неоспоримое алиби. Но он в тот момент впал в раж, ослепленный близостью беглянки, осознанием того, что девку наконец удалось загнать в ловушку. Ее должны были изловить уже через несколько минут. Как же он мог удержаться от участия в завершающем акте этой облавы — нет, охотничьего спектакля?

Но все равно, все равно он не должен был убивать ее. В конце концов, в нее были вложены такие средства, такие усилия, она сама по себе представляла практически неоценимое сокровище, а теперь оказалось, что все это было зря, и он чувствовал крайнюю досаду от потери. Люди неминуемо обратят внимание, что девушка не показывается с ним в свете. Более-менее убедительная причина, на скорую руку состряпанная пиарщиками после того, как обнаружился ее побег по дороге в дом моды, сводилась к редкой болезни, от которой-де страдают только Инталии.

Он не мог просто объявить о ее смерти во всеуслышание. Это вызвало бы лавину проблем — с Гильдией Хирургов, страховыми компаниями и, может быть, даже адвокатами клиники, где ее татуировали при рождении. Немыслимо было и отговориться частично правдивой, но еще более вредной для его репутации историей о побеге. Он подумывал объявить, будто девушку похитили, или представить все так, словно она решила принять постриг, но оба варианта были плохо проработаны и влекли за собой дополнительные осложнения.

По крайней мере, ему удалось вернуть ножи. Сейчас они все еще были заткнуты за пояс его клетчатых брюк. Он погладил рукоятки. Придурок Джаскен предлагал избавиться от них, подумать только. Нет нужды избавляться от столь ценных орудий убийства, если можно вместо этого бесследно уничтожить тело. Эта сучка посмела украсть их! В конце концов она оказалась просто неблагодарной маленькой воровкой! И она его покусала, дрянь эдакая! Она даже попыталась перегрызть ему горло и убить его. Как у нее вообще духу хватило такое задумать и провернуть? Немыслимо! Как она вообще посмела на него напасть!

Теперь он был даже рад, что убил ее. И это впервые, как ему вдруг стало ясно: он впервые убил сам, своими руками. Это оставалось одним из очень немногих поступков, которые ему прежде не доводилось совершать. И когда все раны затянутся, когда вырастет новый нос и все придет в норму, это прекрасное ощущение останется ему как награда.

Он вспомнил еще, что, пока он в первый раз не овладел ею против ее воли (лет десять назад), он никогда никого не насиловал. У него попросту не возникало такой потребности. Таким образом, девка подарила ему два новых ощущения. Если бы ему сейчас вздумалось повеликодушничать, он бы неохотно признал, что их можно рассматривать как определенную плату за боль и неуверенность, которые он из-за нее испытывал. Ему понравилось пронзить живое тело ножом и следить, как жертва умирает. Это было восхитительно. Каким бы сильным он ни считал себя, это незнакомое ощущение основательно встряхнуло его. Он все еще смотрел сучке в глаза, когда она умерла.

Вошел Джаскен, на ходу снимая окулинзы и командуя двоим из Зей охранять дверь больничной палаты.

— Тебе тоже нужно придумать какую-нибудь травму, Джаскен, — без предисловий обратился к нему Вепперс, глядя на своего начальника СБ так, словно тот и вправду был причиной всех бед. Отчасти это было правдой, как он сейчас сообразил. Ведь именно на Джаскена возлагались обязанности держать строптивую девчонку под контролем и следить, чтоб та никуда не рыпалась. — Можно навешать всем лапшу на уши, будто ты ранил меня в тренировочном поединке, но нельзя все обставить так, словно тебе это ничего не стоило. Выколоть тебе глаз, что ли?

Лицо Джаскена, и без того не слишком румяное, побледнело.

— Но, господин...

— Или сломать руку. Что-то серьезное.

Доктор Сульбазги кивнул.

— Думаю, сломанной руки будет достаточно.

Он окинул взглядом предплечья Джаскена, как бы ожидая команды хозяина.

— Но, господин, пожалуйста... — взмолился Джаскен, покосившись на доктора.

— Ты можешь устроить чистый перелом, так ведь, мой дорогой Сульбазги? — спросил Вепперс. — Чтобы он быстро поправился?

— Легко, — ответил Сульбазги и доброжелательно улыбнулся Джаскену.

— Господин, — сказал Джаскен, с видимым трудом овладев собой, — если остальные охранники будут выведены из строя, а я останусь единственной преградой между вами и врагом, то с таким переломом возможности оказать им действенное сопротивление у меня не будет.

— Я уже подумал об этом, — сообщил ему Вепперс, — но нам все-таки нужно что-то придумать.

Он задумался, морща лоб.

— А как насчет шрама? Полученного в том же учебном поединке или на дуэли. На щеке, чтобы всем было видно.

— Такой шрам должен быть очень большим и очень глубоким, — заметил Сульбазги. — Велика вероятность того, что он останется на всю жизнь.

Джаскен снова покосился на доктора.

— Ведь нам нужно, чтобы травмы были одинаково тяжелыми, — сказал доктор возмущенно, передернув плечами.

Джаскен похлопал себя по левой руке.

— А может, мне просто поносить фальшивую лангетку несколько недель? — предложил он. — История про сломанную руку получит визуальное подтверждение, а моя боеспособность не пострадает.

Он язвительно улыбнулся доктору.

— Можно даже спрятать внутри шины какое-нибудь оружие и при необходимости обороняться с его помощью.

Вепперсу понравилось предложение Джаскена.

— Пусть будет так, — кивнул он. — За работу.

Плавая в бассейне на верхнем уровне Колеса Гало VII, Вепперс осторожно ощупывал фальшивый кончик носа, от которого исходило странное тепло, и улыбался своим мыслям. Возмущение Джаскена было понятно и простительно, а Вепперс получил искреннее удовольствие, так редко приходившее к нему в этот злополучный вечер, следя за выражением лица начальника СБ в минуту, когда тот и впрямь подумал, будто ему собираются выколоть глаз или сломать руку.

Он снова посмотрел вдаль, на горы. Он всегда совершал утренний заплыв в этой гондоле, которую приказал поместить на самый верх Колеса.

Он обернулся и посмотрел туда, где спала на лежаке одна из девушек его Гарем-труппы. На ней был только тоненький халатик.

Вепперс не без гордости признавался, что в его распоряжении находится лучшая Гарем-труппа из десяти девушек во всем Установлении. Но даже среди этих живых сокровищ Плёр он выделял особо. Плёр была Импрессионисткой, то есть обладала способностью имитировать облик и личность почти любой женщины, достаточно часто появлявшейся на публике и доступной внимательному изучению. Разумеется, у него и так было предостаточно связей с киношными суперзвездами, певичками, танцовщицами, телеведущими, спортсменками и даже отдельными похотливыми политиками женского пола, но на это уходила прорва драгоценного времени, потому что такие женщины, даже если не были ничем особенным заняты, предпочитали, чтобы их добивались, ухаживали за ними, услаждали слух комплиментами их непревзойденным красоте и талантам. Коротко говоря, строили целок и не делали исключения даже для самого богатого и могущественного человека во всем Сичультианском Установлении. Не так с Импрессионисткой: ты ей просто приказываешь превратиться в кого хочешь — или пройти курс пластической хирургии, если преобразование силами самого организма занимало слишком много времени. И вот уже совершенная копия женщины-мечты всецело твоя. Нельзя сказать, что Вепперс увивался за всеми вышеперечисленными знаменитостями ради их интеллекта, так что единственной трудностью, с которой ему приходилось иногда сталкиваться, была необходимость компенсировать обнаружившиеся у оригинала мелкие телесные недостатки.

Вепперс поплавал еще немного и подозвал Джаскена, указывая на спящую красотку, которой, что было не совсем обычно, приказал принять личину ученой. Плёр не так давно научилась имитировать особенно симпатичную докторшу евгенических наук, родом из Ломбе, с которой Вепперс впервые пересекся на прошлогоднем балу в Убруатере. Евгенистка оказалась на диво неуступчивой и верной своему супругу, оставшись непреклонной даже после того, как Вепперс осыпал ее подарками и комплиментами, от которых голова кругом пошла бы почти у любого (не исключая мужей, разумеется; впрочем, мужья редко снисходили до такой ерунды). Джаскен бесшумно прошел мимо спящей Плёр, дождался, пока Вепперс подплывет к бортику, и осторожно ступил в воду. Вепперс жестами показал ему, чего хочет.

Джаскен без тени удивления кивнул, вернулся к тому месту, где лежала Импрессионистка, взял лежак за ножки, поднатужившись, дернул на себя и поднял на уровень головы. Фальшивая лангетка на левой руке ему при этом особо не помешала. Девушка скатилась с лежанки и, еще толком не придя в себя, плюхнулась в бассейн, испустив короткий испуганный вопль и подняв фонтан брызг. Вепперс, заливаясь хохотом, парировал удары, которыми она его в шутку осыпала, и уже взялся за пуговицы ее халатика.

Тут Джаскен внезапно нахмурился, приложил палец к мочке уха, опустился на колени у бортика и энергично замахал хозяину.

— Ну чего тебе? — разъяренно зашикал распалившийся Вепперс. Плёр, продолжавшая отмахиваться, случайным движением слегка оцарапала ему щеку и брызнула водой в глаза. — Не трогай мой нос, сучка паршивая!

— Это Сульбазги, — сообщил Джаскен. — Он говорит, что вы ему срочно нужны.

Вепперс был куда крупнее и сильнее Плёр. Он сгреб ее в охапку, как дитя, и прижал к себе. Девушка брыкалась и вопила, осыпая проклятьями хозяина с Джаскеном, и при этом не переставала кашлять и выплевывать попавшую внутрь воду.

— Что случилось? — спросил Вепперс. — Что-нибудь в Убруатере?

— Нет. Он во флайере. Прибудет через четыре минуты. Он не хочет со мной говорить, но настаивает, что вопрос, с которым он прилетит, чрезвычайно важен. Приказать Буссе, чтобы выдвигала посадочную площадку?

Вепперс испустил горестный вздох.

— Да. — Он напоследок потискал Плёр. Импрессионистка почти откашлялась и перестала плеваться. — Пойдем встретим их.

Джаскен кивнул и скрылся.

Вепперс слегка подтолкнул обнаженную девушку к бортику.

— Как для такой молоденькой девушки, — сказал он, куснув ее шею (достаточно сильно, чтобы она ойкнула), — у тебя на редкость дурные манеры, ты это знаешь?

— Конечно! — согласилась Плёр. Она знала, как надо разговаривать с Вепперсом. — Мне надо преподать урок хороших манер, так?

— Да, разумеется. Запиши себе в дневник.

Он отвел плававший на поверхности воды халатик в сторону. Плёр брассом устремилась к бортику, энергично гребя обеими руками.

— Я ненадолго! — крикнул он, увидев вернувшегося Джаскена.

Еще не отдышавшись после игр, чувствуя во всем теле приятное пресыщение и слегка ёжась под купальным халатом, Вепперс сел за стол и непонимающе воззрился на то, что Сульбазги положил себе на широкую бледно-желтую ладонь. В богато обставленной гостиной не было никого, кроме самого Вепперса, Астиля, который у него служил дворецким, Джаскена и доктора Сульбазги. Если Вепперс был в купальном халате, то Сульбазги даже не переоделся из лабораторного, что для него было крайне необычно. Над диваном с парчовыми валиками и аккуратными кисточками бахромы висела мягко позвякивавшая люстра. Сверкавшие золотом оконные рамы тоже слегка подрагивали. Из окон смотрела окрашенная в пастельные тона рассвета полумгла, которую в безостановочном своем движении на краткое время разрывало Колесо.

— Благодарю, Астиль, — сказал Вепперс, принимая из рук дворецкого чашку дымящейся настойки. — Вы свободны.

— Рад служить, — поклонился Астиль и вышел.

Вепперс подождал, пока его шаги не удалятся по коридору.

Что бы это ни было, оно выглядело как маленький клубок очень тонких ниток, оттенок которых менялся от матово-серебристого до синеватого. Вепперс подумал: если распутать их, внутри окажется нечто такое маленькое, размером, пожалуй, с галечный камушек, что его можно проглотить, даже не заметив этого.

Сульбазги, выглядевший усталым и почти больным, склонился над переплетением ниток.

— Это было найдено в печи, — сказал он, запустив руку в редкие нечесаные белые волосы.

— В какой печи? — переспросил Вепперс.

Он позволил втянуть себя в это дело, будучи в полной уверенности, что, хотя остальным и будет дьявольски тяжело разобраться с неприятными последствиями и зачистить следы, сам он может вполне положиться на этих людей и, выйдя сухим из воды, оставить все позади. В конечном счете, они за это деньги получают. Но, переступив порог этой комнаты, он подумал, что, возможно, настоящие проблемы еще только начинаются.

— Какова была температура печи? — спросил Джаскен. — Ничего ведь не должно было остаться. Никаких следов.

Сульбазги прикрыл ладонями лицо, чтобы не смотреть на Вепперса, и пробормотал:

— Мемориальный госпиталь Вепперса. Наша маленькая подружка. Прошлой ночью.

Господи Всемогущий, опять эта девка, понял Вепперс, и ему свело кишки. Что еще? Неужели капризная сучка вознамерилась досаждать ему даже из могилы?

— Хорошо, — медленно начал он, — пожалуй, мы все согласны, что это был очень, очень досадный несчастный случай. Но что это такое? — Он потыкал пальцем в синевато-серебристый клубок на ладони Сульбазги. — Какое отношение имеет эта штука к...

— Это, — сказал Сульбазги, — все, что осталось от ее трупа.

— Ничего не должно было остаться, — запротестовал Джаскен. — Может, печь не подогрели до...

— Блядская печь была раскалена до гребаной нужной температуры! — провизжал Сульбазги.

Джаскен яростно сдернул окулинзы с глаз, в которых полыхал гнев. Он, казалось, был готов кинуться в драку.

— Господа, тише, пожалуйста, — тихо произнес Вепперс, не дав Джаскену что-то ответить. Он посмотрел на доктора. — Сульбазги, пожалуйста, поясни для технически неграмотных: что это за штука?

— Это нейросеть, — сказал доктор пустым голосом.

— Нейросеть, — повторил Вепперс.

Он слышал о таких вещах. Этими устройствами пользовались высокоразвитые инопланетники, начинавшие, подобно сичультианам, с бренной телесной формы, всецело завязанной на биохимии, и не желавшие выгружать себя в Нирвану, Великую Пустоту или что-нибудь в этом роде. Когда им надо было вступить в прямое взаимодействие с машинным разумом или записать свои мысли, они надевали нейросетевую вуаль. А иногда они пользовались нейросетевыми кружевами, чтобы спасти свои задницы. Скопировать ментальное состояние и перенести душу куда-то в другое место.

Вепперс снова воззрился на Сульбазги.

— Ты утверждаешь, — медленно проговорил он, — что у этой девки в голове была нейросеть?

Но это невозможно. Сичультианцам запрещено пользоваться нейросетями. Да им, если на то пошло, даже гребаных наркосекреторных миндалин не разрешили выращивать.

— Похоже на то, — сказал Сульбазги.

— Почему этого никто не замечал? — спросил Вепперс, продолжая неотрывно глядеть на доктора. — Сульбазги, ты же ее сотни раз сканировал.

— Наше оборудование не приспособлено для поиска таких устройств, — ответил Сульбазги. Он опустил глаза, посмотрел на то, что держал в руке, и издал тонкий лающий смешок человека, доведенного до крайней степени отчаяния. — Чудо, что мы можем углядеть ее невооруженным глазом.

— Кто поместил в нее это устройство? — спросил Вепперс. — Сотрудники клиники?

— Это невозможно, — затряс головой Сульбазги.

— Кто же?

— С тех пор, как доктор сообщил мне об этой находке, я тут успел провести небольшое расследование, — вмешался Джаскен. — Нам нужна помощь, господин. Нужен кто-то, кто разбирается в такой технике.

— Сингре, — сказал Сульбазги. — Он знает. Если нет, он по крайней мере подскажет, у кого спросить.

— Сингре? — переспросил Вепперс, хмурясь. Джлюпианский торговец и почетный консул, его главный конфидент в инопланетной цивилизации, теснее прочих контактировавшей с Установлением. Джаскен бросил на хозяина кислый взгляд, и Вепперс понял, что начальник СБ согласен с мнением Сульбазги.

Оба доверенных человека Вепперса знали, что всю историю надлежит хранить в строжайшей тайне. С чего бы вдруг они предложили приплести сюда иномирцев?

— Он, она или оно... знает, — произнес Джаскен. — Оно хотя бы сможет установить, на самом ли деле эта штука — то, чем кажется.

— А чем она, блядь, кажется, а? — спросил Вепперс.

— Ну, это... может быть нейросетевое кружево, используемое в Культуре, — ответил Джаскен, набрав полную грудь воздуха. Он вдруг скорчил гримасу, и Вепперс понял, что мужчина на миг крепко стиснул зубы. — Трудно сказать, ведь это может быть и подделка. С нашей технологией...

— Какого хрена кому-то может понадобиться подделывать это? — сердито возопил Сульбазги. Вепперс жестом успокоил его.

Джаскен покосился на доктора, но продолжал:

— Как я уже сказал, мы не можем быть вполне уверены; именно поэтому нам нужно содействие Сингре, у которого есть необходимое диагностическое оборудование. Он поможет нам провести некоторые анализы, но я почти уверен, что это их устройство. Изделие Культуры.

Вепперс посмотрел на обоих мужчин.

— Изделие Культуры? — переспросил он, вытянул руку и сгреб клубок с ладони доктора. Чем пристальнее он всматривался в него, тем заметнее становились дополнительные тончайшие волоконца, отходившие от основных нитей, оплетавшие их и снова перехлестывавшие. Основные нити тоже были необыкновенно тонкими. Устройство показалось ему чрезвычайно мягким и почти невесомым.

— Очень похоже, — согласился доктор.

Вепперс взвесил клубок в одной руке, потом в другой. Клочок волос был бы тяжелее.

— Ладно, а что это значит? — спросил он. — Я хочу сказать, она ведь не считалась гражданкой Культуры и всякое такое?

— Нет, — сказал Сульбазги.

— И... она вроде как не контактировала ни с каким их оборудованием?.. — Вепперс отвел взгляд от Сульбазги и посмотрел на Джаскена. Тот стоял, приспустив ненужные окулинзы и перехватив рукой в фальшивой лангетке грудь, а локтем другой руки опираясь на нее. Пальцы снова и снова теребили собравшуюся в морщинки кожу возле губ. Он все время хмурился.

— Нет, — повторил Сульбазги. — Она могла даже не подозревать, что у нее внутри находится подобное устройство.

— Что? — переспросил Вепперс. — Но как?

— Такие кружева растут внутри, — ответил Джаскен. — Если в нее заложили семя будущей нейросети, то кружево постепенно оплело весь ее мозг и проникло в нервную ткань. Когда эти устройства достигают полного развития, каждая клетка мозга, каждый синапс оказываются оплетены такими вот ниточками.

— А почему ее башку не раздуло, как переспелый фрукт? — спросил Вепперс.

Он улыбнулся, но никто не отреагировал на его шутку. Это было очень странно и ничего хорошего не предвещало.

— Потому что устройства вроде этого весят менее полупроцента от общей массы мозга, — сказал Джаскен. Он показал на клубок, лежавший в ладони Вепперса. — И даже в таком состоянии, как видите, штука эта почти не занимает места. В живом мозгу ее омывают жидкости или заполняют участки самой мозговой ткани. Самые тонкие волоконца кружева так малы, что невооруженным глазом их невозможно разглядеть. Вероятно, они-то и сгорели в печи. Но не более того.

Вепперс посмотрел на странное устройство. Оно выглядело так жалко и неприметно...

— А зачем его туда засунули? — спросил он обоих помощников. — Что оно там делало? Полагаю, можно считать доказанным, что никакими сверхъестественными способностями оно ее не наделило.

— Эти устройства используются для снятия личностных слепков, — ответил Джаскен.

— Для хранения души, за неимением более подходящего термина, — прибавил Сульбазги.

— Это позволяет гражданам Культуры воскреснуть, если они умерли не по своей воле, — продолжал Джаскен.

— Я знаю, — терпеливо заметил Вепперс. — Я и сам заглядывался на такую технику, не думаете же вы, что я не завистлив?

Он снова попытался пошутить и снова не получил поддержки. Это уже было серьезно.

— Господин, — сказал Джаскен, — нельзя исключать, что записанная нейросетью информация — копия ее личности — была передана куда-то в другое место в миг ее смерти. Собственно, для этого такие душехранительницы и предназначены.

— Передана? — проскрипел Вепперс. — Куда же?

— Недале... — начал было Джаскен.

— Я не понимаю, как такой фокус вообще удалось провернуть, — покачал головой Сульбазги, метнув быстрый взгляд в сторону Джаскена. — Я тоже провел кое-какие разыскания. Душеперенос требует времени и полноценного клинического исследования субъекта. Не забывайте, речь идет о полном личностном слепке. О каждой мысли и каждом воспоминании. Эту информацию нельзя передать за пару ударов сердца, будто какое-нибудь сраное текстовое сообщение.

— Мы имеем дело с технологией инопланетной цивилизации Восьмого уровня, — с неожиданно прорвавшимся презрением процедил Джаскен. — Вы понятия не имеете, на что они способны. Мы в данном случае ничем не лучше не знающих колеса дикарей, которым подсунули голоэкран. Все, что мы можем сказать, глядя на него: это устройство-де не может функционировать, потому что нельзя стирать и перерисовывать наскальные рисунки с такой скоростью.

— Но должны же быть какие-то ограничения, — настаивал Сульбазги.

— Несомненно, — фыркнул Джаскен. — Но мы не можем судить, в чем они состоят.

Сульбазги набрал побольше воздуха в грудь, готовясь разразиться пламенной тирадой, но прежде чем ему это удалось, заговорил Вепперс.

— Как бы там ни было, это дурные вести.

Он отдал Сульбазги остатки кружева. Доктор сграбастал клубок, положил в карман лабораторного халата и тщательно застегнул его.

— Если, — сказал Вепперс, — эта фиговина записала ее душу, то она может помнить...

— Все, — ответил Сульбазги, — вплоть до последней секунды.

Вепперс покивал.

— Джаскен, — сменил он тему, — ты не был бы так любезен навести у Ярбезиля справки на предмет наших отношений с Культурой?

— Да, господин, — Джаскен, слегка поклонившись, на миг отвернулся, чтобы связаться с личным секретарем Вепперса, который, без сомнений, уже сидел в полной боевой готовности за рабочим столом в офисной гондоле Гало VII. Джаскен выслушал ответ секретаря на вопрос Вепперса, что-то пробормотал и повернулся к хозяину. — Ярбезиль охарактеризовал наши отношения с Культурой как туманные.

Прозвучало это желчно.

— Не знаю, насколько удачной можно считать эту шутку, если это была шутка, — добавил Джаскен, пожав плечами.

— Ну что ж, — протянул Вепперс, — у нас ведь и вправду не так много контактов с Культурой, разве нет?

Он обвел взглядом своих клевретов.

— И вправду.

Джаскен покачал головой.

Сульбазги разжал стиснутые челюсти и отвернулся.

На всю троицу накатило недолгое неприятно-тревожное ощущение, когда Гало VII, тихо и незаметно менявшее конфигурацию в течение последних нескольких минут, в точном соответствии с заданной программой перекатилось с равнины на просторный пляж, а затем меж двух огромных, выложенных галькой желобов съехало в мутные, почти недвижные воды Олигинского внутреннего моря. Оно выпустило огромные весла и, несущественно замедлившись, пустилось в долгое плавание вдоль туманных берегов.

— Бесспорно, эта проблема требует дальнейшего исследования, — заявил Вепперс. — Джаскен, задействуй все доступные нам ресурсы. Держи меня в курсе.

Джаскен кивнул.

Вепперс стоял очень прямо.

— Спасибо, доктор, — обратился он к Сульбазги. — Окажите мне услугу, оставшись на завтрак. Если ни у кого не найдется дополнительных ценных замечаний, я пойду переоденусь.

Он прошел в спальную кабинку, соединенную теперь временным мостиком с гондолой для увеселений.

Колесо слегка подпрыгивало и покачивалось, рассекая воды, и Вепперс почувствовал что-то вроде морской болезни.

Такое уже случалось с ним раньше, и он не сомневался, что это неприятное ощущение быстро пройдет.

ВОСЕМЬ

Планета снаружи была белая и синяя, светлая, исполинских размеров. Она вращалась, как и все планеты, но заметить это движение в нормальных условиях было невозможно. Ему просто казалось, что она движется — потому что двигалось место, где находился он сам. Место, где он пребывал, было отделено от планеты и двигалось. Оно располагалось над поверхностью планеты — и двигалось само по себе. Это место, где он сейчас оказался, звалось Заброшенной Космофабрикой. Он был там с определенным заданием: ему следовало дождаться появления врага, а затем вступить в бой. Такова была его функция: сражаться. Он так был сконструирован. Вернее, то, чем он был, та вещь, внутри которой он сейчас находился, была сконструирована для битвы.

То, внутри чего он пребывал, было вещью, но он не был вещью. Он был собой самим. Человеком. Или, во всяком случае, был им не так давно.

Он все еще был тем, кем был всегда, но при этом по крайней мере отчасти находился внутри этой штуки. Внутри машины, которая была разработана и построена, чтобы сражаться и, возможно, пасть в бою. Но к нему это не относилось. Он не пострадает. Он не будет разрушен. Он был тем, кем был всегда. Он был собой самим.

Ибо он одновременно находился где-то еще. В месте, куда он попадет, когда проснется: когда эта штука, где он заточен, будет разрушена.

Вот как это работает.

Ватуэйль? Капитан Ватуэйль?

Они вновь заговорили с ним.



Мы проигрываем, подумал он, припомнив последние тактические сводки. Впрочем, они вряд ли бы ему пригодились. Достаточно было несколько отстраниться от всего происходящего, перейти в режим повторной перемотки событий от самого начала войны. И он бы увидел прямо перед собой, как вся она записывается сызнова.

Они пережили несколько ранних катастрофических поражений, но затем достигли определенных успехов. После этого их вновь крепко потрепали. Они вновь объединились и, как ему тогда казалось, перехватили инициативу на всех фронтах — только чтобы обнаружить, что это не настоящие фронты. То, что они принимали за таковые, — вернее, места, где его соратники вроде бы имели численное преимущество и побеждали, — оказалось подобием картинок, намалеванных на поверхности воздушного шарика. Шарик уже лопнул, но у них не было времени даже услышать его Большой Взрыв. Они продвигались в том направлении, в каком неслись жалкие ошметки взорванного шарика. Без какой-либо надежды, без всякой пользы, как шрапнель слишком мелкого калибра.

Он сидел — или, может быть, плавал, называйте это состояние как вам угодно — в Рабочем Пространстве Первичной Стратегической Оценки (таково было его полное формальное наименование), в окружении других членов Великого Военного Совета. Совет состоял по большей части из его товарищей, друзей, коллег и уважаемых соперников. Там было также минимально необходимое число оппозиционеров и трусливых поборников оборонительной тактики. Но даже эти люди умели тактично и продуманно аргументировать свои позиции и вносили определенный вклад в достижение консенсуса. Люди или инопланетяне, кем бы они ни были — он знал всех их как облупленных. Знал так досконально, как только мог, и все же ощущал неимоверное одиночество.

Он огляделся. Для ситуации, в которой они сейчас оказались, не существовало точной аналогии в Реальности. Это выглядело так, словно все они парили вокруг некоего тела приближенно сферической формы и нескольких метров в диаметре. Снаружи поверхность сферы казалась матовой и твердой, но сквозь нее можно было просунуть голову, располагая соответствующей степенью допуска и имея достаточно высокий военный ранг. Проделав это, вы оказались бы там, где вам полагалось быть, среди бестелесных голов, там и сям выныривавших из дымки — немногие из этих голов принадлежали людям. В центре обычно парил сферический экран. Сейчас он показывал картинку какого-то участка общего поля боя; то было древнее на вид, псевдоРеалистичное пространство, кишевшее маленькими юркими ракетными кораблями, несущими на борту ядерные боеголовки. Лучеметы и электромагнитные рельсопушки ездили по поверхности каждого из нескольких миллионов астероидов, образующих кольцо вокруг солнца, обменивались залпами частиц и снопами лучей. Он видел такие боевые симуляторы и раньше. Многие люди, воевавшие там, несли частичку его собственной личности. Иногда же очередная версия загружалась и в машины.

Его коллеги, насколько можно было судить, как раз обсуждали какие-то якобы стратегические детали этой частной симуляции, давно уже переставшей его интересовать. Он предоставил им работу над ней и вернулся к собственным раздумьям и внутренним визуализациям. Мы близки к поражению, подумалось ему вновь. Это Война в Небесах, и мы проигрываем ее.

Действительно, то была Война в Небесах. Война за Послежизнь, если быть вполне точным. Но с тем же успехом ее можно было назвать Войной за Преисподнюю.



Ватуэйль? Капитан Ватуэйль?

Это было его имя, но он не мог ответить. Не должен был. Ему так не приказывали. А когда тебе приказывают, это значит только одно — что ты должен поступать так, как тебе сказали.

Ты меня слышишь?

Да, он слышал. Но по-прежнему не мог ответить.

Ватуэйль! Докладывайте обстановку! Это прямой приказ!

Это его удивило. Если это и в самом деле приказ... надо подчиниться. Но ведь ему приказывали не выполнять ничьих приказаний, пока не явится Супервайзер, тот, кто располагает верными кодами. Следовательно, то, что он только что услышал, на самом деле вообще не было приказом как таковым. Он был смущен.

Ему хотелось только одного — не слышать больше того, что ему говорили. Он мог этого добиться, просто отключив все коммуникационные линии. Но он должен был их прослушивать, потому что ему надо было отслеживать перемещения всех прочих. И снова он оказался в затруднении.

Он заставил ту штуку, в которой находился, проверить оружие, измерить боезапас и степень разрядки батарей, считать показания энергоячеек, затем отфильтровать помехи и еще раз проделать общую диагностику. Это его успокаивало. Занимаясь всем этим, он чувствовал, как ему становится лучше. Занимаясь всем этим, он почувствовал, как ему стало совсем хорошо.

Он тебя не слышит. Это сказал другой голос.

Техники утверждают, что он способен нас слышать. И тебя в том числе. Так что выбирай выражения.

Мы можем перейти на выделенный канал? (Еще один голос.)

Нет. Мы вынуждены считаться с возможностью, что он тоже получил к ним доступ. Так что выбирай выражения, если только не хочешь получить по башке или вовсе сыграть в ящик.

Ш-ш. (Другой голос.)

Он не знал, что может означать кодовое слово «Ш-ш».

Ватуэйль? Слушай меня. Говорит майор К’Найва. Ты знаешь меня. Ватуэйль, ну же, вспоминай. Ты должен меня помнить.

Но он не помнил никакого майора К’Найвы. Он вообще мало что помнил. Конечно, он должен был что-то знать обо всем этом, но не знал. Он чувствовал крайнее опустошение. Как если бы полез за новой обоймой, полагая, что та полна патронов, — в конце концов, он же сам ее проверял при развертывании! — но она вдруг оказалась пустой.

Ватуэйль, сынок, послушай меня. У тебя проблемы. Ты не до конца загрузился. Ты в системе, но не до конца. Часть тебя отсутствует. Ты это понимаешь? Сынок! Поговори со мной. Давай же.

Какая-то часть его личности хотела поговорить с голосом майора К’Найвы. Но он не позволил ей этого сделать. Майор К’Найва не мог быть Супервайзером. Сигнал, передававший его слова, не содержал кодов, которые бы удостоверяли связь с Супервайзером.

Сынок, дай знак, что ты меня слышишь. Сделай что-нибудь...

Он не знал, какие именно коды могут удостоверить присутствие Супервайзера. Это могло показаться странным.

Однако он был уверен, что узнает его, когда услышит.

Ватуэйль, мы знаем, что тебя перенесли сюда, но процедура не сработала так, как надо. Поэтому ты и сражаешься сам за себя, а не на нашей стороне. Ты должен прекратить это и перейти к нам. Ты понял?

Он не понял. Он на самом деле не понял. В том смысле, что он мог понять значение каждого услышанного слова, проанализировать сочетания, в которых они выступали, но все это не имело никакого смысла. Он игнорировал их, поскольку люди, произносившие их, не обладали полномочиями Супервайзеров и не могли предоставить ему нужные коды.

Поэтому он на всякий случай проверил свое оружие еще раз.

Затем он отвернулся от экрана и перестал обращать на него внимание. Вместо этого, удостоверившись, что текущая степень воплощения обеспечивает долговременное присутствие духа, он стал наблюдать за всем театром военных действий. Война развернулась внутри его сознания, запустилась в режиме быстрой перемотки, эпизод за эпизодом, и тогда он сосредоточил внимание на различных аспектах общей ситуации, отслеживая, как они меняются от итерации к итерации. Конечно, все это было немного похоже на симы. С тем исключением, что в каждой точке бифуркации, после которой все становилось только хуже, симы неизменно давали иной, более оптимистичный прогноз на дальнейшее развитие событий. Войны, симуляцией которых занимались в реальном мире, протекали сходным образом, но, поскольку они разыгрывались не где-нибудь, а в суматошной и хаотичной физической Реальности, то ирония, присущая этой войне, им не была свойственна, ведь доподлинная война, конфликт, моделированием которого они тут занимались, могла стать сколь угодно долгой, сложной, непредсказуемой и запутанной, как и все в Реальности. Но все равно это была бы симуляция. Такая же, как и все. Как те, что они использовали, планируя войну.

Просто она была куда больших размеров. Гораздо больших, чем все, что они когда-либо принимали во внимание. И так реальна, как только могла быть.

Это и была война, в которой они терпели поражение. Это означало, что, если все было всерьез, если они и впрямь собрались совершить то, что и сейчас пытаются выполнить, то пора подумать о том, как бы победить не силой, а хитростью. Смошенничать. А если эта выходка не возымеет успеха, останется — вопреки всем условиям, обычаям, конвенциям и законам, вопреки молчаливым договоренностям и соглашениям — последнее убежище.

Реальность.

Самое грандиозное мошенничество... Как, черт побери, мы только ввязались во все это? — спросил он себя, заранее зная ответ. Как и все. Все всё знали — и всегда знали ответы на все вопросы. Правда, враг знал их лучше.

Никто не знал, впрочем, при каких обстоятельствах впервые стало возможным переписывание личности эволюционировавшего естественным образом разумного существа на внешний носитель. Разные виды приписывали эту заслугу своим предкам, но лишь немногие могли предоставить хоть сколько-нибудь правдоподобные доказательства, и ни один — исчерпывающие. Технология эта просто существовала повсеместно, в течение миллиардов лет, и ее то и дело радостно переоткрывали где-нибудь в вечно крутящемся вихре энергии, материи, информации и разумной жизни, который назывался Галактикой.

И, конечно, столь же постоянно утрачивали.

Ее забывали, когда цивилизации-инженю оказывались в неподходящем месте в неподходящее время — скажем, принимали на себя удар гамма-всплеска или переживали визит недружелюбно настроенных соседей. Другие же неудачники случайно — или, напротив, в соответствии со своими извращенными замыслами — уничтожали себя, а то и родной дом, огнем, ядом или каким-то иным удобным способом. Но как бы там ни было, суть вещей оставалась неизменна. Додумались ли вы до этого сами либо же позаимствовали идею у кого-то еще — как только копирование разума становилось возможным, все вы почти сразу начинали более или менее настойчивые, в зависимости от культурного контекста и мотивации, попытки воплотить собственную религию в Реальность.



Ватуэйль, мы и так уже выбились из графика, сынок. Нам надо двигаться. Ты должен сдаться, ты понял? Ты должен отключить от сети свои... так, дай-ка я посмотрю... модули селекции целей, активного сопротивления и развертывания орудий. Справишься? Как думаешь? Мы не хотели бы атаковать... мы не хотели бы внедряться туда силой и воевать с тобой, точно со своим врагом.

Сэр. (Еще какой-то другой голос. Проще будет присвоить им номера.)

Он ведь не может быть мертв? (Другой голос № 2.)

Да нет, конечно. Может, Сягао попробует его достать. (Другой голос № 3.)

Из этого самострельного карабина, что ли? Да ему пукнуть достаточно, и он ему руку и обе ноги сожжет в головешки. Вы бы хоть на спецификации этой херни поглядели... (Другой голос № 1.)

Он не мертв. Он не может быть мертв. Он там, и он слышит все наши переговоры.

Сэр. (Другой голос № 4.)

Ну что еще?

Сэр, Сягао мертв. (Другой голос № 4.)

Дерьмо собачье! Ладно. Ватуэйль, слушай меня: у нас уже один убитый. Ты понял? Это ты его убил, Ватуэйль. Ты снял наш ВТ и уже прикончил одного из нас. ВТ, по всей видимости, означало Военный Транспорт. Никто тебя за это не накажет. Мы понимаем, что это не твоя ошибка. Но тебе надо сложить оружие сейчас, пока ты не натворил чего похуже. Нам бы не хотелось лезть туда и обезоруживать тебя самим.

Да вы че, блядь, сдурели, недоумки? Нас семеро в автономных скафандрах против гребаного роботанка! У нас нет ни единого ша... (Другой голос № 1.)

Ты не был бы так любезен заткнуться? Тебе слова не давали. Еще пикнешь, и я тебя пошлю в атаку. Впрочем, так уж и быть, считай, что я тебя уже туда назначил. Эта штука тебя слышит, ты, гребаный мудила, и ты ей выдаешь все данные о нашем состоянии. Так что, если мы примемся атаковать, я обязательно пошлю тебя вперед, умник херов.

Вот бля. (Другой голос № 1. Он решил называть его Умником.)

Заткнись. Ватуэйль?

Семеро. Их было семеро. Это полезная информация.



Почти у каждого развитого вида живых существ имелась своя версия мифа о сотворении, погребенная где-то под спудом прошедших эпох, и уже к тому времени, когда они только-только выходили в космос, она считалась не более чем ветхой пустышкой (хотя, стоило бы заметить, кто-то всегда был этим недоволен). Ведь сказочки о том, как грозовое облако вступило в брак с солнцем, как старые одинокие садисты изобрели новые игрушки, чтобы чем-то себя занять, как из икры большой рыбы родились звезды, планеты, луны и даже вы сами, единственные и неповторимые Люди, — или любые другие идиотские истории, пришедшие на (воспаленный) ум безымянному энтузиасту, который некогда задался такими вопросами в первый раз, — хороши до поры до времени. Они, конечно, служат надежным признаком того, что вы всерьез озадачились поиском объяснений, как все вокруг устроено, и сделали первый шаг на пути к системе верований, которая действительно работает и даже творит чудеса: науку, здравый смысл и технологию.

Большинство видов, кроме того, способны разработать эдакий метафизический фреймворк, что-то вроде грубого раннего наброска схемы, по которой работает все вокруг на фундаментальном уровне, — и много позже его будут называть философией, порядком жизни или Истинной Религией, особенно если удастся вовремя ввернуть указание на метафорический характер такой системы концепций. А мнила ли она себя в действительности средоточием истин, особого значения иметь не будет. Чем круче лестница развития, по которой разумные существа карабкаются или даже едут на (допустим) одном колесе, взбираясь из первобытной слизи на рассвете бытия к тому, что и впрямь достойно их имени — к вечному полдню, где летают звездолеты и бьют ключами неисчерпаемые источники энергии, где побеждаются узы гравитации и все болезни, даже сама старость, где люди и искусственные интеллекты трудятся бок о бок... тем вероятнее, что где-то в довольно важной точке их истории у них сформируется идея бессмертия души и что они пронесут ее с собой до тех пор, пока окончательно не выберутся из говна и перейдут к той фазе, когда цивилизация уже существует для собственного удовольствия.

Большинство существ, способных к построению такой концепции, крайне высокого о себе мнения, а многие индивиды-представители этих жизненных форм склонны полагать вопросом чрезвычайной важности свое собственное выживание. Сталкиваясь с неминуемыми тяготами и неудобствами обычной, кажущейся им примитивной, жизни, они — если только не уродились черными ипохондриками, достойными восхищения стоиками либо просто тупыми чурбанами, — с готовностью приходят к точке зрения, что вся эта грустная, глупая, короткая и ужасающая жизнь не может исчерпывать все возможности для их существования и что, несомненно, после смерти всех и каждого — что требует выработки определенных требований к кандидатам — ожидает жизнь лучшая и более счастливая.

И нет ничего удивительного в том, что идея души — в большинстве случаев, хотя и не всегда, бессмертной по природе, — довольно часто присутствует в культурно-доктринальном багаже людей, дебютирующих на галактической арене. Даже если ваша цивилизация по каким-то причинам не выработала такой концепции, она возникает будто бы сама собой, стоит вам получить средства точной записи динамического состояния чьего-нибудь разума и выгрузки его либо в мозг другого тела, либо же в искусственный субстрат, в последнем случае — с необходимым масштабированием, но без потери качества.



Ватуэйль? Капитан Ватуэйль? Я приказываю вам ответить! Ватуэйль, немедленно доложите о себе!

Он слушал, но не обращал внимания. Всякий раз, как слова, сказанные голосом, что называл себя майором К’Найвой, вызывали в нем разочарование или боль, он ограничивался очередной проверкой оружия и всех остальных систем.

Ну ладно. Мы и так потеряли время. И всякое сочувствие, думаю, тоже.

Ему становилось лучше, когда он смотрел на проход, ведущий к этому месту. Проход был большой, с закругленными сводами. Место, где он был, — где пребывала сейчас та штука, которой он был, — имело размеры 123.3 × 61.6 × 20.5 метров и соединялось с вакуумом через большой проход с закругленными сводами, переходившими в невысокие стены. В этом месте без видимого порядка громоздилось какое-то оборудование. Его точных функций он выяснить не смог, но быстро сообразил, что угрозы оно не представляет. Напротив, он мог бы использовать его для защиты, если бы пожелал.

Пойдем туда и выкурим его.

Вот блядь. (Другой голос № 5.)

Чудненько. Самый подходящий денек для такого. (Другой голос № 6.)

Самый подходящий, чтобы сдохнуть. (Умник.)

Сэр, а нельзя ли подождать, пока... (Другой голос № 2.)

Мы не собираемся подыхать там. Но у нас нет времени ждать, пока появится еще какая-нибудь тварь. Вы все, держите себя в руках. Мы сами с этим справимся. Помните тренировки? Вот за этим они и были вам нужны.

Тренировки никогда не были такими насыщенными, сэр. (Умник.)

Я не уверен, что это та самая точка. Я в месте, обозначенном на карте как НСМЕ. Я, честно, понятия не имею, что это значит. (Другой голос № 4.)

Блядь, блядь, блядь, блядь! (Другой голос № 5.)

Мэнин? Заткнись, сынок, будь добр. Все вы, закрыли рты.

Сэр... (Итак, другой голос № 5 — это Мэнин.)

Галтон, эта ваша штука в состоянии вырубить ублюдка?

Разумеется, сэр. Я уж думал, вы не спросите, сэр. (Другой голос № 6. Это Галтон.)

Неопознанные Враги, чьи переговоры он сейчас слышал, пока что находились за пределами Заброшенной Космофабрики. Первый из них, правда, уже пытался преодолеть большой проход с закругленным сводом и попасть в место, где сейчас находился он сам. Наверное, его и звали Сягао, потому что сейчас этот человек был мертв.

Ладно. Действуем по плану. Вы все, произвести обратное развертывание в моем направлении, выйти из его ПЗ. Тогда мы сможем переговариваться по лазеру, чтобы этот кусок говна не подслушивал нас.

ПЗ означало Поле Зрения.

Силуэт Сягао возник на фоне кусочка огромной бело-синей планеты, с трудом различимого через большой проход с искривленными сводами. Ватуэйль поймал силуэт на мушку менее чем через миллисекунду, получив импульс от системы контроля аномальных перемещений в поле зрения. Однако он не стал стрелять сразу. Он дождался, пока медленно двигавшаяся фигура наведет оружие на него самого. После этого он послал фигуре идентификационный позывной и одновременно высветил ее лазерным импульсом. Фигура принялась стрелять в него из малокалиберного кинетического оружия.

Он подсчитал, что в Неопознанный Объект Высокой Плотности, за которым он соорудил себе укрытие, попало девять пуль. Еще две угодили в его Верхнюю Кабину, не причинив особого вреда. Четыре или пять пролетели под Объектом, срикошетировав о его ноги.

Он нанес ответный удар. Шесть выстрелов из Правой Верхней Лазерной Винтовки.

Он отметил, что все выстрелы достигли цели. Было успешно обезврежено оружие, в которое он и метил. Еще два выстрела поразили нижнюю часть тела фигуры. Фигура завалилась куда-то назад и пропала из виду, хотя один из ее фрагментов, который он идентифицировал как человеческую ногу в силовой броне, отлетела в другом направлении, вращаясь вокруг своей оси. Из нее текли струйки жидкости. Импульс был так силен, что нога кувыркалась, отдаляясь в сторону большой бело-синей планеты, видимой сквозь проход с закругленным сводом, и даже сделала что-то вроде сальто.

Сягао хоть успел выполнить СФЦ, прежде чем этот подонок его снял? (Другой голос № 3. СФЦ означало Селекцию Фиксированных Целей.)

Ага. Перешли, когда найдешь общее ПЗ. (Другой голос № 2.)

Он чувствовал себя хорошо. Он всегда чувствовал себя хорошо, когда стрелял, выцеливал, устранял Угрозу. Да и в том, как кувыркалась эта оторванная нога — то, как она уплывала прочь, как постепенно искривлялась ее траектория, прежде чем она окончательно скрылась из виду, — тоже было что-то хорошее.

Эй, а эта штука пинговала Сягао перед атакой, кто-то знает? (Умник.)

Вот, держи-ка. Глянь. (Другой голос № 2.)

Заткнитесь и возвращайтесь туда, где были. Если я вас слышу, то и эта тварь — тоже.

Сэр. (Другой голос № 2.)

Да нет, все в порядке. Мы можем пинговать. (Умник.)

А, и еще она его отИСЧсила. (Другой голос № 2.)

Правда? Вот прикол. (Умник.)

Он пересмотрел сводку данных о стычке с Сягао и внес две немедленных Поправки в Условиях Тактического Развертывания, Требующих Немедленной Коррекции Поведенческих Шаблонов. А именно, он отключил автоматический обмен позывными системы ИСЧ и ограничитель начальной интенсивности лазерного импульса.



Когда раса или цивилизация начинает обмениваться идеями с галактическими соседями, копирование разума и его вставка в новое место становятся повседневным занятием. Как следствие, индивид может последовательно, а то и в конкурирующем режиме контролировать много разных тел, хотя, стоит только технике оставить позади этап прототипов, как одно из них постепенно обретает статус излюбленного, хотя бы потому, что лучше сидит. Некоторые цивилизации пытались использовать эту технологию только для резервного копирования личности, и представители их переселялись в заблаговременно выращенные тела только тогда, когда уже пахло жареным. Такие культуры рано или поздно сталкивались с проблемами — как краткосрочными, когда размножение еще шло своим чередом, так и более деликатными долгосрочными, когда рост популяции приходилось ограничивать до такой степени, что общество впадало почти в стагнацию.

Всегда существовал, впрочем, иллюзорный хрупкий идеал — идеал непрерывного, ничем не ограниченного роста. О нем каждый разумный вид задумывается, насколько можно судить, лишь в том случае, если наделен достаточной изобретательностью. Правда, любая попытка внедрить такой режим очень быстро сталкивалась с ужасающей действительностью: окружающие области Галактики и, вероятно, вся остальная Вселенная уже обитаемы, используются, размечены, распланированы, охраняются обычаями или каким-то общим соглашением. Давний рецепт разрешения проблемы включал раздражающе жесткие правила, которыми старшие цивилизации и основные игроки галактической арены поверяли требования и реальные нужды новых видов (довольно часто это приводило к ответной политике в стиле Мы не рабы, рабы не мы, но в каждом случае она оказывалась на редкость недальновидной). Сулившая вроде бы чудесные перспективы идея заполнить всю Вселенную своими копиями была отнюдь не новой — равнодушные люди и тщеславные механизмы занимались этим от начала времен. Но она всегда и при любых условиях быстро изживала себя.

Вполне обычная, принимая во внимание, какой ошеломляющий объем коллективного опыта может быть загружен в Виртуальную Реальность вообще и Послежизнь в частности, альтернатива была такова: люди приходили к более умеренным и согласованным с соседями планам размножения в Реальности и более смелым программам хотя и экстенсивного, но все же в конечном счете, ограниченного роста в Виртуальности.

Те, кто только-только развил ставшую краеугольным камнем всех этих планов технологию записи душ, часто приобретали навязчивое пристрастие к жизни в виртуальных пространствах. Технология копирования разума почти всегда вела к переходу технологии Виртуальной Реальности на все более впечатляющие уровни детализации и разрешающей способности, даже если эта последняя по каким-то причинам и не была в почете прежде. Они дополняли друг друга и были немыслимы друг без друга.

Лишь немногие виды оставались в стороне от шумихи с этими технологиями душепереноса, то ли по причинам, коренившимся в их культурном наследии, то ли оттого, что они уже выработали какую-то устраивавшую их замену, то ли по специфическим религиозно-философским соображениям. Некоторые же — большинство — интересовались возможностью достижения полного бессмертия в базовой Реальности и рассматривали перенос разумов как отклонение или извращение, полагая, что тем самым признают поражение.

Разумеется, в любом обществе, где известна технология перезаписи душ, всегда остается прослойка крепких орешков, которые так настойчивы в своих верованиях, так непоколебимо убеждены, что лишь загробная жизнь стоит мирских забот, независимо от того, куда они попадут — на небеса или в ад, в которые они верили, прежде чем внедрили это бессмысленное нововведение. Стоит заметить, что, хотя мнение это и отличалось завидной живучестью, где-то в дальнем углу сознания всегда таилась мысль о том, что ты-то уж точно не получишь резервной копии, а вот кто-то еще просто вставит себе в голову хитрое маленькое устройство и будет таков.

Вследствие этого великое множество цивилизаций необъятной Галактики обзавелось собственными вариантами Послежизни. То были виртуальные реальности, функционирование которых обеспечивали как обычные вычислительные, так и другие субстраты, которые могли занять и — хотя бы в каком-то смысле — населять их дорогие мертвецы.



Теперь я вас вижу, сэр. (Мэнин.)

Ладно, пехота, специально для вас — космические бисквиты. Выйди в ПЗ.

Сэр, простите. Я хотел сказать, что... (Мэнин.)

Мгновение тишины. Ватуэйль наблюдал за большим фрагментом панорамы светлой бело-синей планеты сквозь проход с закругленным сводом. Неопознанные Враги сидели тихо. Тот участок поверхности, на который он сейчас смотрел, менялся исподволь. Он отмотал запись к моменту передислокации на текущую позицию и еще раз проследил, как именно изменилась панорама. Затем вычел из картинки фоновое движение того места, где находился он сам. Место, куда он попал, тоже двигалось в пространстве. Оно вращалось. Правда, оно вращалось так медленно и равномерно, что создаваемую им компоненту было очень легко вычесть из данных. Теперь он видел, как медленно вращается сама планета. Белые полоски и вихри, крутившиеся на синем фоне, тоже менялись, но еще медленнее. Некоторые полосы уширялись, а некоторые укорачивались, вихри вращались вокруг осей, одновременно перемещаясь по лику планеты. В каком-то смысле они были обязаны ей своим вращением. Он воспроизвел запись всех этих движений еще и еще раз. Ему стало хорошо. Ощущение это отличалось от испытанных им при проверке орудий. Но тогда ему тоже было хорошо. То же, что он испытал сейчас, напоминало ощущения, испытанные в тот миг, когда нога Сягао удалилась в сторону планеты. Тогда ему было хорошо. А в особенности хорошо ему стало, когда он понял, по какой именно криволинейной траектории движется нога. Траектория эта была прекрасна.

Прекрасна.

Он обдумал это слово и счел его самым подходящим.



Некоторые Послежизни были сущим раем для свежеиспеченных мертвецов. Там предлагались бесконечные увеселения, секс, приключения, спортивные состязания, игры, исследования, покупки, охота и вообще любые виды деятельности, наиболее приятные представителям того или иного вида. Другие Послежизни были сконструированы так, чтобы живые могли получать от мертвых все, что те могли им дать. Эти пространства обеспечивали обществам, в которых издавна (или с недавних пор) было принято советоваться с предками, все условия для практической реализации такой идеи.

Существовали Послежизни и для тех, кто предпочитал созерцание и философствование безудержному веселью, но такие пространства были редки. Некоторые пространства — и в их числе, как правило, Послежизни, заселявшиеся первыми, — были предназначены не для обычной загробной жизни, но для постепенного растворения личности покойника в общем потоке информации и этоса, загруженных в Виртуальность. Процесс этот был неспешен и обычно занимал много поколений реального времени.

Были и такие пространства, где мертвецы жили в куда более быстром темпе, чем обитатели Реальности, а в других — с той же скоростью, в остальных же — как правило — куда медленнее. Некоторые виды даже изыскивали возможность вернуть наиболее почитаемых мертвецов обратно к жизни. А многие предпочитали смерть. Вторую, последнюю, абсолютную смерть, смерть внутри Виртуальности. Ибо немногие индивиды в небольшом числе естественных жизненных форм оказались способны или проявляли желание жить вечно. Те, кто оставался в Послежизни достаточно долго, в конце концов теряли вкус к такому существованию и часто впадали если не в кататонию, так в полное безумие. И цивилизации, для которых такая игра была в новинку, часто испытывали шок, услышав от возлюбленных мертвецов отчаянные мольбы подвергнуть их настоящей, окончательной смерти, — вопли о пощаде, исходившие из дорогостоящих, сложных в сервисном обслуживании, тщательно защищенных от вторжений извне и снабженных всеми мыслимыми средствами резервного копирования Послежизней. Хитрость заключалась в том, чтобы отнестись к таким мольбам как чему-то вполне естественному и оставить мертвых в покое. Пускай сами разберутся.