— Моя рука.

Стелла подошла ближе.

— Рука? Что с ней? — Она тронула его пальцы. — Вы весь горите! — воскликнула она. — Вас лихорадит? Вы порезали руку. Течет кровь. Дайте мне фонарь.

Она осветила руку. Из длинного пореза на ладони сочилась кровь. Вашингтон увидел ее, и его начала бить дрожь, которую он не в силах был сдержать.

— Что случилось? — спросила Стелла. — Почему вы не спите?

Ему бросилось в глаза, как она изменилась. Теперь это уже была не глупенькая изнеженная девочка; джунгли, отнявшие у него разум и силу, вложили их в нее. Он был отвергнут, она стала избранной.

— Я услышал какой-то звук, — сказал он. — Вы ничего не слышали?

— Нет. Вам нужно перевязать порез, иначе он загноится.

Он покорно поплелся за ней в хижину. Это не я убью ее, подумал он. Это она убьет меня.

XVII

На следующий день они тронулись в путь позже, чем накануне. Стелла спала очень крепко, и ее разбудил только шум пробуждающейся деревни. Вашингтон уже встал и сворачивал свою сетку.

— Почему вы меня не разбудили? — спросила она.

Он посмотрел по сторонам.

— У нас масса времени.

Ее поразило его лицо — белое, напряженное. Он казался стариком. Кожа складками висела на шее и подбородке. Красные опухшие глаза говорили о том, что он совсем не спал.

Уже позабыв о том, как расчувствовался ночью, он смотрел на нее холодным, враждебным взглядом.

— Двое ребят остаются здесь, — сообщил он.

— Почему?

Он старательно отводил глаза.

— Они боятся, — сказал он, продолжая сворачивать сетку.

— Кто остается?

— С нами пойдут Хитоло и полицейский. Мы оставим здесь часть наших запасов на обратную дорогу.

Стелла подошла к выходу и позвала:

— Хитоло! Хитоло!

Носильщиков не было видно. По деревне бесшумно сновали люди, утопая ногами в стлавшемся по земле утреннем тумане. Стелла спустилась по лестнице.

— Хитоло!

Вашингтон вышел следом за ней.

— В чем дело? Чего вы хотите? — спросил он напряженным голосом. — Вам не удастся убедить их. Бесполезно. Они напуганы. Они что-то видели прошлой ночью.

— И что же?

— Неважно, — сказал он. — Они уже были настроены на встречу с чем-то страшным, и вот они чего-то испугались. Нельзя научить думать медведя. Может, это была птица или летучая мышь.

Из-за угла хижины появился Хитоло. Он остановился и посмотрел на них. Стелле показалось, что в глазах его поселилась тревога. Они беспокойно бегали и, казалось, готовы были вылезти из орбит, выпасть, будто глаза сломанной куклы.

— Почему они не хотят идти?

— Они пойдут, миссис Уорвик, — ответил он.

— Хочешь сказать, что они передумали?

— Да, миссис Уорвик. Они пойдут. Я скажу им, и они пойдут. — На его лице промелькнула самодовольная улыбка, но глаза оставались такими же настороженными.

Стелла взглянула на Вашингтона. Он стоял, прислонившись к косяку, и трудно было сказать, что он чувствует, облегчение или ярость.

— Хорошо, Хитоло, займись завтраком.

Он покачал головой.

— Они не хотят задерживаться здесь, синабада. Поедим по дороге. Но не здесь. — Стелла снова посмотрела на Вашингтона, ожидая разъяснений.

— Они боятся, — сказал он. — Они говорят, здесь ночью был колдун. Он может вернуться и забрать их вещи. Нужно идти, а через час устроим привал и позавтракаем.

Спустя четверть часа они вышли из деревни. Носильщики все еще казались испуганными. Они держались вместе, едва не наступая друг другу на пятки — по узкой тропе можно было идти только гуськом. Они перешептывались между собой и не переставали настороженно озираться по сторонам. Вашингтон шел вместе с остальными, а не впереди, как накануне. Он шагал за Стеллой и всякий раз, когда тропа расширялась, пристраивался рядом. Вчера он молчал, сегодня болтал без умолку.

В семь они устроили привал. Носильщики сидели поодаль и жадно ели, по-собачьи впиваясь зубами в пищу и не спуская глаз с деревьев. Завершив трапезу, они вырыли у дороги ямку и закопали объедки, плотно утоптав землю. Они спрятали в кустах консервную банку и забросали ветками, чтобы ее не было видно с дороги. Вашингтон закончил завтрак и сидел, наблюдая за ними.

— Зачем они это делают? — спросила Стелла.

— Опасно оставлять объедки. Если колдун найдет остатки вашей еды, он может использовать их в ворожбе против вас, так же как и любой предмет, который вы носили на теле.

Он говорил тихо, но голос его выдавал возбуждение. Стелла вспомнила, что так же звучал его голос во время их первой встречи, когда он говорил о вада из Эолы. Он верит во все это, подумала она, с любопытством разглядывая его, и он принимает это. Он чего-то боится, но жаждет встречи с опасностью.

Стало светлее, и она яснее видела черты его изможденного, осунувшегося лица. На виске у него пульсировала жилка. Его глаза не бегали по сторонам, как у туземцев. Они округлились, это были глаза загнанного зверя. Страх теперь жил в его сердце, а не в джунглях.

Она знала, что не должна испытывать жалости, но жалела его вопреки своим представлениям о справедливости. Даже самые злобные люди в минуту осуществления своего ужасного замысла вызывают жалость. Ее потрясло не само открытие — открытия теперь случались на каждом шагу, — но заключавшийся в нем парадокс.

Расставшись с иллюзией, что она любила Дэвида, она освободилась от навязанного им мировоззрения. Она думала о Марапаи, об Энтони и Треворе Найалах. Какими они были на самом деле? Ей казалось, что насчет Энтони она не ошибается, но Тревор оставался для нее загадкой. Она никогда не могла составить собственное представление о человеке, поддаваясь чужому, уже сложившемуся мнению о нем. Почему Дэвид кого-то любил, а кого-то недолюбливал? Теперь его отношение к людям казалось ей пристрастным, и она не понимала его. Она не понимала Дэвида, потому что никогда не знала его, а знала лишь его мнения. Возможно, он не был привязан к Тревору, но предпочитал, чтобы остальные думали иначе.

Она поняла, что все, с кем она была знакома, что-то скрывали от нее, пытались оградить ее от опасных откровений, потому что им нравилось в ней именно ее неведение. Всем, кроме одного человека, который единственный уважал ее настолько, чтобы обнаружить перед ней самые, как ему казалось, недостойные свои черты.

Носильщики сгрудились на дороге, выжидающе поглядывая на нее. Она обернулась посмотреть, готов ли Вашингтон выступить в путь. Он сидел на тропе спиной к ней. Сначала она не видела, что он делает. Он стоял на одном колене, голова его была опущена, локти дергались взад-вперед. Он счищал обуглившиеся кусочки картошки со своей тарелки в выкопанную в земле ямку.

У нее свело живот. Она была напугана и возмущена до глубины души, как будто увидела какую-то непристойность.

— Не надо! — вскричала она. — Не надо!

Вашингтон оглянулся и опустил голову. Руки в комках ила напоминали звериные лапы. Зрачки, скошенные в ее сторону, обведены каймой мутных кровавых белков. Он был похож на загнанного в угол пса. Стелла слышала его прерывистое свистящее дыхание.

— Это не для вас! — сказала она. — Оставьте это им. Это их мир. Они знают, что делать. Они знают все лазейки и хитрости. Но вы же цивилизованный человек! Не будьте дураком!

Он медленно выпрямился и повернулся к ней, опустив испачканные руки.

— Дураком! — повторил он и стиснул зубы, лицо его побелело. Он набросился на нее, словно был оскорблен до глубины души. — Дураком! Вы не знаете, что говорите. Только дураки остаются в живых! Цивилизованный человек! Да какая здесь цивилизация! О господи, мы в тропиках! Мы, можно сказать, стоим прямо на экваторе! Да будет вам известно, что здесь все живое — слизни, свиньи, рыбы, деревья, цветы, москиты, люди — все равны, и у всех равные права в борьбе за выживание! Может быть, вы воображаете, что для нас здесь пойдет снег только потому, что в наших жилах течет северная кровь? Это мы должны приспосабливаться к здешней жизни.

Он резко оборвал себя и начал утаптывать землю вокруг ямки. Стелла огляделась вокруг. Хитоло и трое носильщиков выжидающе наблюдали за ними. Они не останутся с нами, подумалось ей, они сегодня же сбегут.

Вашингтон какое-то время не разговаривал с ней. Она понимала, что он злится, поскольку его поймали за недостойным занятием и отчитали как мальчишку. Но когда они, пройдя около километра, вышли к берегу реки, где тропинка тонула в иле, он поравнялся с ней и пошел рядом.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Вы здесь совсем недавно, вы прожили здесь недостаточно долго, чтобы понимать такие вещи. Мы ничего не знаем о папуасах, они не выносят, когда их изучают, поэтому, чтобы их понять, нужно обладать особым чутьем. Вот уже почти сто лет белые люди пытаются жить в тропиках, и выживают только те, кто повинуется их законам и поклоняется их богам.

Казалось, он и не заметил этого получасового молчания и говорил так, будто продолжал прерванную беседу.

— Разве не логично, — говорил он, — что в этой полосе, опоясывающей земной шар, нужно выработать особые способы защиты, чтобы выжить? — Он перешел почти на шепот и все время поглядывал на деревья, растущие вдоль тропы. — В каждой тропической стране существуют местные народы, которые сумели выжить в этих условиях и создали собственную культуру. И неизменно, неизменно каждый сохранившийся народ обладает навыками колдовства, магии, ворожбы и знает тысячи способов укрощения сил зла. Они признают зло. Они признают его и выживают. А мы гибнем. Мы, белые, цивилизованные, как вы это называете, люди, потому что мы не приемлем того, чему не можем найти научного объяснения. Мы думаем, что это детские страхи; мы не хотим снизойти до них и признать свою беспомощность.

— Могут быть и другие причины, — сказала Стелла.

— Какие причины? — В голосе его снова звучало раздражение. Казалось, он не признавал ничего, кроме собственной теории. — Почему же тогда, прожив год или около того в любой тропической стране, белые люди приходят к разладу с собой? Почему их личность начинает разлагаться? Почему их работа не приносит ожидаемых плодов? Почему они сводят счеты с жизнью, сходят с ума, спиваются, болеют?

Он замолчал, а когда снова заговорил, голос его звучал громче и более страстно.

— Потому что они отказываются понять, что это явление, которое они, считая себя просвещенной расой, насмешливо отвергают, существует на самом деле. О господи! Как глупо! Они думают, джунгли — это английский лесок. Они ни разу не проводили ночь в джунглях, как я, одни. Они не хотят жить — из чувства проклятого богом превосходства, — как живут туземцы, нашедшие единственный путь к выживанию, — повинуясь инстинкту, изобретая различные хитрости, сознавая собственную незначительность!

Стелла молчала, и он пустился в рассуждения об инстинктах, об ощущениях, об интеллекте, который идет по ложному следу; о цивилизованном мире, утратившем внутреннее чутье. То и дело он останавливался и смотрел через плечо, и шедшие за ними туземцы тоже останавливались.

К полудню они добрались до деревни и решили расположиться там на ночь. Теперь до Эолы оставался всего день пути.

Вечером, пока носильщики готовили ужин, Стелла пыталась завязать разговор с Хитоло, но чувствовала, что он не хотел откровенничать с ней. Заняв оборонительную позицию, он держался настороженно.

— Носильщики завтра пойдут с нами? — спросила она. Но он только загадочно тряхнул головой, избегая ее взгляда. — Если не пойдут, мы оставим все здесь и возьмем только подарки и немного еды для жителей Эолы.

— У нас нет подарков, — равнодушно ответил он.

— Почему?

— В прошлый раз люди Эолы вернули все подарки.

— Не может быть. Мистер Вашингтон сказал, что у них было с собой много подарков. Перламутровые раковины и каури. И мистер Ситон это подтвердил.

Хитоло кивнул.

— Много подарков. Мистер Вашингтон, мистер Уорвик и мой брат принесли их назад. В Эоле плохие люди. — Он смотрел в сторону. — Плохие люди, — повторил он.

— Что о них говорят здесь? — спросила Стелла, махнув рукой в сторону деревни.

— Плохие люди, — уклончиво ответил он. Он говорил очень кратко, как будто тишина джунглей заставляла его ощутить бесполезность слов.

— Но они хотя бы видели их?

Он быстро огляделся по сторонам.

— Вада, — сказал он.

— Но ведь они поддерживают хоть какую-то связь с ними, — не сдавалась Стелла. — Эола всего в двадцати пяти — тридцати километрах отсюда.

— Вада убили много людей.

Разговор не клеился. Как бы хорошо Хитоло ни знал язык и обычаи белых людей, сейчас это знание притупилось. В нем заговорил страх предков. Стелла хотела бы знать, простил ли он смерть брата или же это страх лишил его памяти. Раньше он держался подчеркнуто обособленно от остальных папуасов — он работал в администрации, считал себя скорее белым, чем туземцем, — но теперь он не отходил от них. Когда он, оставив ее, направился к носильщикам, возившимся с костром, она почувствовала что-то вроде облегчения.

Но их провожатые, вопреки ее ожиданиям, не остались в деревне. Она проснулась рано, около четырех утра, и несколько минут лежала, глядя на серый свет, просачивающийся сквозь москитную сетку.

— Вы не спите? — спросила Стелла.

— Нет, — откликнулся Вашингтон. Услышав нотки облегчения в его голосе, Стелла поняла, что он лежал без сна уже несколько часов.

Сегодня решающий день, подумала Стелла.

— Нужно выйти как можно раньше. Вы не разбудите ребят?

Он ничего не ответил, но поднялся и вышел из хижины. По установившейся между ними молчаливой договоренности теперь решения принимала она. Через минуту он вернулся. Стелла уже встала и убирала постель.

— Они идут?

— Да. — По его тону невозможно было понять, что он думает на этот счет.

Они позавтракали и на рассвете выступили в путь. Накануне они шли по открытой местности, но теперь снова оказались в джунглях. Узкая тропа просматривалась всего на несколько метров. Хотя уже рассвело, в лесу царил полумрак.

Вашингтон пытался заставить туземцев возглавить шествие.

— Они могут сбежать, — объяснил он. Но туземцы отказались, и группу возглавили он и Стелла, шагая бок о бок по узкой тропе. Стелла чувствовала, что он, поминутно прикасаясь к ее руке, плечу, колену, искал защиты от одиночества. Несколько раз она замечала, как его пальцы невольно тянулись к ее руке. Но он, заглушая в себе неуверенность и страх, вовремя спохватывался и отдергивал руку.

Носильщики не отставали от них ни на шаг. Теперь они не переговаривались и двигались так тихо, что приходилось оборачиваться, чтобы убедиться, что они еще здесь. Время от времени Вашингтон останавливался и смотрел через плечо. Его неусыпный надзор придавал носильщикам храбрости, и, как лошади передается страх седока, им передалась его тревога.

Они заговорили только однажды, когда в джунглях впереди раздался кудахчущий крик. Все как один остановились; даже Стелла застыла на месте.

— Это всего лишь птица, — пробормотала она.

Вашингтон, весь сжавшись, словно испуганная собака, проговорил;

— Никогда не слышал, чтобы так кричала птица. — Глаза его дико бегали, лицо окаменело. Он не осмеливался повернуться и показать другим свою, слабость.

Крик повторился, на этот раз более отдаленный и больше напоминающий крик птицы. Носильщики неохотно поплелись дальше.

Но этот крик сильно подействовал на них. Когда через пять минут Вашингтон снова оглянулся, их уже и след простыл.

— Они сбежали!

Стелла резко обернулась. На тропинке никого не было. Она побежала.

— Хитоло! Хитоло!

Она слышала позади топот ног Вашингтона. В пятидесяти метрах от поворота они увидели валявшиеся на тропе вещи. Стелла остановилась.

— Бесполезно, — сказала она. — Нам их не догнать.

Она посмотрела на вещи. Судя по всему, их бросили в панике.

— Хитоло! — Она поднесла сложенные рупором ладони к губам и снова позвала: — Хитоло! — Но голос ее затерялся в чаще.

Вашингтон стоял рядом. Стелла чувствовала его молчаливое присутствие, но даже не повернулась к нему. Ей стало страшно.

— Хитоло! — еще раз крикнула она. Крик приносил облегчение. Он прогонял страх, хотя не было никакой надежды услышать ответный отклик.

Вашингтону ее громкий голос казался дерзким нарушением безмолвия джунглей. Какое-то время он стоял, не шевелясь и не издавая ни звука, потом хрипло выкрикнул:

— Хватит! Хватит!

Только тогда она повернулась к нему. Его голос напомнил ей о том, что она не одна. Она обернулась, и взгляды их встретились.

XVIII

Они стояли лицом к лицу. Стелла была спокойна, но по глазам было понятно, что она сознает свое положение. Она не была обескуражена. Вероятность такого развития событий была весьма велика, и она не раз думала об этом, но шла от деревни к деревне, от одного безопасного места к другому, зная, что каждая взятая приступом крепость приближает ее к цели.

Вашингтон был меньше подготовлен к такому обороту дела. В его налитых кровью глазах застыло изумление. Он понимал только, что они, к его ужасу, остались одни. Все сбежали, сбежали, сбежали, нашептывал внутренний голос. Потом он умолк, и только тогда Вашингтон обнаружил, как тихо вокруг.

Стелла тоже заметила это и посмотрела на тропинку, пытаясь понять причины этой тишины, похожей скорее на затишье перед бурей или нападением хищника. Джунгли затаились. На мгновение путники забыли друг о друге, и каждый ощущал свое одиночество.

Потом Стелла повернула голову и снова заглянула в глаза Вашингтона, ответившие ей злым беспомощным взглядом. Он дал заманить себя в ловушку, и теперь все пропало. Туземцы сбежали слишком поздно. Теперь он ни за что не отважится уничтожить единственное человеческое существо, отделявшее его от джунглей, и остаться в одиночестве перед лицом жуткого испытания Золой.

Стелла, словно прочитав его мысли, тихо спросила:

— Ну что, пойдем дальше?

Ее слова немного успокоили его. Ему вдруг стало не так страшно. Она не должна умереть. В эту минуту он не заглядывал в будущее и не думал о последствиях, которые наступят, если оставить ее в живых. Он испытывал огромное облегчение. Он никогда не убил бы ее, даже если бы туземцы сбежали днем раньше, прежде чем они оказались во владениях Эолы. Она была белой женщиной. — Он не мог погубить ее. Все это время он обманывал себя, полагая, что убийство — это самый простой, самый легкий выход из создавшегося положения. Нужно было придумать что-то другое.

Он лихорадочно соображал. Размышления немного подняли ему настроение.

— Мы не можем идти одни, — уверенно заявил он.

— Почему? — Она уже двинулась было вперед, но при этих словах остановилась и повернулась к нему. В чертах ее было столько непоколебимой решимости, что он тут же пал духом.

— Одни мы не справимся. Это опасно.

— У меня есть оружие, — сказала она, указывая на пистолет в кобуре.

— Нам не нужно оружие, нам нужны туземцы, — резко заявил он. Поставив ее, как он думал, на место, Вашингтон почувствовал себя увереннее. — Если они пойдут с нами, нам не нужно будет защищаться.

— Но в прошлый раз они не пошли, — мягко возразила Стелла. В ее спокойном взгляде не было жалости. Он понимал, что за всеми его доводами она безошибочно угадывает истинные побуждения.

— Тогда все было по-другому. Наше появление их встревожило. В этот раз нужно быть осторожнее. Кроме того, Дэвид знал, как с ними обращаться. А мы — нет. С примитивными людьми, я хочу сказать. И потом… запасы…

— Нам нужно попасть туда к трем, — сказала Стелла. — Можно взять с собой только несколько банок консервов, сетки, чтобы переночевать там. Еду раздобудем на месте. Нас угостят картофелем.

— Переночевать там! — Он едва справился с охватившей его дрожью. — Да вы сами не знаете, что говорите.

— Мы не можем вернуться, — сказала Стелла. — Это немыслимо. — Она подошла к нему вплотную. — Что это за люди?

В первый раз к нему обращались с таким вопросом. Даже Сильвия не осмеливалась спрашивать его об этом. Теперь он видел, что пришло время объясниться начистоту. Оба понимали, что он должен был бы ее убить, но не может этого сделать. Нет связи теснее, чем связь между охотником и жертвой, и она имела право спрашивать его о чем угодно.

— Они не такие, как все, — пробормотал он, отводя взгляд.

Стелла молчала. Она нагнулась над вещами.

— Мы заберем это на обратном пути, — сказала она. — Может быть, мы отправим за вещами людей из деревни. Мы наверняка еще не дошли до границы Эолы. Вы понесете свою сетку, а я возьму мою. Мы захватим бутыли с водой и немного консервов. — Она опустошила один из маленьких рюкзаков и складывала туда еду.

Он стоял, беспомощно глядя на нее. Ее большие глаза, некогда горевшие почти фанатичным огнем, теперь прояснились, сделались твердыми. И все же он чувствовал, что она едва ли понимает, что делает, повинуясь, как и он сам, неизбежному. Остальные вещи они сложили в кустах у тропинки и отметили место зарубками на деревьях. Потом Стелла закинула рюкзак за спину и пошла вперед. Она даже не оборачивалась, чтобы посмотреть, идет ли он за ней. Минуту он обескураженно глядел ей вслед. Солнце уже взошло, но в джунглях все еще было сумрачно, и очертания ее удалявшейся фигуры утратили четкость.

Но он продолжал стоять; тело его не повиновалось рассудку. Тишина обволакивала. Кольцо затаившихся в кустах глаз сужалось. Живая петля затягивалась. Судорожно глотнув воздух, он побежал за Стеллой.

— Подождите!

Она остановилась и повернулась к нему.

— Вы забыли рюкзак, — сказала она.

Он жалобно посмотрел на нее, потом на тропинку, где лежал рюкзак. Он боялся отойти. Даже несколько шагов, разделявших их, казались ему пропастью. У него было такое чувство, что, если он отвернется от нее хоть на миг, она исчезнет навсегда, поглощенная джунглями. И он останется один. Она поняла, о чем он думает, и тихо сказала:

— Я вас подожду.

Только когда она пообещала ему это, он повернулся и послушно поплелся за рюкзаком.

Они пошли вперед. Тропинка сворачивала от реки в джунгли. Стало жарко, воздух был влажный и удушливый. Но они не так страдали от жары и усталости, как в предыдущие дни, как будто их души оставили тело, продолжающее по привычке передвигать ногами.

То и дело в голове Вашингтона всплывали вопросы. Что мне делать? Что говорить? Как я им это объясню? Они снова зароются в землю, словно те болотные твари, что прячутся в иле. Он лишь изредка вспоминал о прошлом или будущем. Тело теперь не принадлежало ему; воля покинула его. Он шел, потому что впереди шла Стелла, а он не мог без нее. Он не боялся, потому что уже утратил способность чувствовать что-либо. Позади смыкались, будто занавес взбунтовавшейся сцены, джунгли, и каждое дерево и каждый куст были как две капли воды похожи на другие деревья и кусты. Лишь время от времени в душу его на цыпочках прокрадывалось ощущение этой затаившейся, выжидающей, мстительной тишины, от которого его спасало только присутствие Стеллы.

Стелла остановилась. Он не имел представления, сколько они шли. Может быть, несколько минут, а может, часов. Они вышли на широкую поляну под непроницаемым куполом листвы. Судя по всему, когда-то она была полностью очищена от растительности до самых деревьев, но теперь почти вся заросла подлеском, и только посередине виднелся клочок голой земли. Вокруг возвышались стройные стволы фиговых деревьев с длинными листьями, вздымающимися вверх, словно церковные своды. По деревьям стлались вьющиеся растения, на каждой ветке которых висело по одному яркому, круглому, напоминающему апельсин плоду — казалось, будто джунгли украшены рождественскими гирляндами. Подлесок здесь был реже, и меж корней деревьев сияли зловещей чистотой высокие белые лилии.

— Как здесь красиво.

Но Вашингтон озирался вокруг с явным беспокойством. Он чувствовал себя как лунатик, очнувшийся в разрытой могиле.

— В чем дело? — спросила Стелла.

— Мне знакомо это место!

— Любой бы его запомнил.

— Мы всего в десяти километрах от деревни!

— Хорошо. Час дня. Мы должны быть там к трем, хотя тропинки здесь такие заросшие, что можно подумать, будто по ним сто лет никто не ходил.

Вашингтон не слушал ее. Он не мог поверить, что они забредут так далеко. Ночная тень у постели, кокос на двери — все ерунда. Его не пугала даже тишина джунглей. Они были в десяти километрах от Эолы. По этой траве каждый день ходили ноги людей из Эолы, эти листья трогали их руки, эти оранжевые фрукты, ослепительные лилии использовались жителями Эолы как целебное средство. Эти деревья и кусты были союзниками народа, воздух давил проклятием Эолы, повсюду витали духи умерших.

— Мне подумалось: как странно, что мы никого не встретили, — сказала Стелла.

Он посмотрел на нее безумными глазами.

— Кого не встретили?

— Я о том, что по этим тропинкам никто не ходит.

— Они охотятся по другую сторону от деревни. Здесь им не нравится.

— Лес кажется совсем пустым. — Она прислушалась. Потом снова взглянула на Вашингтона. — Почему вы так боитесь этого места? — осторожно спросила она.

Он промолчал, и тут вдруг она все поняла.

— Именно здесь умер Серева?

Он кивнул.

— Его похоронили здесь?

— Да. — Он затравленно огляделся вокруг. Он не видел могилы и не знал, в каком месте она была. Той ночью ему было так же страшно, как сейчас.

— Понимаю. — Лицо ее помрачнело.

Он надеялся, что, если расскажет ей все, она не решится идти дальше.

— Мы расположились здесь на ночь, — начал он, — после того, как ушли из Эолы. И здесь он умер. Бедный Уорвик, он так горевал… — Стелла двинулась вперед. Он побежал за ней и схватил за руку. — Какой смысл идти дальше? — выпалил он. — Там нечего делать. Это просто деревня, такая же, как другие.

Она окинула его пристальным взглядом, но ничего не сказала. Высвободив руку, она пошла прочь. Когда мы вернемся, подумал Вашингтон, я убью ее за это. Но, с другой стороны, ему было так необходимо ее понимание. И ему ничего не оставалось, как последовать за ней. Они пошли по заросшей тропе, погружаясь в настороженную тишину.

Дорожка была слишком узкой для двоих, и Стелла шла впереди. Вашингтон едва не наступал ей на пятки. Спереди его прикрывала Стелла, но спиной он чувствовал, как что-то подбирается к нему сзади, все ближе и ближе. Это был даже не человек. Временами он представлял ползущую по тропинке к его ногам липкую грязь. Иногда это было какое-то серое, аморфное, извивающееся существо; иногда — один рот, иногда — пара круглых глаз без век. В его сознании не складывался образ человека, только отдельные части: оторванная рука, тянущаяся вперед, или ветвь, цепляющаяся за него, словно рука; зеленый побег, зараженный человеческой злобой. А иногда все это пропадало, и оставалось только ощущение вихря, дышащего ему в шею. То ему чудилось, что его нос улавливает легкий острый запах, разливающийся в воздухе. И это было ужаснее всего.

Не удержавшись, он оглянулся. Сзади ничего не было, но у него создалось впечатление, что он обернулся слишком поздно и не заметил молниеносного движения за спиной. Что-то промелькнуло и исчезло. Листья кустов подрагивали, как будто в них кто-то только что скрылся.

— Вы знаете, где мы? — спросила Стелла.

Она снова остановилась. Вашингтон положил руку ей на плечо. Теперь, когда они стояли на месте, ему казалось, что лучше бы уж они продолжали идти. Он огляделся по сторонам. Они были неизвестно где. Все те же фиговые деревья, всклоченный подлесок, наползающий на тропу. Потом он услышал шум реки.

Сначала он решил, что это просто тишина, только немного звонче, или ненасытные джунгли, впивающиеся в ил корнями, которые поят земными соками плоские широкие листья. Но это было журчание реки, видневшейся справа за деревьями. Он видел, как сверкает вода. Теперь до деревни оставалось не больше четверти мили.

Он не мог идти дальше, он не мог убить ее, он не мог оставаться здесь один. Он ничего не мог. Он мог только твердить:

— Не ходите!

— Почему?

— Мы почти на месте.

— Ну и?..

— У меня их золото, — лепетал он, — у меня их золото. Я дам вам половину! Можете взять все, если хотите! Возьмите! Все равно оно ваше. У вас есть на него право… Мне нужно было отдать его вам раньше…

— Вы с Дэвидом пошли в Эолу и обокрали этих людей. Так? — тихо спросила она.

— Так, — выдавил он. — Так.

— Вы пришли туда с этим намерением. — Она повернулась к нему лицом. Вашингтону показалось, что она оставила мысль о деревне, и в сердце его закралась робкая надежда.

— Да, мы все рассчитали. Никто не знал об этом. Нам только было нужно отклонить прошение Джоба, и сюда долго никто не придет. Нам нужны были деньги. Мне. Я не получил повышения. Я должен был… Я был единственным претендентом, но Тревор побоялся отдать мне это место. Он обещал мне кое-что получше. Но мне не нужны были его подачки, я хотел всего добиться сам. Я должен был избавиться от него. Он обрубал на корню все мои начинания. Он предпочитает дураков, которыми может помыкать, людей, которые будут дрожать и пресмыкаться перед ним, как его бедная дура жена. И Дэвиду тоже нужны были деньги. Он задолжал Тревору, много задолжал, и вдруг Тревор начал настаивать на возвращении долга. И мы решили действовать вместе. Мы решили пойти сюда, а потом представить официальный отчет. Ничего, мол, не нашли.

— А на самом деле?

Заметив жадный, как он решил, блеск ее глаз, он кивнул.

— Больше, чем мы могли унести. Мы сложили золото в коробки, в которых принесли подарки. Именно поэтому у нас было столько вещей и носильщиков. Уорвик, Серева и я. Нам оставалось только доставить его туда, где нас ждали носильщики. Оно закопано под моим домом. Мы не можем вывезти его из страны. В этом-то и загвоздка. Но мы найдем способ.

Повисло долгое молчание. Стелла пристально всматривалась в его лицо. Он с тревогой ждал ответа.

— Кто убил Дэвида? — спросила она.

Надежда умерла. Вашингтон заплакал.

— Он сам себя убил.

— Почему? — Но Вашингтон рыдал, закрыв лицо руками, и ничего не отвечал, и тогда она продолжала: — Потому, что это было выше его сил? Потому, что он был слишком порядочным человеком и увидел всю мерзость своего поступка? Да, теперь я понимаю. Самоубийство было единственным выходом.

Он кивнул, не отрывая рук от лица.

— Это не так страшно, — проговорил он сдавленным голосом. Теперь он забыл о ее присутствии и обращался к своему второму «я», которое много недель терпеливо, но настойчиво дожидалось его оправданий. — Каждый день мы совершаем вещи куда более страшные. Это не так страшно, как давать им деньги, которыми они не умеют пользоваться, или запретить их праздники, или приказать им не танцевать. Куда хуже давать им рубашки, которые намокают, а потом у них начинается воспаление легких; или учить их ценить нестоящее. Мы делаем это каждый день, не только здесь, но по всему миру. Мы учим их играть в азартные игры, пить. Мы дали им инструменты и уничтожили их мастерство. Мы отнимаем у них возможное счастье. Мы заражаем их нашими болезнями… — Он умолк и опустил руки.

— Мы возмущаемся их охотой за черепами и втягиваем их в свои войны. Это случается всегда, когда развитая культура сталкивается с культурой примитивных народов. Они гибнут. Посмотрите на Энтони Найала. Он хотел им помочь и убил их. Мы уничтожаем целые деревни туберкулезом и коклюшем! — Глаза его сверкали, лицо исказилось волнением.

— Это только одна сторона монеты, — заметила Стелла. — Будет польза… если не сейчас, то со временем.

— Со временем! — повторил он.

— Как вы добрались до золота? — спросила она. — Ведь очень трудно попасть в длинный дом, правда?

— Мы напугали их, — пробормотал он.

— Как?

— Колдовством. Мы притворились, что знаем тайну сильной магии. Мы сказали им, что золото — это черная магия, и оно может принести им зло, если они его не отдадут.

Она отвернулась и посмотрела в сторону деревни.

— Не ходите! — снова сорвался он. — Не ходите. Добром это не кончится. Они убьют вас. Они убьют нас обоих! Мы должны сейчас же возвращаться назад, пока они нас не нашли.

Не глядя на него, Стелла покачала головой.

— Не этого вы боитесь, — сказала она.

Он понял, что удерживать ее бесполезно.

— Ждите меня здесь, — твердо сказала она. Он чувствовал, что это не зависит от нее, что она так же не может вернуться, как он не может продолжать путь. Она была не в состоянии смотреть на него и, не поворачивая головы, пошла по тропинке.

Вашингтон протянул к ней руки.

— Вернитесь! Не оставляйте меня одного!

Стелла скрылась за поворотом. Когда его голос затих вдали, вокруг повисла тишина.

XIX

— Не ходите! Не ходите! Вернитесь! — рвался ей вслед дрожащий, резкий, переходящий в вопль голос, становясь все тише и тише, пока, наконец, не умолк совсем.

Решительно шагая вперед, Стелла гнала от себя все мысли. Дорога постепенно спускалась к реке и по мере продвижения становилась все шире, но была не такой утоптанной, как на подступах к другим поселениям, встретившимся им по пути. С обеих сторон она заросла травой, сверху спускались опутывавшие деревья лианы, и Стелле приходилось либо перешагивать через них, либо проскальзывать под ними. Было очень влажно и жарко: лес поредел, и сквозь кроны пробивались лучи солнца. Из кустов взлетали москиты и мухи с длинными тоненькими ножками, садились на лицо и руки. Дорога снова повернула и стала еще шире. По обеим сторонам росли огромные алые кротоны и пальмы с остроконечными серыми листьями. Впереди показалась деревня.

Стелла остановилась. На первый взгляд, в деревне этой не было ничего особенного. На открытом месте на берегу реки стояли на сваях хижины из дерева, тростника, травы и листьев. В центре поселения она увидела длинный дом с огромной наклонной крышей из мягких серых листьев, похожей на крылья гигантской птицы. Он стоял фасадом к реке, его гребень возвышался над крышами других домов.

Деревню заливало солнце. Стена деревьев на другом берегу реки была затянута густой пеленой пара. Эта деревня была так похожа на другие поселения на реке Бава, что прошло несколько минут, прежде чем Стелла поняла, что нигде не было заметно признаков жизни. Едва у нее мелькнула эта мысль, она бросилась назад, желая укрыться в джунглях. Ее охватила паника, она напряглась, ее била дрожь.

У нее было такое чувство, что все жители еще за несколько часов, а может быть, дней или даже недель, знали о ее появлении и, попрятавшись в домах, поджидали ее в черных проемах дверей, устремив на нее настороженные, горящие жаждой мщения глаза. Они способны на все. Два белых человека украли их сокровища.

Ничего страшного, сказал Вашингтон. Прав ли он? А если выйти из-за деревьев, прямо под копья Эолы? Кража случилась совсем недавно, и тут не патрулируемая территория. У нее были все причины бояться, но она гнала этот страх. Теперь обратного пути нет. Она не может бросить все сейчас, когда оказалась уже почти у цели. Энтони Найал видел в ней свое спасение, и она смутно ощущала, что в какой-то степени его будущее, как и ее собственное, зависит от нее и от того, завершит ли она начатое. Он считал себя неспособным на решительные поступки, но не стоило уподобляться ему. Об отступлении не могло быть и речи. Слезы Сильвии, грубые руки обезумевшего Филиппа, — все это навеки отпечаталось у нее в памяти, и неспособность избавиться от этих воспоминаний была платой за ее встречу с судьбой.

Стелла нерешительно пошла вперед, но снова бросилась в свое укрытие. Рядом зашевелились красные кротоны. Она оцепенела от страха при виде колышущихся, шелестящих кустов. Что-то мелькнуло на тропинке. Существо остановилось, быстро посмотрело по сторонам и нырнуло в солнечные лучи. Это была жирная серая лесная крыса.

Стелла наблюдала за ней. Она была большая, тучная, как морской слизень, и омерзительная. Крыса была единственным живым существом, и Стелла не сводила с нее глаз; ее шкура отвратительно лоснилась. Крыса выбежала из джунглей и приблизилась к домам. Здесь она остановилась и осмотрелась. Она чувствовала себя уверенно, свободно, ничего не боялась.

Вдруг Стелле подумалось: здесь нет не только людей, но и свиней, и собак. Можно спрятать мужчину, женщину и даже ребенка, но трудно заставить спрятаться собаку, разве что только убить ее.

Крыса побежала дальше и снова остановилась у длинного дома. Рядом с ним в ряд стояли три большие хижины. Три двери с короткими деревянными лесенками были обращены в сторону Стеллы. Дома были построены очень близко к деревьям, и крышу одной из хижин скрывал ковер из плюща с желтыми цветками, затянувшего и дверной проем. Дом казался заброшенным, растрепанный тростник на крыше покрылся плесенью, а плющ, загораживающий вход, походил на цветастую паутину, окутавшую дом, чтобы никто не мог ни войти, ни выйти. В то самое мгновение, когда ей в голову пришла эта мысль, лесная крыса вскарабкалась по лестнице и исчезла в хижине.

И именно тогда она поняла, что случилось в Эоле, почему Филипп Вашингтон до смерти боялся вернуться сюда, что убило ее мужа. Она вышла из джунглей и двинулась следом за крысой. Она была спокойна. Теперь она знала, что бояться нечего, и уверенно шла вперед. Единственную опасность представлял страх, который жил в Эоле, который пропитал деревню и ее опустевшие хижины, который растекался по земле, подбираясь к ней, чтобы овладеть ее душой и телом. Но какая-то таинственная сила, хранящая людей в такие минуты, заглушила ее чувства и спасла разум.

Она хотела все осмотреть. Ей надо было убедиться в правильности своей догадки. Она подошла к двери длинного дома, посмотрела на высокий гребень крыши, потом на соседние хижины. Поднявшись по деревянной лесенке и раздвинув руками плющ, она заглянула в темноту.

Здесь умерли три человека. В полумраке виднелись их белые кости. Она не видела серую крысу, но слышала ее возню на полу и шуршание насекомых в тростнике кровли.

Хозяина следующей хижины смерть настигла на дворе. Раскинув руки, он лежал возле дома. По черепу тянулась узкая живая ленточка. Муравьи. Кости его рук были белыми и тонкими. Ступней не было вовсе.

Она заглянула в следующий дом. Там было пусто. Но под домом она нашла консервную банку. Та заржавела, этикетки не было. Стелла перевернула ее ногой. Она была пуста.

Стелла вернулась к центру деревни. Здесь, перед длинным домом, лежали целые груды черепов и костей; некоторые скелеты сохранились целиком, другие растерзали лесные падальщики; неподалеку она заметила навесы грубой работы и каменные очаги, опаленные огнем. Среди очагов валялись консервные банки, а на одной из них на полуистлевшей этикетке Стелла прочитала: «тушеная говядина».

Она ходила среди погасших кострищ. Кое-где остался пепел, забившийся в трещины камней. Она нашла кости ребенка и собаки, потом ей попалась невскрытая банка. Она подняла ее и перевернула. На дне она разглядела маленькие черные дырочки — проколы.

Все еще держа банку в руке, она огляделась. Ветра не было, и листья деревьев вяло поникли. С крыши навеса к ее ногам упал пучок тростника. Было тихо, но ей чудилось, что она слышит, как разлагается деревня — муравьи буравят проходы в сухих бревнах, осыпается солома с гниющих потолков, рассеивается пепел в каменных очагах. Разложение происходило так быстро, что деревня, казалось, непрерывно меняется. Она бы не удивилась, если бы та обратилась в прах на ее глазах. Неподвижны были только истлевшие человеческие кости.

Стелла все стояла с банкой в руке. Она словно оцепенела. Так вот кто убил ее мужа. И все же, как ни странно, в этот миг она думала не о его смерти, а о смерти своего отца, и глаза ее наполнились слезами.

Он убил и моего отца, думала она. Он считал меня слишком юной и невинной, чтобы признаться в содеянном. Так он убил моего отца. Она выронила банку; сердце ее переполняла горькая обида.

Силы покинули ее. Она чувствовала приближение страха. Она не двигалась, но тело ее сотрясалось от смертельного ужаса. К ней тянулись невидимые бесплотные руки, дотрагивались до нее.

И тут послышался вопль.

Сначала Стелла решила, что это кричала она сама, но крик повторился. Он доносился сзади, из джунглей. Звук был до того страшен, что в нем с трудом можно было признать человеческий голос.

Она повернулась и побежала. Едва она добежала до длинного дома, тишину разорвал громкий хлопок. Когда она оказалась на опушке джунглей, послышался второй выстрел.

Ей и в голову не пришло соблюдать осторожность. Стелла знала, что второй выстрел — последний. Она не была удивлена. Теперь она понимала, что, оставляя Вашингтона, не надеялась увидеть его живым.

Я убила его, думала она на бегу. Я убила Вашингтона. Сколько вокруг убийц. Вашингтон, Дэвид, Энтони, я — тоже убийцы. И Тревор хуже всех, потому что он никогда не видел своих жертв.

Потом она остановилась. Дорога, свернув от реки, вывела ее на маленькую полянку, где она оставила своего спутника. Его распростертое тело лежало поперек тропы. Но он был не один. Над ним склонился туземец.

В Марапаи она видела туземцев из дальних деревень, которые приплывали на каноэ; раскрашенные, они ходили по улицам с ожерельями из собачьих зубов, бусинками в ушах, с гирляндами из цветов и листьев на руках и ногах. Но она ни разу не видела, чтобы кто-то из них был так раскрашен и разряжен, как этот.

Он был смуглый, худой, гибкий, невысокого роста и почти голый, за исключением полоски кожи на талии, продетой между ног. Его тело пестрело белыми и коричневыми полосами, а лицо украшал причудливый узор. На переносице — мазок желтой краски, от уголков рта протянулись белые линии, сходившиеся на кончике подбородка. На руках и в волосах — листья белого и желтого кротона. С луком и стрелами он походил скорее на птицу, нежели на человека.

Он спокойно стоял, глядя на нее. Похоже, он ей не угрожал, хотя, судя по его лицу, этого можно было ожидать. Стелла знала: этот яркий, праздничный, удивительно красивый наряд сулит смерть.

И тут она заметила у него на запястье часы. Это был Хитоло.

Они заговорили одновременно.

Он снова посмотрел на труп. Пестрый узор лишал его лицо всякого выражения, но она увидела, как блестят его глаза, обведенные белыми кругами, и поняла, что он напуган. Она подбежала к нему и опустилась на колени рядом с Вашингтоном. В голове зияла рана. Рядом на земле валялся пистолет. Она отвернулась.

— Что произошло, Хитоло?

Хитоло покачал головой. Казалось, он разучился говорить.

— Что случилось? Расскажи!

— Он хотел меня убить, — выговорил он. — Миссис Уорвик, он застрелился. Я не стрелял в него. Он стрелял в меня, он стрелял в себя.

— Конечно, ты его не убивал. Это ясно. У тебя нет оружия.

— Почему он стрелял в меня, миссис Уорвик? — Он беспомощно смотрел на нее.

— Он не узнал тебя, Хитоло. Он не ожидал, что ты вернешься. Он думал, ты испугался.

— А я и испугался, — признался он. — Я сошел с ума. Я побежал. Потом я вспомнил. — Она окинула его долгим восхищенным взглядом, сознавая, сколько смелости понадобилось ему, чтобы побороть неодолимую силу паники и вернуться, чтобы отомстить.

— Я кричал ему, — объяснял Хитоло, — и махал руками.

Стелла начинала понимать, как все произошло.

— И он выстрелил в тебя и не попал?

— Да.

— И ты пошел к нему, крича и размахивая руками? Он не ожидал, что это мог быть ты, — пробормотала она. — Он не ожидал, что вообще кто-нибудь придет. Здесь никого нет, все мертвы. Он знал это. Он знал, что никого не осталось в живых. Они умерли во время праздника, наряженные, как ты, для плясок.

Хитоло, мигая, смотрел на нее. Он ничего не понимал.

— Бедный Филипп, — проговорила она.

— Они все мертвы, — тупо повторил он.

— Да, теперь здесь никого нет. Может быть, кто-то и убежал, но теперь сюда никто не вернется. Остальные умерли от пищевого отравления. Испорченные консервы, те самые, что погубили Сереву. Он съел отравленного мяса. Это был несчастный случай, Хитоло. Консервы предназначались не для него.

На его пестром, как оперение птицы, лице невозможно было ничего прочитать. Интересно, что он сейчас чувствует, подумала она. Хотела бы я знать, жалеет ли он, что нет убийцы, которому можно отомстить, что нет Джоба, которого можно ненавидеть, нет справедливости, которая восторжествует.

Земля под их ногами была мягкой и податливой, как губка, и они вырыли неглубокую могилу. Казалось, не было никакого смысла соблюдать такие условности здесь, но Стелла, у которой перед глазами все еще стояли муравьиная дорожка на черепе и жирная серая крыса, не могла не предать его тело земле. Они забросали тело землей и соорудили холмик из ветвей и листьев.

В четыре часа они покинули деревню. Силы Стеллы были на исходе. Ей хотелось лечь и уснуть, но у нее было такое чувство, что если она заснет здесь, то уже никогда не проснется.

XX

Стелла почти не помнила, как они возвращались в Майолу. Она чувствовала, что, если бы впереди оставалось еще каких-нибудь сто метров, она не смогла бы их преодолеть. Весь последний день пути Хитоло почти нес ее на себе. Она не испытывала боли, но очень ослабла и временами не сознавала, где находится. Казалось, Они ходили по кругу. Все те же деревья, все та же тропа, а за поворотом — все те же джунгли. Она потеряла счет времени.

Когда они добрались до Майолы, силы совсем покинули ее, нервы сдали. Она смутно помнила, как поднималась по лестнице в пустую хижину, как посмотрела вниз и с удивлением увидела призрачные темные пальцы Хитоло, схватившие ее за руку.

Потом она забылась долгим, беспокойным, прерывистым сном. Иногда она слышала голоса, доносившиеся снаружи. Кто-то принес ей поесть, но она не помнила, съела ли что-нибудь. Один раз она открыла глаза и увидела над собой длинный прямоугольник неба, сияющего огромными звездами. Ее охватила острая тоска, но она не знала, по чему или по кому — может быть, по отцу, — и долго лежала с открытыми глазами, а по щекам ее бежали слезы. Она не шевелилась. Ее тело было как будто сковано цепями. Наконец Стелла снова открыла глаза и увидела склонившееся над ней костлявое лицо Томаса Ситона.

Стелла что-то спрашивала, но не могла вспомнить ни своих вопросов, ни его ответов. Она снова погрузилась в сон, и ее перенесли на катер. Проснулась она в постели в доме Ситона в Каирипи.