Менеджер кивнул Портреро, который воспринял это как указание к действию и тут же начал обзванивать старший персонал.

— Ни вашему отелю, ни полиции Лос-Анджелеса не нужен лишний шум, — сказал Сантомассимо.

— Совершенно верно, лейтенант.

— Кроме того, пока мы не завершим работу, в последние четыре номера в известном вам коридоре, примыкающем к номеру двенадцать ноль семь, доступ будет закрыт. Видимо, вам придется временно переселить постояльцев в другие номера.

Корнелл и Портреро переглянулись. Сантомассимо понял, что свободных номеров в отеле не осталось и теперь появятся четыре крайне рассерженных человека. Или восемь, если номера двухместные. Это доставило Сантомассимо не оправданное обстоятельствами удовольствие.

— Мы окажем вам любую посильную помощь, — сказал менеджер.

— Разумеется. Спасибо.

Сантомассимо и Бронте покинули отель с таким же тягостным чувством, какое испытывали, уходя с пляжа. Смерть Нэнси Хаммонд была мгновенной, как и смерть Хасбрука. Девушка погибла в расцвете лет. Ничего не подозревая. Нелепая, трагическая смерть. Но странно жестокая в своем случайном выборе.

*

Как только Сантомассимо и Бронте вышли на улицу, стало очевидно, что просьба не болтать оказалась тщетной. Все близлежащие тротуары, даже на противоположной стороне бульвара, были полны любопытных. На лицах столпившихся людей, как и прежде на лицах зевак на пляже, застыл страх. В мгновенно воцарившейся тишине двое санитаров вывезли каталку, на которой лежало тело Нэнси Хаммонд.

Труп был накрыт чистым коричневым одеялом, а поверх него пластиковой пленкой, так что толпа могла лицезреть лишь силуэт тела жертвы. Сантомассимо знал, что Нэнси в момент смерти была обнажена. Знай об этом те, кто сейчас собрался на улице, это еще больше подогрело бы их интерес. Труп Нэнси погрузили в машину, двери захлопнулись. Толпа издала громкий вздох.

Бульвар был освещен множеством огней — фарами, мигалками патрульных машин, витринами магазинов, прожекторами подсветки отеля, установленными под каучуковыми деревьями. Яркое сияние исходило также изнутри стеклянного холла «Виндзор-Ридженси», на каждом этаже которого копошились человеческие фигурки. Неожиданно прямо в лицо Сантомассимо ударил пучок голубовато-белого света.

Толстяк Стив Сафран проталкивал оператора сквозь толпу поближе к полицейским.

— Как насчет заявления, лейтенант? — выкрикнул он.

— Да пошел… — Сантомассимо осекся, увидев, что камера включена. — Мне нечего сказать на данный момент.

Оператор был похож на живую треногу: торс ушел назад, а ноги неестественно выдвинулись вперед. Его можно было бы обвинить в нарушении правил приличия, если бы не камера на плече и глаз, прикованный к видоискателю.

Сафран подтолкнул оператора еще ближе. Микрофон камеры нацелился прямо на рот Сантомассимо. Сафран улыбался. Он напоминал собаку, унюхавшую кость.

— Вы вне пределов вашей юрисдикции, лейтенант, — выкрикнул Сафран.

— Да.

— Вы помогаете центральному участку? Лейтенанту Хиршу?

— Можно и так сказать.

— Вы берете это дело себе?

— Дело находится в стадии передачи.

Сантомассимо чувствовал себя неловко перед направленным на него объективом камеры. Толпа также сосредоточила свое внимание на его скромной персоне. Теперь он вызывал у зевак почти такой же интерес, как и труп Нэнси.

— Говорят, между убийством в «Виндзор-Ридженси» и на пляже в Палисейдс есть связь, — не унимался Сафран.

— Я не комментирую слухи.

— Только не пытайтесь нас убедить, лейтенант, что вы приехали полюбоваться садом на крыше отеля.

— Извините, я больше не могу отвечать на ваши вопросы.

— Лейтенант Сантомассимо…

— Я сожалею.

Сантомассимо протиснулся между Сафраном и оператором, Бронте проследовал за ним. Лейтенант ощутил на затылке тепло, исходившее от юпитеров, и отчетливо услышал, как Сафран описывает жестокое убийство в номере 1207, напоминающее казнь на электрическом стуле. Он глянул на часы. У Сафрана оставалось достаточно времени, чтобы смонтировать сюжет к 11-часовому выпуску новостей.

Толпа расступалась, давая дорогу Сантомассимо, но он чувствовал, как в нем закипает ярость при виде людей, беспечно жующих батончики «Марс» и «Сникерс» и бросающих обертки в канаву, словно они только что вышли с киносеанса. Кое-кто посасывал колу через соломинку, одновременно пытаясь заглянуть в окно «скорой». Сантомассимо даже показалось, что кто-то держит в руке пакет с попкорном.

*

Рабочий день в участке Палисейдс давно закончился. Сам участок располагался на углу бульваров Сепульведа и Санта-Моника, в двух кварталах к западу от шоссе Сан-Диего и в трех милях от скалистых утесов и спуска к пляжу. В бледно-желтой дымке смога смутно вырисовывались силуэты эвкалиптов, и создавалось странное впечатление, будто это лунный пейзаж.

Сантомассимо с головой окунулся в водоворот работы ночной смены: нескончаемый поток задержанных, гул голосов, клацанье клавиш, шум несущихся по бульварам машин, визг тормозов. В воздухе чувствовалась солоноватая свежесть океанского бриза, принесшая с собой смутное напоминание о бесконечности мира, который неизмеримо больше и значительнее человеческой жизни.

Сантомассимо уселся за свой серый металлический стол и начал переносить из блокнота в компьютер сведения по делу об убийстве в отеле. Он допил остатки «Пепто-бисмола»⁴⁵ и швырнул бутылочку в пустую мусорную корзину. От хладнокровной изобретательности неведомого убийцы лейтенанту было не по себе. Ни с чем подобным он прежде не сталкивался. Не считая, конечно, последней пробежки Хасбрука по пляжу.

В кабинете капитана Эмери открылась дверь.

— Сантомассимо, зайди ко мне. Прямо сейчас.

То, что капитан назвал его по фамилии, не предвещало ничего хорошего. Сантомассимо перекрестился, скорее в шутку, чем всерьез, но не забыл поцеловать большой палец. Он поднялся, поправил галстук, пригладил волосы и заправил рубашку. День выдался чертовски тяжелый, и он никак не хотел заканчиваться. А ему даже не платили сверхурочные. Лейтенант подошел к двери и только собрался постучать, как раздался голос капитана:

— Сантомассимо! Тащи сюда свою задницу!

Он вошел, осторожно закрыл дверь и остановился у стола шефа. Лицо у капитана было цвета перезревшего помидора. Он почти лег на стол, подавшись навстречу Сантомассимо; лейтенант видел только его глаза, в которых появился какой-то новый, незнакомый блеск.

— Кто тебе, засранцу, позволил переводить дело из центрального участка в Палисейдс? — завопил Эмери. — Даже не спросив меня? Я что здесь, куча дерьма на ровном месте? Я — твой начальник! Я старше тебя по званию! Ты должен согласовывать свои действия со мной! Ты должен спрашивать у меня разрешения!

— Сэр, я…

— Заткнись! Ты что, разучился пользоваться телефоном, лейтенант? Или боишься, что убийца подключил к телефонной линии ток? Что, нельзя было позвонить из автомата? Или попросить Бронте позвонить мне? Послать почтового голубя, если все остальные способы связи тебе не по нутру?

— Я думаю…

— Заткнись, Сантомассимо! Сейчас я говорю! И я говорю, что ты, засранец, должен был спросить у меня, может ли этот вонючий козел Хирш складывать свои проблемы на мою голову!

Сантомассимо знал, что нужно подождать, пока гнев шефа иссякнет. Капитан Эмери, похоже, не находил слов, чтобы выплеснуть всю свою ярость. Он откинулся на спинку кресла и как-то враз постарел. Возможно, это было просто плохое освещение, потому что в следующую секунду он крутанулся в кресле, схватил телефонную трубку и начал остервенело набирать номер.

— Кому вы звоните, сэр? — спросил Сантомассимо насколько мог спокойно, но отчетливо.

— А как ты думаешь? Парирую удар прямо в морду твоему другу Хиршу.

Сантомассимо нажал на рычаг. Капитан Эмери посмотрел на Сантомассимо так, словно тот осквернил самое святое в его жизни.

— Подожди, Билл, — сказал Сантомассимо. — Прежде чем звонить, послушай, что я скажу.

Однажды капитан Эмери запустил телефоном в детектива Хейбера. Провод оторвался вместе с розеткой и увлек за собой в открытое окно цветочную вазу, бумаги, пресс-папье, подставку для карандашей… Сантомассимо увидел, как капитан схватил толстенный журнал.

— Хорошо, — с убийственным спокойствием произнес Эмери. — Скажи.

Сантомассимо почувствовал на себе его взгляд — взгляд из ночного кошмара. После короткого замешательства его вдруг осенило, он даже придвинулся ближе к Эмери.

— Мы работаем с тобой двенадцать лет, — осторожно начал он. — Мы все дела расследовали вместе, во всех районах — корейском, филиппинском, латиноамериканском, негритянском. Мы прошли через все трудности и остались вместе. Даже нашивки получали одновременно. Ты ушел дальше потому, что умнее…

— Не надо лизать мне задницу, засранец. Щекотно. Говори по делу.

— Хорошо. Говорю по делу. Я знаю, формально ты прав. Вне всякого сомнения, прав. У нас столько дел, что на два участка хватит. И новое, тем более чужое, нам не нужно.

— Именно так, Фред.

— Но убийство в «Виндзор-Ридженси» — наше дело, Билл.

— Черта с два!

— И ты знаешь это.

— Ничего такого я не знаю.

В раздражении капитан откинулся назад с такой силой, что спинка кресла уперлась в карту района на стене. Она охватывала территорию от восточной окраины Санта-Моники до муниципального пляжа Уилл Роджерс со всеми находившимися внутри этих границ дорогами, шоссе, строительными площадками, пустырями и даже участком железной дороги. Этот район Сантомассимо знал наизусть. Здесь не было и акра земли, где хоть однажды не произошло бы драки, ограбления, изнасилования или убийства. Сантомассимо придвинулся еще ближе к капитану. Эмери не нравилось быть припертым к стене, но покинуть кресло, не задев лейтенанта, он не мог.

— Подумай, Билл! — настаивал Сантомассимо. — Случайный человек. Отсутствие мотивов. Идиотский способ. Что-то вроде… игры в кошки-мышки с ничего не подозревающей жертвой…

— Но убийства совершены в двадцати милях друг от друга. Лос-Анджелес — большой город, Фред. И в нем полно идиотов.

— Посмотри на почерк. Изобретательно. Драматично. Смерть из пустоты. Мгновенная. Не оставляющая шансов на спасение. Игрушечный самолет. Оголенный провод в ванне. И смотри: технически все сделано безупречно, продумано в деталях, обставлено эффектно, с фантазией. Да просто гениально.

— Похоже, ты бредишь.

Сантомассимо усмехнулся. Эмери смотрел на него, сцепив руки за головой, — эта поза означала, что услышанное его заинтересовало.

— Это только начало, Билл, — заверил Сантомассимо. — Он будет продолжать убивать.

— Не верю, Фред.

— Нет, веришь. Будут еще убийства, Билл. И такие же странные. Идиотские убийства. В районе Харбор. В районе Футхилл. В районе Ван Найс или Девоншир. Этот парень всю полицию Лос-Анджелеса заставит играть в Кейстоунских копов.⁴⁶

Капитан делал вид, будто возится с непослушной крышкой термоса. Она подтекала, и он пальцем вытирал тоненькие струйки кофе. Сантомассимо молчал.

— Я жду, лейтенант, — ободряюще проворчал Эмери.

Сантомассимо присел на край стола. Капитан Эмери вскинул брови, но ничего не сказал.

— Здесь важно не место, где он играет в свои игры, — продолжал Сантомассимо, — а то, зачем он в них играет. Через это мы сможем понять, что он за человек. А чтобы найти ответ на этот вопрос, необходимо сосредоточить всю информацию в одних руках.

— Но ты, черт возьми, не должен принимать решение о переводе дела из одного участка в другой! Ты не берешь в расчет центральное отделение. А отдел убийств? А комиссар? Ты думаешь, с ними не надо советоваться?

— На этом деле можно обжечься, Билл. Хирш с радостью избавился от него. Он обещал, что с отделом убийств все утрясет. И они передадут дело нам. Со своим благословением.

Капитан Эмери хранил молчание, не желая признавать правоту Сантомассимо. Наконец он устало вздохнул:

— И за что нам такая честь?

— Ну… скажем… Возможно, у меня есть догадка на счет того, кто этот убийца.

Капитан Эмери испытующе посмотрел на Сантомассимо, заинтересованно, но с некоторым подозрением.

— Догадка, лейтенант? — спросил он. — Ты что-то скрываешь от меня?

— Я чувствую связь между происшествием в Палисейдс и случаем в «Виндзор-Ридженси».

— Да, и там, и там было совершено убийство.

— Я имею в виду… сходный рисунок, капитан. Повторяющийся узор, по которому можно узнать создавшую его руку.

— А именно?

Сантомассимо слез со стола. Лицо его скрылось в тени. Он обошел стол и сел в потертое кожаное кресло. Старое кресло капитана Эмери, напоминавшее о былых временах в прежнем участке задолго до реконструкции и прочих изменений. Сантомассимо облокотился о стол, поигрывая сломанным термосом.

— Точно сказать не могу, капитан. Чертовщина какая-то. Мне это что-то напоминает, что-то очень хорошо знакомое. Все время крутится в голове. Но что именно, я никак не могу вспомнить.

— И я должен доложить комиссару, что лейтенант Фред Сантомассимо, прослуживший двенадцать лет в полиции, опытный сотрудник, отмеченный наградами, видит некоторую связь между двумя преступлениями, некий «рисунок», который он не может внятно описать, но — о чудо! — в его тупой итальянской башке все время что-то крутится? Ты хочешь, чтобы я всю эту чушь изложил комиссару?

Только по тому, как напряглись пальцы Сантомассимо, резко крутанувшие крышку термоса, капитан Эмери заметил, что лейтенант едва сдерживает бешенство. Эмери взял салфетку и положил ее под слегка пузырившийся термос.

— Думаю, ты помнишь, — продолжал он, — что твое появление в «Виндзор-Ридженси» заметил Стив Сафран, злой демон из Кей-джей-эл-пи.

— Да, сэр, мы столкнулись с ним у входа в отель.

— И ты во всеуслышание заявил о передаче дела.

— Да, сэр, мои слова вполне можно было так истолковать.

Чувствуя свою оплошность, Сантомассимо откинулся на спинку кресла, погрузившись в тень. Кресло под ним жалобно заскрипело.

— Ну что ж, сэр, — Сантомассимо махнул в сторону телефона, — вы хотели звонить, так звоните.

— Вот именно.

Сантомассимо поднялся, вновь заправил вылезшую рубашку. Капитан Эмери снял трубку. Потом он неожиданно повесил ее и проводил лейтенанта до двери. На выходе задержал, положив ему на плечо руку.

— Я дам тебе двадцать четыре часа, — сказал капитан. — Этого достаточно? Двадцать четыре часа.

— И на том спасибо. Но, черт возьми, что можно успеть за это время?

— Это все, что я могу сделать, Фред. У нас работы по горло. И я не могу позволить одному из своих лучших детективов заниматься какими-то сумасшедшими идеями, которые вертятся у него в голове. Да еще этот Сафран, чертов телевизионщик. Может, ты и прав и об это дело можно обжечься, но комиссар не захочет втягиваться в склоку между двумя участками.

— Его можно понять.

— Ты же знаешь, у него есть определенные политические амбиции.

— У комиссара? Да какой нормальный человек за него проголосует?

Эмери улыбнулся:

— Двадцать четыре часа, Фред. А потом я буду вынужден вернуть дело по «Виндзор-Ридженси» Хиршу. В противном случае общественность нас неправильно поймет. Обвинит в некомпетентности. Или конкуренции между участками. Не нужно, чтобы о наших внутренних делах трепались все кому не лень.

— Я так понимаю, ты ставишь себя в трудное положение, Билл.

— Я простою в нем всего двадцать четыре часа, Фред.

Сантомассимо улыбнулся:

— Спасибо. Извини, что не спросил тебя, но…

— Еще раз так сделаешь, и я воткну оголенный провод тебе в задницу.

*


Щелчок… Пленка медленно поползла вперед, началась запись… Качалась стрелка индикатора… Голос звучал уверенно, но с какой-то горечью.


— Я уже рассказывал о своем неудачном опыте в Нью-Йорке. Слава богу, меня после первой же стычки с администратором уволили. Мне нужно было собраться с мыслями. На мое счастье, в Орландо⁴⁷ у меня был двоюродный брат. У него были деньги и желание снимать кино. Я поехал к нему помогать снимать документальный фильм о диких птицах Эверглейдса.⁴⁸

Мы остановились в мотеле на краю болот вместе со всем нашим оборудованием и конфликтующими эго. В нашу съемочную группу, помимо меня, входили мой двоюродный брат, звукооператор и особа женского пола, от которой не было никакого проку, но чье присутствие обеспечивало определенный сексуальный драйв. Мы безбожно пьянствовали, и жители близлежащих лачуг, не то полусеминолы,⁴⁹ не то еще кто, в конце концов попросили нас убраться. В полночь прибыл шериф, и нам поневоле пришлось переехать в другую гостиницу, где ползали куда более крупные тараканы. Гостиница находилась у лагуны, куда приезжала местная гопота попить пива, почесать под мышками и потаращиться на бегавшую вокруг девицу в красной «сбруе».

Признаюсь, из той болотистой дыры Манхэттен стал казаться мне чем-то вроде городка «Клуб Мед».⁵⁰ Во Флориде столько насекомых — у некоторых даже названия нет. Они крупные, заползают в постель и пьют кровь. Мое тело покрылось красными пятнами от их укусов, и я подцепил лихорадку, да такую, что в беспамятстве цитировал целые сцены из «Гражданина Кейна». Когда я приходил в себя, моих сил хватало лишь на то, чтобы кричать. Меня до сих пор иногда потряхивает. Похоже, это была малярия.

Пот лился с меня ручьями, так что приходилось то и дело протирать окуляр нашего «Эклера».⁵¹ Под конец я снимал почти ничего не видя, сквозь туман, на ощупь. В рваные ботинки заползали пиявки, во время работы они, естественно, раздавливались, и по ночам ноги воняли, как куча гнилого мусора. А мой двоюродный братец, этот зеленый сопляк, носился с разными идеями в красной бандане и с визиром⁵² — символом своей режиссерской власти.

Но все его идеи были похожи на жалкий бред выпускника школы для визуально безграмотных при Си-би-эс. Он просто рассказывал за кадром историю о фламинго-детеныше и фламинго-папе.

Мы отсняли около двадцати тысяч футов пленки, и денег у моего братца заметно поубавилось. Он уволил звукооператора и доломал магнитофон «Награ». По ночам он трахал девицу, на что мне, в общем-то, было глубоко наплевать, но это мешало спать, и я стал утрачивать способность видеть те чудесные картины, которые грезились мне в Нью-Йорке. Я пытался записывать их, но жара и смрад болотных испарений мешали сосредоточиться.

Я продолжал таскать по грязи долбаный «Эклер». Потерял двадцать пять фунтов веса и начал думать, что лучше было бы пойти в армию. Я уже ненавидел и фламинго, и Флориду, и своего брата. Я почти возненавидел кино.

Девица, заболев псориазом, а возможно, еще и забеременев, уехала. Мой двоюродный брат стал просто невыносим. Он возомнил себя воскресшим Робертом Флаэрти,⁵³ хотя все его идеи были ничтожны. Много званых, знаете ли, но мало избранных.⁵⁴ Избранных легко узнать. У них особая мука во взгляде.

Мы снимали четыре месяца. Можете в это поверить? Четыре месяца там, где и в болотных сапогах не пройти, ползать на животе по уши в грязи, чтобы снять пятисекундный кадр с фламинго-мамой, высиживающей свои дурацкие яйца.

За последние два съемочных месяца брат мне так и не заплатил. Мы уже на дух не переносили друг друга. Как-то в августе, часа в три ночи, под стрекотание сверчков, я лениво покуривал марихуану, с удовольствием прокручивая в уме фильмы, на которых днем не было времени сосредоточиться. Внезапно на пороге что-то блеснуло. Я подумал, что это таракан, тараканы в лунном свете поблескивают, словно металл, — по крайней мере во Флориде. Но это было ружье.

С воплями я нырнул под кровать. Раздался выстрел, затем второй, и мой двоюродный брат закричал. Прозвучал третий выстрел, и брат кричать перестал. Мельком я увидел какого-то странного темнолицего парня со сверкающими заколками в волосах. Он убежал, а я подполз к брату. Первое, что я подумал, — ему хана, из его затылка хлестала кровь, а все тело сотрясала дрожь.

Но мой брат выжил. Правда, у него выпали волосы и напрочь отшибло память — врачи называют это омертвением мозга. Я не знал, что делать. Наконец решил попытаться смонтировать пять миль отснятой нами пленки по-своему. Сделать нечто вроде портфолио, с которым можно было бы показаться в Лос-Анджелесе. Продемонстрировать, что у меня есть чутье и навыки монтажа и, кроме того, я умею создавать образ. Я продал «Эклер» и все прочее оборудование и три месяца занимался только монтажом. Я снял в Орландо монтажную и жил в ней. Работал круглые сутки, практически ничего не ел, только пил кофе. У меня схватывало желудок, меня периодически прошибал понос, на теле вылезли прыщи, ногти пожелтели от клея. Но я начал видеть суть. Я… я видел ритм, перераставший затем в большие ритмические композиции, визуальные образы, которые раскрывали безжалостные и даже жестокие законы природы.

И еще кое-что. Искусство. Да, это долбаное слово из девяти букв, о котором никто ничего толком не знает. Искусство. Я создавал искусство. Я наполнил фильм обрывками джазовых композиций, странными звуками, человеческими голосами. Я создал свое личное эссе на тему выживания — красивое, дикое, даже немного болезненное и, несомненно, оригинальное.

Нервы у меня были на пределе, и выглядел я как узник концлагеря. Я был оборван, нечесан, пребывал на грани истерики, физического и психического расстройства, но дело я сделал! Я превратил кучу дерьма в документальную симфонию, где были соблюдены все драматургические законы. Я купил билет до Лос-Анджелеса, билет в один конец. Там я приобрел подержанный синхронизатор, клей и взял напрокат скрепер.⁵⁵ Но Флорида подставила меня. Когда я открыл коробки, чтобы сличить негатив с рабочей копией, он упал в порошок. Зеленый. На ощупь похожий на абсорбент.

Тогда я впервые подумал о самоубийстве. Я не мог допустить даже мысли о том, что буду год за годом прозябать в этой моральной тьме… в этом страхе… и расходовать впустую свой талант. С каждым днем он таял, понимаете… Талант, как и негатив, выцветает и никогда потом не восстанавливается… Я боялся даже подумать о том, что это произойдет со мной…

Я словно сошел с ума, я завидовал тому психу, который ни за что ни про что подстрелил моего двоюродного брата. Я начал верить, что этот псих был настоящим художником. Не могу объяснить это по-другому. Он вдруг начал вызывать у меня восхищение.

Он как будто завладел моей личностью.

Я снова стал как одержимый смотреть фильмы. Жестокие фильмы. Но теперь угол зрения изменился: я учился менять реальность, манипулировать психическим состоянием публики. Понимаете, кино — это не упорядоченная последовательность драматических эмоций и прочая подобная ерунда, которой учат в киношколе. Это невыразимые словами, двусмысленные, тревожные изменения в реальности, которые делают зрителя другим. Кэри Грант и Ева-Мэри Сент цепляются за нос президента Линкольна на горе Рашмор.⁵⁶ Они падают? Разбиваются? Нет! Залезают на верхнюю полку «Твентиз Сенчури лимитед», чмок, чмок — и конец!⁵⁷ Понимаете? Публику использовали и видоизменили. Вы мне не верите. Вам хочется думать, что режиссеры стремятся всего лишь развлечь зрителей из лучших побуждений. Так вот, с тем, кто не способен осознать всю меру жестокости и садизма, которые таит в себе создание фильма, не стоит говорить о кино.

Режиссер создает свое величайшее творение в реальности, используя подсознательные желания и подавляемые импульсы насилия миллионов ничего не подозревающих людей.

Для меня это — признак гениальности, силы и правды, признак неповторимости.


Щелчок…


— Черт возьми, смертельно хочется пива…


Щелчок…


— Чтобы стать великим режиссером, не нужны камера и пленка… нужны люди… место действия… реквизит…

Но прежде всего — люди… Простые, обычные, хорошие люди…

СТОП!

6

В двух кварталах к югу от Голливудского бульвара, где повсюду высились стены многоэтажных строений с шикарными апартаментами, затерялся маленький одноэтажный дом с облупившейся штукатуркой — островок старого Голливуда. Он выглядел как брошенный мотель, но заброшен не был: росли герань и папоротники, мусор был свален в канаву, а перед домом, где стояла машина, — чисто. Наступал вечер. Сквозь огромные, раскидистые ветви пальм струился жемчужный свет уличных фонарей.

Пустынные пространства по обе стороны дома были завалены мусором — в основном ржавыми банками, а также матрасами, шинами и картонными коробками с гниющими пищевыми отходами. Возле уличного фонаря был припаркован видавший виды фургон уже далеко не белого цвета. Такие колесили по дорогам в шестидесятые годы. На его многократно перекрашенных бортах красными буквами было выведено: «Студент колледжа поможет погрузить и перевезти мебель». Под размашистыми росчерками значились номер телефона и имя: Чарльз Пирс.

Внутри дома, на полу гостиной, лежал поеденный молью ковер — некогда элегантного серого цвета, а ныне имевший оттенок древесного угля. Мебель была конца пятидесятых годов — такой обставляли комнаты, сдаваемые внаем, такую любили покупать пенсионеры: сколоченная из однослойной фанеры, на ножках, расположенных под углом. Недолговечная фанера успела расползтись трещинами. Под лампой с длинной цепочкой стоял огромный, размером с гроб, расписной сундук. Узор выцвел, хотя когда-то причудливо выписанные райские птички, восседавшие на ветвях роскошных тропических деревьев, вероятно, были предметом гордости нарисовавшего их художника.

Чарльз Пирс вылетел из первого состава игроков футбольной команды Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Но быть игроком второго состава такой команды тоже считалось престижным. Это давало уверенность в завтрашнем дне. Его бизнес по перевозке мебели развивался куда стремительнее, чем он ожидал. Денег хватало не только на оплату жилья и развлечения — он сумел нанять одного, а потом еще двоих помощников и собирался купить в придачу к фургону грузовик. Впрочем, сегодня ему помощники не понадобятся. Заказчик сказал, что мебели у него мало и ехать не далеко.

Пирс окинул взглядом затхлую, пахнувшую плесенью комнату. Лицо хозяина квартиры терялось в сумраке, но Чарльз чувствовал, что тот сильно не в духе или подавлен свалившимися на него проблемами. Или что-то еще в этом роде. Возможно, он переезжает не по своей воле. В самом воздухе этой квартиры витало несчастье — за то короткое время, что Пирс занимался перевозками, он уже не раз бывал в подобных домах. Многие люди под давлением обстоятельств вынуждены были продавать свое жилье и переезжать на новое место, и Пирс невольно разделял с клиентами их горечь. И сегодня он старался бодриться, несмотря на то что надвигавшаяся ночь давила своей тяжестью и вызывала чувство клаустрофобии.

— У вас тут много красивых вещей, — сказал Пирс как можно непринужденнее. — Я имею в виду, если их немного подремонтировать — вот эту софу, например, или стулья. Их можно перевозить. Определенно. Только за один раз у меня это не получится. У вас несколько больше вещей, чем вы сказали по телефону.

Пирс посмотрел на расписной сундук.

— Ну, а сундук, — с искренним восхищением добавил он, — просто красавец. Должно быть, антиквариат.

Хозяин ничего не ответил. Пирс нагнулся, чтобы заглянуть внутрь сундука. Оттуда приятно пахнуло смолой, скорее всего сосновой — ею натирали мебель, чтобы не заводились древесные жучки. Запах навевал мысли о Старом Свете, о долгом путешествии через океан.

— Бог мой, как чудесно пахн…

Веревка не дала ему договорить. Петля мгновенно сдавила голосовые связки. На секунду у него перед глазами мелькнули красные и синие искры на абсолютно черном небе.

«Какого черта..?» — хотел крикнуть он, но связки были уже порваны.

Он лягался, бил локтями воздух. Он хорошо дрался, но почему-то не мог достать невидимого клиента, который отклонялся назад на… чем? на каблуках?.. и тянул за… что? за веревку.

Пирс даже не мог просунуть под нее пальцы, чтобы ослабить давление на дыхательное горло.

— Боже… — только и смог прохрипеть он.

Бог не ответил. Воздух в легкие не поступал, и они разрывались от боли. Глаза потеряли способность отличать мебель от отбрасываемой ею тени. Кровь бешено стучала в висках, в нос бил острый запах просмоленного чрева сундука. Затем мозг умер.

Внутри тела Пирса что-то забулькало, посиневшее, перетянутое горло выбросило жидкую субстанцию жизни. Но он этого уже не чувствовал. Его пульс угас.

*

Сантомассимо вышел из кабинета капитана Эмери, зашел к себе, забрал пиджак и направился к оставленному на стоянке голубому «датсуну».

Он был сильно взволнован. Он гнал машину на восток, в сторону Голливуда, непрерывно размышляя. Несколько детективов, наблюдавших за проститутками на Вайн-стрит, узнали его. Он пронесся мимо. Остановился только у «Эль Адоб» и, зайдя внутрь, заказал себе две «Маргариты». У другого конца стойки сидел экс-губернатор. Гул голосов в баре не давал Сантомассимо сосредоточиться. Он поднялся и вышел.

Вскоре он оказался в лабиринте тихих улочек, где находились старые студии и лаборатории. Легкий туман висел над опустевшими дворами. Охранники сидели в дежурных помещениях либо обходили территорию с собаками.

Между Мелроуз-авеню и Голливудом протекала дневная и ночная жизнь доброй половины киноиндустрии — не только старых студий, но и престижных офисов, где располагались сотни, если не тысячи агентств — как работающих много лет (вроде «Хасбрук и Клентор»), так и тех, что открылись совсем недавно.

Существовал старый Голливуд и новый Голливуд. Старый хранил суровое величие, и осязаемые призраки его великих гениев все еще витали над Лос-Анджелесом. Новый кипел амбициями молодости, желанием завоевать все рынки мира, что он и делал при помощи сложных технологий. Ну и что? При чем здесь Голливуд? Сантомассимо размышлял о связи между убийствами на пляже и в отеле «Виндзор-Ридженси», а Голливуд весьма способствовал размышлениям.

Сантомассимо остановился у «Тайни Нейлор» выпить чашку черного кофе. Он глазел на девчонок в джинсовых куртках и чулках в сеточку, с алыми лентами на черных вьющихся волосах и яркой красной помадой на юных губах. Слишком развитые для своих лет, вызывающе броские в дешевом свете бара, они вызывали у Сантомассимо восхищение своим видом и той романтической смелостью, с которой попирали общественные нравы.

Хасбрук и Нэнси Хаммонд. Между ними должна быть какая-то связь. И не обязательно иррациональная. Но какая-то замысловатая. Здесь скрывалась какая-то неразгаданная тема. В том, как были совершены эти преступления, сквозило болезненное пристрастие убийцы к эффектным зрелищам.

Все клубы были переполнены, и Сантомассимо свернул на бульвар Ла Сьенега, круто уходивший вниз. Он пытался нарисовать в своем воображении портрет убийцы, но образ ускользал, как узор на крыльях порхающей бабочки. Легкое опьянение от «Маргарит» давно прошло. Теперь он ехал через «Миракл Майл»,⁵⁸ где напротив темной неприступной стены стеклянного здания, походившего в этот поздний час на некрополь, светились огни одного-единственного кофе-бара.

Свернув на запад, Сантомассимо увидел сине-белые лучи неоновых прожекторов, врезавшиеся в черное небо. Потоки дорогих машин текли по бульварам Сенчури-сити.⁵⁹ Бульвар Санта-Моника пестрел плакатами и рекламными растяжками. По-видимому, намечалась киновыставка из России, прорвавшаяся в Лос-Анджелес в результате «гласности».

Сантомассимо глянул на часы. 23.15. У него оставался двадцать один час двадцать пять минут для того, чтобы логически обосновать существование связи между убийством на пляже и смертью в отеле. Как и просмотр фильмов, езда по ночному Лос-Анджелесу обычно стимулировала воображение и помогала думать; однако сегодня ничего умного в голову не приходило.

Он рылся в памяти, перебирая различные мотивации человеческих поступков, но все время ускользавшая идея по-прежнему оставалась неуловимой.

Сантомассимо развернулся и поехал в сторону дома. Свет полной луны мерцающей дорожкой ложился на спокойную гладь океана, казавшегося гигантской чашей, доверху наполненной черным молоком. Края чаши терялись в темноте и бесконечности. Искры света плясали на поверхности воды. Морские яхты неподвижно замерли у причалов. На горизонте вздымалось зарево от городских огней.

Пирсы были пустынны. Горели стоп-сигналы машин, зажатых в пробках возле рыбных ресторанов. «У океана сегодня какое-то особенное настроение, — подумал Сантомассимо. — Зловещее».

Оставив «датсун» на стоянке возле дома, он поднялся на лифте на свой этаж.

Его жилище мало походило на квартиру полицейского. Гостиная и кухня образовывали единое пространство. У кремово-белой стены, мягко подсвеченный снизу, стоял диван в стиле ар деко,⁶⁰ над ним висела акварель Джона Марина⁶¹ в изящной золоченой раме. В углу находился застекленный шкаф тридцатых годов с хрустальными окошками, за которыми виднелись темные бутылки с ромом и виски.

Напротив дивана у книжного шкафа красного дерева стояло кресло, обращенное к балкону, с которого открывался вид на океан. Кресло было массивным, с тяжелыми резными ножками и орнаментом, включавшим различные лесные мотивы, на спинке. В 1938 году отец Сантомассимо купил его на аукционе за 350 долларов. Сантомассимо знал, что сейчас это кресло стоит более 12 000.

Стулья были из итальянского гарнитура, сделанного в Неаполе и привезенного на Западное побережье семьей торговцев овощами, один из членов которой впоследствии стал владельцем крупной студии звукозаписи. У них были высокие выгнутые спинки и немного потертая бархатная обивка. Они подчеркивали строгое достоинство семьи, сумевшей разбогатеть, но не презревшей своих крестьянских корней. Страховая компания оценила их в 25500 долларов.

Из маленького, но богатого монастыря возле Монте-Кассино⁶² были привезены четыре настенных светильника — медные, с витыми усиками, ягодками и желудями. Они считались церковной утварью и были оценены в 3500 долларов каждый.

У Сантомассимо сохранилась коллекция торшеров, купленных его отцом в Лос-Анджелесе во времена Великой депрессии, но все они были сделаны в Италии, главным образом в Милане. Высокие, с небольшими выемками на центральной стойке, с тремя-четырьмя гнездами для ламп под абажурами из тонкой материи, они зажигались при помощи длинных золотых цепочек, с тяжелой шишечкой на конце. Сантомассимо отказался продать их за 14000 долларов каждый, как предлагал ему кузен капитана Эмери, торговец антикварной мебелью.

На полу лежал тунисский ковер, большой, толстый, с чуть асимметричным рисунком. Но об асимметрии знал только Сантомассимо. Вероятно, она служила своего рода талисманом, призванным приносить удачу. Тунисцы были не менее суеверными, чем итальянцы, — возможно, потому, что долгое время находились под римским владычеством.⁶³ Ковер был тончайшей работы и очень редкой расцветки. Агент по продажам с бульвара Ла Сьенега, едва взглянув на него, предложил Сантомассимо 85 000 долларов.

Семья Сантомассимо владела магазином антиквариата, и торговля процветала, пока дяде не пришла в голову мысль обманом прибрать магазин к своим рукам. Все, что осталось Сантомассимо, — эта мебель и вкус к добротным и красивым вещам. Он не имел претензий к дяде, поскольку философски относился к человеческой жадности и порождаемому ею росту преступности. Он обожал свой ар деко и терпеть не мог дурной вкус. Но, к сожалению, в Лос-Анджелесе торжествовал именно дурной вкус.

За столом орехового дерева, инкрустированным более темными пластинами вишни, которые составляли по окружности череду идиллических сценок и гирлянду из виноградных листьев, Сантомассимо вяло жевал разогретый ужин из полуфабрикатов — цыпленка, обвалянного в сухарях со спаржей. Стоимость стола составляла никак не менее 145 000 долларов, а ужина — два доллара девяносто пять центов. Но этот контраст не беспокоил Сантомассимо.

Он решал в уме сложную шахматную задачу, но фигуры были расставлены на неевклидовой доске. Через modus operandi он пытался вывести тип личности убийцы. Непонятно откуда у него появилось странное ощущение, что убийца проделывает то же самое с ним.

Было поздно. Сантомассимо направился в спальню. Здесь обстановка была еще более дорогой. Он посмотрел на портрет родителей, висевший на стене. Суровое, исполненное достоинства лицо и горделивая осанка отца свидетельствовали о благородстве натуры и, возможно, о чрезмерном доверии к людям. Нежный взгляд матери и даже черные волосы, убранные в тугой узел, не могли придать ее лицу строгости — скорее делали ее величавой и необыкновенно красивой. Родители смотрели на Сантомассимо, но помочь ему ничем не могли.

Шум прибоя усилился. Сантомассимо подошел к окну. Зеркальный покой океана, покой дремлющего зверя, был нарушен. Мелкая рябь вздыбилась в черные волны; было слышно, как они бьются о борта яхт на причале. Внезапно движение на бульваре Сансет и шоссе Пасифик-Коуст оживилось: в кинотеатрах закончились сеансы. Сантомассимо сел, откинувшись на спинку кровати, включил лампу. Подложил поудобнее подушки и раскрыл книгу «Старонемецкие гравюры. Том первый: Шонгауэр и Дюрер».⁶⁴ И вдруг его взгляд соскользнул со страницы: ему удалось загнать неуловимую прежде мысль в угол.

Связь существовала. Она таилась, словно змея в траве.⁶⁵

Сантомассимо отложил книгу и взял пульт телевизора. Лицо ведущего новостей то и дело сменяли кадры пожаров, наводнения в Пакистане, уличных волнений в Испании. В местных новостях говорилось о задержании большой партии героина в Международном аэропорту Лос-Анджелеса. И ни слова об убийстве в «Виндзор-Ридженси». А вдруг, с надеждой подумал Сантомассимо, Сафрана уволили?

Но нет, вот он, цветущий, мордастый, вещает что-то о волне преступности, захлестнувшей Лос-Анджелес. Претендующие на остроумие псевдофилософские разглагольствования о том, что такое убийство в большом городе. Очевидно, что Сафран был о себе очень высокого мнения. Сантомассимо переключился на другой канал. Там шел черно-белый фильм: кореец, спрятавшись за дерево, палил из автомата, затем в дымящуюся воронку полетела граната. Он снова переключил канал.

Музыка Гуно, известного композитора XIX века, была хорошо знакома Сантомассимо, потому что ее очень любил его отец. В домашней фонотеке сохранилось немало его пластинок. Сейчас звучал «Похоронный марш марионеток» — ключевая музыкальная тема знаменитого телесериала, шедшего повторно. Под звуки этого марша толстый, одутловатый человек входил в силуэт собственного профиля.⁶⁶

Сантомассимо смотрел в экран с какой-то маниакальной сосредоточенностью, не обращая никакого внимания на сюжет начавшегося эпизода.

Это была та самая тема, дьявольская тема, которая выгнала неуловимую змею из высокой травы.

— Пресвятая Дева Мария, — тихо пробормотал он.

7

Поздним утром на шоссе Санта-Моника в направлении центра, как обычно, образовалась глухая пробка. «Датсун» Сантомассимо медленно объезжал перевернувшийся грузовик, который засыпал песком и цементом две полосы дороги.

У Колизея тоже была авария. Сантомассимо пришлось съехать на обочину, свернуть в ближайший переулок и долго колесить по городу, пробираясь к центру.

Район вокруг Колизея был поделен между иммигрантами из Испании, Вьетнама, Кореи и Таиланда и различными корпорациями. Здесь еще существовали лавчонки и маленькие рестораны с национальной кухней, негритянская церковь Пятидесятницы⁶⁷ и миссия Армии спасения,⁶⁸ но наряду с ними в этом районе располагались магазин, торгующий изысканными сортами сыра, и несколько заведений для представителей японских деловых кругов.

На стоянках красные флажки привлекали внимание к предназначенным на продажу машинам, как новым, так и подержанным. На улицах было полно рекламных щитов, телефонных будок и всего несколько старых, пыльных деревьев, посаженных еще до войны. В последнее время здесь, впрочем, произошли некоторые изменения: появились дома из розового камня с высаженными у фасадов молодыми деревцами и магазины дорогой одежды.

Именно здесь, в районе Альварадо, находилась церковь, в которой евангелист Джим Джонс вербовал в свою секту верующих, откуда затем увез их в Гайану, где и был совершен акт массового самоубийства.⁶⁹ Здесь же располагался еврейский центр, в котором экспонировались иудейские реликвии и свидетельства Холокоста. Неподалеку красовалась испанская барочная церковь, пышно-орнаментальная, как свадебный торт, — величавый представитель римского католицизма в этом коммерческом, многоконфессиональном районе.

Здесь же обосновался и университет Южной Калифорнии, богатое учебное заведение с прочными связями на Ближнем Востоке, в Голливуде, в профессиональных футбольных клубах и военных структурах. Сантомассимо давно не был в этом районе Лос-Анджелеса. Теперь здесь выросли отели класса «люкс» для бизнесменов, приезжавших в город по делам, а кампус стал средоточием зданий из розового кирпича, похожих на каменный цветок, который застыл в ожидании пчелы.

Сантомассимо заплатил за парковку. Он чувствовал себя насекомым, попавшим в сачок, рыбой на крючке у капитана Эмери. Оставалось всего девять часов для того, чтобы найти и представить убедительные доказательства связи между убийствами на пляже и в «Виндзор-Ридженси». А чем он был занят все утро? Возможно, тратил попусту драгоценное время.

Он шел по дорожкам между университетскими корпусами. На лужайке стояли и разговаривали высокие, спортивного вида юноши с граблями в руках, явно не спешившие убирать опавшие листья. «Спортсмены на стипендии», — заключил Сантомассимо. До полицейской академии он учился в городском колледже Лос-Анджелеса и сам был защитником в футбольной команде. Одного взгляда на этих атлетов было достаточно, чтобы понять: университет выпускает спортсменов мирового уровня.

По лужайкам, аллеям и дороге, ведущей к главному корпусу, разгуливали студенты. Вероятно, была большая перемена. Студенты выглядели совсем юными, чуть ли не подростками. Все — хорошо одетые и коротко стриженные, включая девушек. Девушки — преимущественно голубоглазые жизнерадостные блондинки. Территория университета походила на какой-то академический Диснейленд, где никогда не слышали ни о наркотиках, ни о войне во Вьетнаме, ни об общественных волнениях.

Сантомассимо прошел мимо статуи Томми-троянца,⁷⁰ вымазанной белой краской летучим отрядом Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Сейчас персонал, ответственный за содержание территории кампуса, тщательно соскребал эту краску со статуи. Повсюду развевались флаги, провозглашавшие победу над «Медведями».⁷¹

Сантомассимо направлялся к корпусу, где находился факультет кино. Прежде это отделение занимало несколько желтых одноэтажных строений, образовывающих маленький дворик, в котором росло чахлое банановое дерево и стояла единственная скамейка для отдыха студентов во время ланча. Сейчас факультету был отведен просторный комплекс темно-серых зданий, где размещались просмотровые залы, съемочные павильоны и новая лаборатория. Киностудия университета была шестой по числу выпускаемых в стране фильмов.

Когда Сантомассимо вошел в главный корпус, его встретил мужчина в сером костюме.

— Чем могу помочь? — приветливо спросил он.

— Мне нужен профессор Куинн, — ответил Сантомассимо. — Я звонил, и мне сказали…

— Сейчас идут занятия. Представьтесь, пожалуйста.

— Да у меня разговор на пару минут…

— И тем не менее.

Мужчина улыбнулся еще любезнее, карандаш в его руке завис над журналом учета. Этот человек был мелкой сошкой, а такие люди используют любую возможность продемонстрировать свою мнимую значительность. В его власти было пропустить посетителя либо не пропустить.

— Фред Сантомассимо.

Мужчина засмеялся:

— Я это не то что записать — выговорить не смогу.

Сантомассимо достал полицейское удостоверение.

Мужчина начал по буквам копировать его фамилию и только на середине вдруг понял, что перед ним стоит лейтенант полиции. Улыбка на его лице застыла, он отложил карандаш в сторону.

— Третий этаж. Аудитория триста восемьдесят четыре. Войдите через заднюю дверь — помните, что идет лекция.

Сантомассимо поднялся на лифте на третий этаж. Очевидно, здесь размещались только лекционные аудитории — он не увидел ни библиотеки, ни кинооборудования. Мимо него прошли несколько студентов и преподаватель, которые приветственно кивнули, приняв лейтенанта — вероятно, из-за его темного пиджака — за нового педагога или администратора, а может быть, и декана.

Аудитория 384 находилась за серой металлической дверью. Сантомассимо огляделся, но никакой другой двери не увидел. Единственным опознавательным знаком была карточка с надписью «Профессор Куинн», вставленная в прозрачный кармашек на двери. Чуть ниже тем же шрифтом было написано: Хичкок 500. Сантомассимо осторожно открыл дверь.

Он попал в середину рядов, расположенных амфитеатром. В аудитории было темно. Присутствовало примерно двести студентов — симпатичные, но не так хорошо одетые, как те, которых Сантомассимо видел на кампусе. Царила атмосфера усталости и вместе с тем какого-то лихорадочного напряжения. Похоже, учиться на этом факультете было непросто. Сантомассимо, пригнувшись, проскользнул между рядами и сел на свободное место.

Профессор Куинн оказалась женщиной. Очень привлекательной, с микрофоном, прикрепленным к лацкану серого жакета. Насколько Сантомассимо мог разглядеть в полутьме, на вид ей было около тридцати. Она говорила свободно, но немного отстраненно, как будто развивая бегло набросанные тезисы. Студенты строчили ручками с подсветкой, и казалось, что в темноте порхает множество светлячков.

На экране отображался крупный план неприятного, карикатурного лица с безумными глазами, лица клоуна, которое было разрисовано жирным черным гримом.

— Чтобы по-настоящему понять Хичкока,⁷² — говорила профессор Куинн, слегка облокотившись о кафедру, — необходимо абстрагироваться от сюжетных перипетий, от приемов психологической характеристики персонажей и механизмов нагнетания напряжения, в создании которых он, несомненно, был величайшим мастером. Необходимо научиться видеть в его фильмах то, что на первый взгляд может показаться весьма неожиданным, — его восхитительный, острый и озорной ум.

Сантомассимо внимательно слушал, теребя пальцами губы.

— Я имею в виду ту игру со зрителем, — продолжала Куинн, — которая делает его картины уникальными. Он был шутником, в совершенстве владевшим кинематографическими приемами. Он дурачил зрителей. Он пугал их. Он наслаждался тем, что может манипулировать ими. А зрители его фильмов, увлеченно погружаясь в происходящее на экране, испытывают вместе с тем и чувство странного дискомфорта, не подозревая, что источник хичкоковских шуток глубоко запрятан в их собственном подсознании.

Она подошла к экрану и для большей убедительности постучала по нему указкой. Она говорила, не глядя в свои заметки, но так же легко и ясно, как прежде.

— Вспомните длинный план в фильме «Молодой и невиновный»,⁷³ который вы изучали в лаборатории. Камера безостановочно панорамирует по танцплощадке, постепенно приближаясь к убийце. И есть только один ключ для его опознания. Только один. Нервный тик, подергивание век на его глазах. Помните, как искусно воплотил эту идею Хичкок?

Некоторые студенты выглядели озадаченными, даже растерянными, другие поняли, что она имела в виду. Со времен учебы в колледже Сантомассимо терпеть не мог лекции, но эта его увлекла.

— Вспомните, — продолжала профессор Куинн, мысленно воспроизводя сцену из фильма и, казалось, забыв о сидевших напротив студентах, — как камера минует танцующих и в конце концов останавливается на оркестре. Все музыканты загримированы под негров. Видите хитрость Хичкока? Его тонкую игру? Убийца на виду, но в то же время скрыт. Теперь камера движется к верхнему ряду оркестра и останавливается на глазах ударника.⁷⁴

Она указала на клоуноподобное лицо, отображавшееся на экране:

— Предельно крупный план. Гипнотическая сила крупного плана. Наше внимание сосредоточивается на глазах, и вдруг — дерг…

Студенты засмеялись, Сантомассимо тоже улыбнулся.

— Когда я смотрела фильм в первый раз, — продолжала профессор Куинн, — некоторые зрители, помнится, в этом месте вскрикнули. И не потому, что испугались. Их поразил тот дьявольский ум, что горел в этих подергивающихся глазах.

Сантомассимо посмотрел на часы. Он пришел вовремя: лекция подходила к концу. Ему необходимо было перехватить профессора Куинн прежде, чем она покинет аудиторию.

— У нас еще есть пять минут, и я хочу показать вам отрывок из «Головокружения»⁷⁵ — шедевра, снятого Хичкоком в Америке. Вы будете разбирать его подробно, сцена за сценой, в лаборатории, а сейчас я хочу только, чтобы вы оценили техническое мастерство Хичкока, его внимание к визуальным деталям, которые стали теперь неотъемлемой частью языка кино.

В застекленной аппаратной позади Сантомассимо молодой человек в пиджаке, который был великоват для него, вставил катушку с фильмом в проектор.

На экране появилось новое изображение.

Сантомассимо украдкой взглянул на записи, которые делал студент, сидевший рядом с ним.


ОБЩИЙ ПЛАН: МУЖЧИНА НА КОЛОКОЛЬНЕ
Мужчина в сером костюме смотрит вниз
ЕГО ВОСПРИЯТИЕ
Головокружительная череда уходящих вниз лестничных пролетов
МУЖЧИНА
Мужчина хватается за перила, спотыкается, ему плохо
ЕГО ВОСПРИЯТИЕ
Камера отъезжает назад, в то время как объектив с переменным фокусным расстоянием создает эффект приближения. Лестница становится плоской вследствие изменения перспективы, искажается головокружительно и неумолимо


Из краткой записи студента Сантомассимо мало что понял. Но он почувствовал, что ему передалось состояние мужчины на экране, смотревшего в глубокий колодец лестницы, которая не менялась в размерах и вместе с тем удалялась и одновременно приближалась совершенно неправдоподобным образом. Это было неестественно, ошеломительно, это сбивало с толку.

— Изменение фокусного расстояния, осуществляемое при помощи трансфокатора,⁷⁶ — объясняла профессор Куинн, — сочетается с отъездом камеры, что создает эффект противоречивой перспективы. Сегодня это принято называть обратным увеличением. Но до Хичкока никто не применял этот эффект на киноэкране. Все, что видит зритель, — это искажение пространства. Изменение перспективы передает головокружение героя, но вместе с тем глубоко проникает в подсознание аудитории, заставляя ее пережить сходный опыт, испытать то же чувство страха, которое ощущает персонаж.

Кей улыбнулась. Светляки авторучек замерли. Студенты пребывали под сильным впечатлением от увиденного. Сцена из фильма заставила их забыть о реальности.

— Свет, пожалуйста, — сказала профессор Куинн.

В аудитории зажегся свет.

— В лаборатории имеется пять копий, — продолжала она, — так что на экзамене никаких извинений я не приму.

По аудитории пробежал нервный смешок. Между профессором и студентами существовало взаимопонимание. Она сняла микрофон, давая понять, что занятие окончено. Студенты начали подниматься, складывать тетрадки, переговариваться, даже чья-то маленькая собачка встрепенулась и засуетилась, тут же запутавшись в поводке.

Сантомассимо вскочил и устремился по проходу вслед за профессором. В дверях ему преградил путь другой преподаватель, который нес две коробки со слайдами, предназначавшимися для следующей лекции. Сантомассимо толкнул его и просочился в коридор. Однако он увидел только студентов, направлявшихся в другие аудитории, у некоторых в руках были коробки с фильмами, многие имели довольно сонный вид.

— Мисс Куинн! — крикнул Сантомассимо. — Профессор Куинн!

Она с трудом расслышала его, обернулась и увидела, как он стремительно пересекает холл, держа в руке что-то, что вблизи оказалось полицейским удостоверением.

— Простите, мисс Куинн, я лейтенант Сантомассимо из участка Палисейдс, — представился он. — Могу я побеседовать с вами?

У нее были необыкновенно ясные зеленые глаза, но сейчас они смотрели с подозрением.

— О чем?

С лестницы на Сантомассимо накатила волна студентов, вооруженных треногами. Из-за поднятого ими шума он почти ничего не слышал. К тому же он не хотел говорить об убийствах здесь, в коридоре, посреди толпы учащихся.

— Могу я предложить вам чашечку кофе? — спросил он.

Она посмотрела на часы.

— Нет, я согласна только на ланч.

Захваченный врасплох, Сантомассимо смущенно улыбнулся:

— А где? Здесь есть кафетерий или что-то в этом роде?

— Вы не против китайской кухни?

— Китайской? Конечно, почему бы и нет.

Он проследовал за нею в ее кабинет, забитый сценариями и книгами о кино, заставленный четырьмя металлическими шкафами с глянцевыми киножурналами. На стене висел огромный плакат, изображавший лицо Хичкока, обрамленное тенью его же профиля. Собирая со стола свои вещи, профессор Куинн заметила, с каким пристальным вниманием Сантомассимо разглядывает этот портрет.

— Это он привел вас сюда? — спросила она.

— Я предпочел бы поговорить об этом, когда мы останемся одни.

Она загадочно улыбнулась и повела его к лифту. Они спустились на первый этаж и вышли из корпуса. На улице стало жарко, смог раздражал Сантомассимо горло.

— Должна предупредить вас, — сказала профессор Куинн, пока они шли по дорожке, — если вы пришли навести справки о ком-то из студентов, чтобы затем привлечь его к секретной работе, я буду рада помочь вам, но непременно сообщу студенту, что вы им интересовались.