Я засунул руку в накладной карман на штанине комбинезона и нашарил там запасную тетиву. Привязал ее одним концом к большому камню, а другим – к поясу Дрю. Связал узел за узлом. Мы положили камень в байдарку. Потом я уложил тело Дрю, в его спасательном жилете, на воду и побрел через пороги, волоча его за собой и иногда легонько подталкивая.

Когда стало поглубже, Бобби залез в байдарку и взял в руки весло. Мы с Дрю пошли сквозь пороги, и я отправился в полет по воде в своем спасательном жилете. Я взглянул на руку Дрю, плывущую в воде раскрытой ладонью вверх. На пальцах, уже вспухших в воде и побледневших, были мозоли от гитарных струн, на одном пальце – кольцо еще со времен его студенческой жизни. Я подумал, что следовало бы отдать его жене хотя бы это кольцо. Нет, нет, я не мог сделать даже этого – пришлось бы что-то объяснять... Я прикоснулся к мозоли на среднем пальце левой руки – и мои глаза ослепли от слез. Я на мгновение обнял его. Из глаз текли слезы, как еще одна река. Нас несло течение. Я мог бы плакать вечность, пока течет река. Но времени уже не было.

– Ты был лучшим из нас, Дрю, – сказал я громко, так, чтобы Бобби услышал, – я хотел, чтобы он услышал. – Ты был единственным здравомыслящим человеком среди нас.

Я расстегнул ремень спасательного жилета Дрю и отпустил тело. Стоя на коленях в байдарке рядом с Льюисом, Бобби перевалил камень за борт. Одна из ног Дрю дернулась вверх, и его пальцы коснулись моей голени. Мы – свободны. И мы – в аду.

Я оставался в воде позади байдарки, с жилетом Дрю в руке. Ноги мои, ставшие невесомыми, ныли значительно сильнее, чем раньше. Мне хотелось спать, уйти под воду, избавиться от необходимости дышать. Я лежал на поверхности и перемещался с течением, предчувствуя приход всех тех кошмаров, которые будут меня мучить позже, заставляя покрываться потом – но это все еще в будущем, это все еще не со мной. Когда мы подплыли к очередному мелкому месту, я поднялся из воды, прочь от раков, прячущихся между камнями, и снова обрел свой полный вес – мне казалось, что я теперь в полтора раза тяжелее. Я залез в байдарку, сел на заднее сиденье: солнце жарко светило мне в спину; мне казалось, у меня на спине несколько слоев чего-то мокрого и тяжелого.

* * *

Долгое время ничего не происходило; я ощущал лишь жару и усталость. Между мной и Бобби над байдаркой танцевали насекомые, но я не был уверен, существует ли эта поющая, жужжащая дымка в действительности или только в моей голове. Каменные стены по обеим сторонам реки продолжали понижаться. Через несколько миль скалы на правом берегу вообще сошли на нет, а на левом еще тянулся каменный барьер. Потом и он уступил место равнине, и нас снова окружали леса. Я понял, что неправильно оценил расстояние, которое нам еще предстояло проплыть – реке, казалось, не будет конца. Голова Бобби по-прежнему была склонена на грудь; мне оставалось лишь надеяться на то, что он не будет дергаться и не свалится в реку. Если при этом он перевернет нас, а мы в этот момент будем находиться над глубоким местом или в порогах, залезть назад в байдарку будет очень трудно, а Льюиса мы уж точно не сможем в нее затащить.

Мне было очень жарко – я еще раньше надел на себя спасательный жилет Дрю. Теперь дополнительный воротник прикрывал мне шею от прямых лучей солнца, и я был ему благодарен хотя бы за это. Меня преследовала, как назойливое насекомое, мысль о том, что этот жилет проделал по реке длинный путь, поддерживая Дрю на воде, не давая ему, уже мертвому, утонуть.

Я чувствовал, что от жары у меня начинают вспухать губы. Я медленно двигался к тому пределу, за которым наступает полное истощение физических возможностей. Но я точно не знал, где же этот предел находится, или где мы будем находиться, когда я пересеку этот невидимый рубеж, или что я буду делать, когда пересеку его. Что, интересно, можно сделать с собой или с Бобби, чтобы встряхнуться?

– Бобби, – сказал я неожиданно, – держись. Если мы продержимся еще десять миль, все будет в порядке. Я уверен в этом. Мы столько уже натерпелись, но скоро это закончится.

Он попытался кивнуть, и у него даже получилось нечто вроде кивка.

– Не раскачивай нас, дорогуша. И если ты увидишь что-нибудь такое, чего мне не будет видно, сразу скажи мне. И если мы попадем в пороги, старайся направлять нос лодки между камнями или предупреждать меня о них. Но если ничего не будет получаться, просто сползи на дно байдарки, ложись рядом с Льюисом и молись. Но самое главное – не нарушай баланса лодки.

К шуму реки прибавился новый, пока еще далекий, уже хорошо мне знакомый звук.

– Боже, – сказал я, – сделай для нас что-нибудь!

Звук этот приближался, но когда мы проплыли следующий поворот, оказалось, что в полумиле впереди нас река поворачивала еще раз.

Звук приходил откуда-то оттуда, из-за поворота.

– Бобби, мне кажется, что я слышу шум порогов впереди. Нет, не кажется! Я точно слышу их. Мы можем вылезти из байдарки и попробовать провести ее через пороги, если найдем мелкие места. Если удобного места не найдем, придется плыть через камни.

Мы двигались все быстрее, шум нарастал – будто кто-то крутил ручку громкости, – вселяя ужас, уже не раз испытанный, и азарт, который так любил Льюис. И я, несмотря на свою усталость, почувствовал этот азарт тоже.

Мы вошли в поворот; пороги располагались в конце поворота или недалеко от него, на расстоянии видимости. И судя по звуку, они не должны были быть такими страшными, как те, через которые мы уже проходили. Но когда мы вышли из поворота, двигаясь все быстрее, и я не увидел ни порогов, ни водопада, ни вспененной белой воды – я понял: нам предстоит тяжелое испытание. По всей вероятности, шумели не пороги, а рокотал водопад. И я снова приготовился к тому, чтобы умереть. Потом звук резко усилился; в нем слышалось пенящееся буйство, хриплое отчаяние. Мы проплыли еще один изгиб. Левый берег очистился от леса, и я увидел пороги – они обозначали место, где река уступами круто спускалась вниз, значительно круче, чем раньше. Камни усеивали реку на значительно большем протяжении, чем во всех предыдущих порогах; они со всех сторон воронкой обступали две большие глыбы, между которыми висело марево водяной пыли.

Поверхность воды выглядела как стекло; мы пронеслись сквозь группу небольших каскадов, которые выглядели так, будто их специально соорудили для съемок фильма. Цвет воды, которая двигалась все быстрее и быстрее, менялся от темно-зеленого к светло-зеленому, все более наполняясь белым; вода мчалась по небольшому изгибу к двум глыбам. Что находилось дальше, я не видел – возникало впечатление, что реку поглощает туман. Мы могли бы еще попытаться пристать к берегу, но у меня для этого уже не оставалось сил. Течение полностью завладело нами – мы прямиком неслись на пороги.

– Пешком мы тут не пройдем, – заорал я. – Опусти жопу как можно ниже и держись!

Бобби не оглянулся, а стал сползать вниз и назад, держась за планшир; он примостился на дне байдарки, и его колени торчали перед сиденьем. Центр тяжести байдарки сместился, но ничего больше поделать было нельзя, несмотря на то, что я не наклонился вперед. Если бы я попытался опуститься ниже, я бы не смог управлять байдаркой. Мы неслись по воде, увлекаемые вперед как нити, втягиваемые в прядильный станок. Рев воды бил нам в лицо, обрушивался со всех сторон; мы погрузились в него, подскакивая на жгутах воды. Прыгнули с первого уступа; нос байдарки нырнул вниз, она проскрипела по камням – я чувствовал этот скрип кончиками пальцев. Потом спрыгнули еще с одного уступа, пониже – толчок, отозвавшийся в хребте, стряхнул меня с сиденья и накренил байдарку на один борт. Но благодаря своей скорости она тут же выпрямилась. И я, собрав все силы, которые оставались во мне, сделал глубокий гребок справа от лодки, чтобы удержать ее посередине течения. Мы пронеслись еще над двумя уступами – каждый раз нас так встряхивало, что, казалось, расплескаются мозги. И тут я осознал, что к реву воды присоединился еще один звук, сначала тихий, но с каждой секундой раздававшийся все громче – будто кто-то вопил, пел или звал непонятно откуда. Я подумал, что это, наверное, кричит от боли Льюис. Через мгновение мы уже мчались по ровной поверхности несущейся вперед воды. Из-за того, что мы цеплялись днищем за камни, наша скорость несколько уменьшилась, но потом снова возросла. И теперь росла постоянно. Мы приближались к облаку водяной пыли, к бело-черному проходу между каменными глыбами. Я снова гребнул, глубоко и сильно, потом попытался гребками в обратную сторону притормозить наше движение. И тут же понял, что это бесполезно. Гребнул справа еще раз, изо всех сил, чтобы развернуть немного нос лодки. Байдарка стала поворачиваться, нос пошел в сторону. В следующее мгновение лодка, будто выстреленная из катапульты, прыгнула в проход.

В течение секунды я ничего вокруг себя не видел. Было такое впечатление, что мы стоим на месте, рот наполнен водой, насыщенной воздухом, а байдарка слегка подрагивает от не очень сильных ударов снизу. Когда не видишь ничего, проносящегося мимо тебя, кажется, что собственное движение прекращается. У меня было такое ощущение, что я нахожусь в наполненной холодным паром незнакомой странной комнате или пещере, содрогающейся от землетрясения. В одно мгновение я оказался мокрым с головы до ног, моментально исчезнувшее солнце уже не грело плечи. Я ткнул веслом справа от себя – в основном, просто потому что предыдущий раз делал гребок с этой стороны, и если тогда это было нужно, то, может быть, сейчас это тоже будет нужно. Я был уверен, что нам следует поворачивать влево – если это, конечно, удастся. От того, что находилось справа, веяло смертью. И если мне не удастся держаться подальше от него, нас развернет боком, и вся река, все горы, с которых она стекала, обрушатся на нас и будут без конца заливать байдарку тоннами и тоннами и тоннами воды. Я сделал еще один глубокий гребок, но не смог определить, имел ли он какие-либо последствия. Что-то попыталось выхватить весло у меня из рук; я дернул его из воды, потом гребнул снова, потом еще раз. Впереди, сквозь водяной туман, мелькнула река; нас швырнуло вперед так, будто мощный толчок запускал нас в воздух. Мы двигались быстрее, чем мне когда-либо приходилось двигаться без мотора. Напор воды, который я чувствовал каждый раз, когда опускал в нее весло, был колоссален – было ощущение, что я опускаю весло в какой-то сверхъестественный источник первичной энергии.

Казалось, мы несемся не по водяной, а по воздушной реке. Мимо нас, под нами, мелькали камни, потом песок, потом снова камни, сливаясь в полосы, меняя цвета. Я привстал со своего сидения – только так я мог реагировать на то, что происходит вокруг меня. Я чувствовал себя неуязвимым, меня нельзя было убить – эта иллюзия неподверженности смерти торжествовала потому, что события, казалось, подтверждали се неиллюзорность. Я был готов ко всему, что ожидало меня впереди. «Держись, держись, – вопил я, – мы уже почти дома!»

Прямо перед нами вырастал наклоненный гребень каменной глыбы, над которой вода вздымалась дугой, похожей на окаменевший, вырубленный резцом скульптора вихор. Водяная дуга накрыла нас, когда мы влетели на камень; я ткнул в него веслом, чтобы проскочить над ним поудобнее, чтобы все было как надо, чтобы все было в порядке. Впереди мелькнула гряда камней, как стена, постепенно понижающаяся с обеих сторон.

Нос байдарки задрожал, будто мы собирались взбираться на горку, и мощная сила подхватила нас сзади. Мы оказались в невесомости. Перекатились через верхушку глыбы одним неосторожным движением. Я закрыл глаза и закричал, вторя Льюису, присоединяя свой крик к нечеловеческому воплю друга. Легкие мои разрывались от крика; мы на мгновение зависли на высоте метров трех над поверхностью воды. А потом стали падать вниз. Я ожидал злобного, подбрасывающей удара снизу, но нос байдарки соскользнул вниз с непонятной мягкостью, нырнул в бурлящую, разбивающуюся, напоминающую сворачиваемый свиток воду у подножия глыбы. Сильная дрожь сотрясала байдарку по всему ее хребту, отозвалась в моем позвоночнике и в мозгу – ив нем вспыхнуло видение: горящее соломенное чучело, какие-то летящие иголки. А в следующий момент, проскакивая по двум уступам подряд, мы оказались в ровном, зажатом берегами потоке реки. Я слышал свой собственный крик, который завис в столбе водяной пыли над каменной глыбой, которая сверкала бело-голубым, как флаг. Я до сих пор прислушиваюсь к этому крику. А мы уже плыли все медленнее и медленнее, под нами была зеленая вода, байдарка снова обрела вес и плотность, и вода под нами была тяжелой и упругой.

Камни остались позади; впереди нас, на расстоянии метров ста, река изгибалась снова, но порогов не было видно. Я взглянул на Бобби. Он уже начал взбираться назад на свое переднее сиденье. Немного повернул голову в мою сторону – я увидел, как он открывает глаз на той стороне лица, которая была обращена ко мне. Он явно собирался сказать что-то, но не сказал. И я хотел сказать что-нибудь, но промолчал тоже.

Теперь, плывя по спокойной воде, я начал собираться с мыслями, собирать все, что понадобится нам для будущего.

– Вот, сразу позади нас, все и произошло. Ты понял? – спросил я.

Бобби непонимающе посмотрел на меня.

– Нам придется отвечать на всякие вопросы. Когда нас начнут расспрашивать, что да как, надо говорить, что при прохождении вот тех, последних порогов Дрю вывалился из байдарки... Мы все вывалились. Там Льюис и сломал ногу, и мы потеряли вторую байдарку.

– Ладно, – сказал Бобби, но в его голосе не было уверенности.

– Обернись, посмотри вокруг, – продолжал я. – Надо высмотреть что-то на берегу и при рассказе ссылаться на эти детали. Мы выбрались на берег где-то здесь. Самое главное – не дать повода к тому, чтобы Дрю начали искать выше по течению. Поэтому – смотри в оба глаза. Смотри и примечай.

Бобби тупо посмотрел по сторонам, прошелся взглядом по одному и другому берегу, но я видел, что он ничего не замечает и не запоминает.

– Видишь то высокое желтое дерево? – спросил я. – Оно будет нашим главным ориентиром. Дерево и пороги. Особенно этот здоровенный камень, по которому мы проехались. Мы будем вспоминать и то и другое. И все будет в порядке.

Я уставился на желтое дерево и не спускал с него глаз, пока мы проплывали мимо. Я изгонял из памяти все остальные образы и пытался оставить в ней лишь образ этого дерева. Дерево было наполовину мертвым; кора с одной стороны была неровно содрана. Наверное, когда-то в него ударила молния, и огонь выел сердцевину. Это был вполне подходящий ориентир – искалеченное желтое дерево.

– Послушай меня, Бобби, послушай внимательно, – снова заговорил я. – Нам нужно крепко запомнить вот что. Дрю утонул где-то здесь. Я бы сказал – нет, я именно так и скажу, – что лучше всего искать его тело приблизительно там, где мы сейчас. Дрю никогда не доберется сюда оттуда, где остался. Никаких подъездных дорог в том месте, где он лежит, нет. И никто туда не отправится искать его, если только мы этого сами не подскажем.

– Он здесь, – сказал Бобби, поставив руку ко лбу над глазами, чтобы защитить их от солнца. – Он здесь, прямо под нами. Я всем буду это говорить. Это просто.

Это было именно то, что я от него хотел. Льюис молчал: либо он был без сознания, либо у него просто не было сил говорить.

– Мы перевернулись в этих жутких порогах, – сказал я. – Мы даже можем сказать, что перевернулись в тот момент, когда влетели в тучу брызг между теми большими камнями. Мы перевернулись, и Дрю утонул. А наши часы остановились, и мы не можем сказать, когда точно это произошло. Но мы можем сказать, гдеэто было. Где-то недалеко от того желтого дерева.

Бобби выглядел уже не таким усталым.

Я продолжал:

– Это могло произойти именно так. Нам легко поверят, если мы будем твердо помнить, что нужно говорить. Никого – никого, -кто мог бы рассказать что-то другое, не осталось. Только мы! Никто не видел, никто не знает. Если мы не запутаемся в подробностях – все будет в порядке. Все будет нормально – насколько это для нас возможно. Но, по крайней мере, никто не будет больше к нам соваться с расспросами – даже полиция. Не будет никакого расследования, ну ничего! Мы будем сами по себе, и все.

– Надеюсь, так и будет.

– И я тоже. Но как сказал бы Льюис – нам нужно сделать больше, чем просто надеяться. Все в наших руках, дорогуша! Все можно устроить так, как надо. Ну, а теперь расскажи мне, что с ним произошло.

И Бобби рассказал именно так, как я того хотел. Я был доволен, я стал чувствовать себя увереннее. Я уже испытывал меньше страха перед встречей с людьми, перед их вопросами, перед тем, что нам еще предстоит. Неосознанно я уже давно этого страшился.

Я ощущал давящую тяжесть собственного тела, голова немного кружилась, но я чувствовал – чего не чувствовал на протяжении последних нескольких часов, – что еще продержусь. Я все больше отдавал байдарку на волю течению, но чтобы удерживать лодку в нужном направлении, изредка подгребал веслом. Берега по обеим сторонам реки были покрыты лесом. Но это уже были другие леса: не дикие, заросшие подлеском, сцепившиеся ветвями чащобы в районе ущелья, и не мрачные, спокойные заросли перед нами. Все больше ощущалась близость людей. После каждого следующего извива реки я ожидал увидеть признаки присутствия человека.

Ага, вот и оно! У края воды, под деревом, лежала корова. Мы медленно проплывали мимо.

– Вот и какая-то ферма, Бобби, – сказал я. – Мы прибыли. Мы можем приставать к берегу в любой момент.

Но мне не хотелось бы далеко топать по полям и пастбищам в поисках фермерского дома. В надежде увидеть какой-нибудь мост или дорогу я решил проплыть еще немного.

Количество коров увеличилось – некоторые были яркие, бело-черные, а некоторые тусклых оттенков. Они лежали по берегам вдоль реки, подальше от воды, жующие, пьющие, поднимающиеся из воды, тяжело вздымающие рога, вековечно и неизменно глупые, огромные, такие сами себе не нужные. Еще один изгиб реки, и можно считать – мы прибыли. Я был уверен в этом.

Но мы прошли еще поворотов десять – все эти извивы реки были совершенно неотличимы один от другого, – и казалось, что мы постоянно входим в один и тот же поворот. Приблизительно через час – судя по жаре и высоте солнца, наверное, был полдень – мы прошли еще один поворот, точно такой же, как и предыдущие. Но теперь я увидел мост через реку. Стальная арматура, дощатый настил. Сразу за мостом располагался небольшой и тихий отводной канал; под мостом сидели мужчина и мальчик и ловили удочками рыбу.

Мы свернули к берегу. Нам пришлось подналечь на весла, чтобы провести байдарку поперек течения. Когда мы, наконец, пристали к берегу, Бобби встал на ноги, качнулся, затем вылез из лодки, погрузившись по щиколотки в прибрежный ил. Я вылез из лодки в воду, почувствовав, как мои ноги погружаются в ил, с трудом выбрался на берег. Когда мы вытаскивали лодку на берег, я старался больше в воду не входить. Сняли с себя спасательные жилеты.

Льюис лежал в байдарке, сложив руки на груди. Солнце сожгло ему лицо; когда он двигал губами, с них слетали чешуйки шелушащейся кожи.

– Льюис, – сказал я, – ты меня слышишь?

– Я слышу тебя, – ответил он спокойно, ровным голосом, но глаз не открыл. – Я слышу тебя и я слышал все, что ты говорил раньше. Ты все рассчитал правильно. Мы можем гладко из всего выбраться. Меня спрашивать пока ни о чем не будут, а если все же будут, я повторю то, что сказал Бобби. Ты все делаешь абсолютно правильно, ты делаешь все лучше, чем сделал бы я. Так и действуй.

– Как нога? Ты что-нибудь чувствуешь?

– Нет, но я уже долго не шевелил этой ногой, не прикасался к ней, вообще ничего с ней не делал. Я старался как мог, чтобы она, так сказать, уснула, а теперь не могу ее разбудить. Но это не имеет сейчас никакого значения. Я в норме.

– Я отправлюсь за помощью, – сказал я. – Ты еще потерпишь немного?

– Конечно, – ответил он. – Бог мой, те пороги, вот это была штучка, а?

– Да уж, штучка! Но мы справились бы с ними значительно лучше, если бы ты был с нами и вел байдарку сам, дружище.

– Я был с вами.

– Если б ты только видел, что творилось с водой между теми камнями!

– Я их не видел, – сказал он, и было видно, что ему снова становится дурно. – Но я их чувствовал. Моя нога мне обо всем сообщала. И могу тебе сказать, теперь я знаю кое-что, чего не знал раньше.

На его лице появилась хорошая улыбка. Он попытался поднять голову, но тут же откинулся в свою засохшую блевотину.

– Ты уверен... насчет Дрю? – спросил Льюис. – Его не найдут?

– Его не найдут, – успокоил я его. – Будь уверен – я уж точно не расскажу, где нужно искать.

– Ну, тогда, думаю, все в порядке, – сказал он. – А теперь – иди, приведи кого-нибудь на помощь. Кого угодно. Я уже не могу больше поджариваться в этой блядской печке. Я хочу поскорее выбраться из этого ебаного гроба, из этой вонючей жестянки!

– Лежи спокойно. Мы выбрались. Мы свободны. Лежи спокойно и не волнуйся.

Я сказал Бобби, чтобы он оставался рядом с Льюисом, а сам, взобравшись по склону берега наверх, отправился к дороге, которая вела к мосту. Дорога была с тонким асфальтовым покрытием; в полумиле от себя увидел старенькую заправочную станцию, – наверное, «Шелл», – с двумя ярко-желтыми бензоколонками и магазинчиком. Я стоял и размышлял, как мне добраться до этой заправки и при этом не умереть по дороге. Удивительно, почему дорога под ногами не превращается в воду и не начинает течь вокруг меня? Странно было ощущать под ногами твердую, неколеблющуюся поверхность; но асфальт упорно не разжижался. И стоя на дороге, я оглянулся и посмотрел на реку – она была очень красива; уже тогда я знал, что всю свою жизнь я буду чувствовать ее особое притяжение, заново ощущать вес воды, обрушивающийся на меня, ощущать собственную невесомость при погружении в ее глубину, ощущать скорость ее течения – все эти ощущения навеки останутся со мной.

Но сейчас я чувствовал свой полный вес и передвигался с трудом. Рана в боку, покрытая корой засохшей крови, давно закрылась; к ней прочно присох кусок комбинезона, обвязанный вокруг талии. Если бы я попытался отодрать его от себя, я бы наверняка упал в обморок. И поэтому я его не трогал и шел, прижимая к ране локоть и слегка наклоняясь в сторону обочины. Я шел к станции; перешел мост над отводным каналом; заправка дрожала в горячем воздухе и все время убегала от меня, как мираж. А я гнался за ней. Бок сильно болел, но у меня было такое ощущение, что боль как-то отстранилась от меня. Мои лохмотья уже будто не касались раны, обступали ее со всех сторон; ощущения, подобные тем, которые я тогда испытывал, возникают, когда несешь какой-то громоздкий, угловатый, причиняющий боль груз, прижимая его к себе рукой. Когда я отправился в путь к бензоколонке, я чувствовал себя сухим – штанины комбинезона – которые я замочил, вылезая из лодки, быстро высохли, а пот еще не начал заливать меня. Но очень скоро под нейлоновой тканью, плохо пропускающей воздух, стало мокро от пота. К тому времени, когда я добрел до заправочной станции, я был весь исполосован потоками пота. Сквозь проволочную сетку, которой была затянута рама, заменявшая дверь, я увидел подростка, сидящего на старом стуле без спинки. Он выглядел так, как и положено выглядеть подростку в такой глубинке. По сетке ползали мухи, взлетали, ударяясь в нее снова. Подросток наверняка давно уже следил за мной, но мой облик вблизи, должно быть, произвел на него ошарашивающее, впечатление. Он нерешительно встал и открыл сетку-дверь.

– Тут есть телефон? – спросил я.

У него было такое выражение лица, будто он толком не знал, есть ли на станции телефон.

– Мне нужно вызвать скорую помощь, – сказал я. – И нужно позвонить в полицию. Пострадали люди, один погиб.

Я попросил парня, чтобы он позвонил сам – я не мог бы толком рассказать, где находится эта заправочная станция.

– Скажи им, что на реке произошел несчастный случай. И расскажи, как сюда добраться. Попроси, чтобы приезжали поскорее. Мне кажется, долго я не продержусь, а там в лодке лежит человек – он пострадал еще сильнее.

Он дозвонился, повесил трубку и сказал мне, что «скоренько приедут». Я сел на какой-то стул, откинулся на спинку и замер в полной неподвижности, повторяя про себя последний – самый важный раз – то, что я должен буду сказать. Но за придуманной историей стояло реальное происшествие, с его лесами, рекой, со всем тем, что случилось и что заставляло скрывать правду. Мне надо было свыкнуться с мыслью, что за два дня я захоронил трех человек, одного из которых убил сам. Раньше я никогда не видел мертвецов, если не считать отца, увиденного мельком в гробу. Было странно думать о себе как об убийце. Особенно если мирно сидишь на стуле на заправке. Но я слишком устал, чтобы испытывать беспокойство – и я его не испытывал. Единственное, что меня волновало – запомнил ли Бобби все то, что я ему сказал о дереве и обо всем остальном.

Я слышал, как мимо проехала пара машин, но ни одна из них и не притормозила у станции. Моя рана ныла, но боль была не острая – она пока отдыхала, лежала, затаившись у меня под рукой; я ее сотворил сам, она стала частью меня, и с ней можно было уживаться. Что сказать врачу, который будет ею заниматься? Сказать, что наткнулся на свою стрелу и она пропорола меня? Или что я порезал бок о байдарку, когда мы перевернулись? Дело в том, что после всех тех ударов о камни некоторые металлические части байдарки торчали рваными, острыми краями, о которые действительно можно было порезаться. Но я решил все-таки рассказать, что дыру во мне проделала моя же стрела, потому что в ране могли оставаться кусочки краски; к тому же, вид моей резаной раны вряд ли позволил бы выдать ее за нанесенную рваным алюминием.

Я чувствовал, как отяжелеваю. Я стал таким тяжелым, что не смог бы встать. Потом и моя голова стала такой тяжелой, что я не смог бы ее поднять. При этом, мне казалось, что, оставаясь неподвижным, я продолжаю грести. Потом меня охватило ощущение, что я совсем задубел. Но это было не так: когда кто-то коснулся моей обнаженной руки у плеча – с той стороны, где я отрезал весь рукав от комбинезона, – мышцы дернулись и напряглись. Рядом со мной стоял негр – водитель скорой помощи.

– Вы привезли врача? – спросил я.

– Да, привезли, – ответил водитель. – У нас хороший врач, молодой, но умелый. А что это с вами такое случилось? Что это такое могло с вами произойти? В вас что, стреляли из пулемета?

– Река, – сказал я. – Река стреляла в меня из пулемета. Но не я главный пострадавший. Я еще могу двигаться, потому и пришел сюда. Там, через мост, в лодке лежит человек, который действительно очень сильно пострадал. И третий из нас остался рядом с ним. Четвертый погиб... по крайней мере, я думаю, что он погиб. Мы не смогли найти его.

– Вы поедете с нами, покажете – где?

– Поеду... если смогу встать. Но сидеть я здесь больше не хочу. Еще немного, и свалюсь со стула.

Водитель подошел ко мне поближе, а я медленно поднялся – казалось, я весь обвешан глыбами камня. Все вокруг меня задвигалось, перед глазами запрыгали черные пятна – как кривые, дешевые солнцезащитные очки, выставленные на продажу на фоне желтого картона.

– Держитесь за меня, приятель, – сказал водитель.

Он был щуплым, но на ногах стоял уверенно. Я одной рукой обхватил его за плечи – но не той, что придерживал рану, а другой; колени подгибались, в глазах померкло.

– Нет, вы не дойдете до машины, – сказал он. – Садитесь, садитесь на стул.

– Нет, нет, дойду, – ответил я, и все вокруг меня снова сфокусировалось, будто я надел очки.

Я сказал подростку с заправочной станции, куда мы едем, и попросил сообщить полиции, где нас искать. Потом вместе с водителем вышел наружу. Ярко светило солнце. Я двинулся к белой машине скорой помощи. Врач сидел на переднем сиденье и что-то писал. Он поднял голову и тут же выскочил.

Он открыл задние дверцы:

– Подведи его сюда и уложи.

Я залез на носилки, установленные в машине, и улегся на спину. Сделать это было довольно сложно; к тому же, мне не хотелось отпускать водителя. Мне не только было приятно ощущать его присутствие рядом, принимать его помощь, но я чувствовал, что он вообще хороший человек. А мне так в тот момент нужно было ощущать присутствие хорошего человека. Я себе был уже не нужен – слишком долго я был только с собой и для себя.

Молодой врач, совсем не загоревший, с волосами соломенного цвета, склонился надо мной.

– Нет, нет, – сказал я. – Я могу подождать. Есть человек, которому помощь нужна больше. Поезжайте через мост. Там в лодке лежит человек с ужасным переломом ноги. Может быть, у него внутреннее кровотечение. Его надо осмотреть в первую очередь.

Мы поехали по шоссе – странно было ощущать это движение посуху, в машине, которая предназначена для перемещения по земле, – проехали мост, остановились. Я вылез, хотя, вероятно, этого и не нужно было делать. Но я решил, что так будет лучше.

Льюис, вытянувшийся во весь рост, обливающийся потом, по-прежнему лежал в байдарке; его рубашка во многих местах потемнела от пота. Одной рукой он прикрывал глаза; Бобби разговаривал с мужчиной и мальчиком – теми, кто удил рыбу. Я понял, что Бобби решил на них опробовать нашу версию случившегося; я надеялся, что он за это время обкатал ее в уме и теперь выдает то, что нужно. Судя по виду слушающих, ему верили. Ну, а как не поверить израненным, смертельно уставшим людям? Этим мы и должны воспользоваться.

Водитель и врач вытащили Льюиса из лодки и уложили на носилки. Центральная больница графства находилась в Эйнтри, милях в семи от того места, где мы находились. Когда мы уже собирались садиться в машину и отправляться, подъехала полицейская машина, и из нее вылез небольшого роста мужчина и светловолосый молодой человек, весьма агрессивного вида. Я приготовился.

– Что тут происходит? – спросил светловолосый полицейский.

– С нами произошел несчастный случай, – сказал я, покачиваясь несколько сильнее, чем несколько мгновений назад. Хотя тут же и прекратил – всякая неестественность могла все испортить. – Нас было четверо. Один утонул, миль за десять отсюда, вверх по течению.

Полицейский уставился на меня:

– Утонул?

– Да, утонул, – сказал я; мне казалось, что я успешно прошел первое испытание – будто прорвался сквозь первую линию опасных порогов. Но расслабляться нельзя – нужно продолжать держаться и дальше.

– А откуда вы знаете, что он утонул?

– Ну, понимаете, мы перевернулись, когда проходили пороги, ну, и когда оказались в воде, там каждый был сам по себе. Я точно не знаю, что с ним произошло. Может, он ударился головой о камень. Но точно я не знаю. Мы искали его, но не нашли... Если бы он не утонул – куда бы он мог подеваться? Я все еще надеюсь, что он, может быть, не утонул... но боюсь, что все-таки... если бы он не утонул, мы бы нашли его.

Все время, пока я говорил, я смотрел ему прямо в глаза, и это оказалось неожиданно легким делом; его глаза смотрели проницательно, но сочувствующе. Я рассказал ту версию, которую мы подготовили с Бобби еще на реке; при этом я старался зримо представить себе то, о чем я рассказывал, будто все так и происходило в действительности. Внутренним взором я видел, как мы ищем Дрю, хотя мы этого не делали; я видел, как мы выбираемся на берег у желтого дерева, и когда я говорил об этом, я видел, как мы это делаем; теперь мне было уже трудно представить, что ничего этого не было в действительности. Я видел, что он слушает и все запоминает, и сказанное мною становилось частью реального мира, вполне достоверного мира, мира зафиксированных событий.

– Ну что ж, – сказал полицейский, – нам придется поискать на дне реки. А вы можете показать нам, где это произошло? Ну, хотя бы приблизительно?

– Я думаю, да, – ответил я; мне хотелось, чтобы это прозвучало не абсолютно уверенно, а просто достаточно уверенно. – Я не знаю, есть ли дорога, чтобы подъехать прямо к реке, но, думаю, я бы узнал то место, если бы попал туда снова. Но сейчас нам надо отвезти в больницу сильно пострадавшего человека.

– Ладно. – Полицейскому явно не хотелось передавать власть в руки врачей. – Мы попозже заедем в больницу.

– Хорошо, – сказал я и залез в машину скорой помощи, улегся рядом с Льюисом.

Мы поехали. Хотя никогда раньше мне не приходилось ездить в машине скорой помощи, да еще в лежачем положении, я не припомню, чтобы поездка в автомобиле доставляла мне такое удовольствие. Наконец, шины съехали с асфальта, прошуршали по гравию – и машина остановилась. Я принял сидячее положение, поднимаясь медленно, поэтапно. Доктор, выйдя из машины, одним движением открыл обе задние дверцы; мне открылся широкий вид. Машина стояла рядом с длинным невысоким зданием, напоминавшим сельскую школу; вокруг простирались поля; дул теплый ветер.

– Приехали, дружище, – сказал доктор. – Не делайте резких движений. Корнелиус вам поможет. А мы пока займемся вашим другом.

Я снова ухватился за водителя; мы прошли сквозь стеклянные двери, потом двинулись вверх по пандусу, вошли в бесконечно длинный, просторный коридор. Окно в его дальнем конце выглядело как кадрик микрофильма.

– Вторая дверь направо, – сказал водитель, и мы направились к этой двери.

Вошли. Я безвольно опустился на белую пружинистую поверхность медицинской кушетки, подминая под собой простыню. Через пару минут принесли Льюиса, но в комнату не заносили. Его переложили на каталку, стоявшую у двери, и бесшумно покатили дальше, в сторону того, далекого окна. А я лежал и прижимал руку к своему старому другу, к своему боку.

Врач вернулся ко мне, ступая неслышно.

– Ну, посмотрим, что у нас там такое, – сказал он. – Вы можете приподняться, хоть чуть-чуть? Эта молния еще расстегивается?

– Наверное, – пробормотал я.

Я попытался принять сидячее положение – у меня это удивительно легко получилось. Мне даже удалось быстро расстегнуть молнию свободной рукой. Он снял мои теннисные тапочки и я, извиваясь, выполз из остатков комбинезона. Мои трусы, засунутые в рану, присохли к ней, как и кусок нейлона, которым я обвязался. Но врач, взяв какую-то бутылочку, полил все это жидкостью, не причинившей никакой боли, и трусы стали отставать от раны. Он бросил все мои вещи в угол и занялся раной.

А в ней что-то продолжало размягчаться – либо материя, либо моя плоть стали выходить из меня кусочек за кусочком. Врач бросал их куда-то под стол, на котором я лежал. Я не мог припомнить, видел ли что-нибудь под столом в этой пустой комнате, когда только вошел. Мой бок стал дышать, будто ртом – рана не ныла уже так сильно, в ней появилось какое-то необычное ощущение: казалось, она открылась значительно шире, чем была.

– Боже праведный! – воскликнул врач. – Что вам так изрубило бок? Такое впечатление, что сюда несколько раз ударили острым тесаком.

– Неужели?

Затем врач спросил более профессиональным тоном:

– Как это получилось? Что могло нанести такое ранение?

– Понимаете, мы собирались немного поохотиться на оленей. С луком, где-нибудь в диких местах, в лесу, по берегам реки. Хотя это официально и не разрешено, – стал рассказывать я. – Я знаю, это нехорошо, но мы все-таки хотели поохотиться. У нас не было бы времени отправиться на охоту в сезон, когда разрешено, и поэтому мы решили попробовать сейчас.

– А как же это вам удалось подстрелить себя стрелой? Я и не представлял, что такое бывает.

Разговаривая со мной, он не прекращал работу, заглядывая мне в рану, в мою кровь – спокойно, уверенно.

А я продолжал рассказывать спокойным голосом:

– Видите ли, когда мы переворачивались, лук со стрелами был рядом со мной, и я успел схватить его. Мне не хотелось оставаться в лесу – я имею в виду, на реке, но лес там везде подходит прямо к берегу, – совсем без оружия. Одна стрела изрезала мне всю руку.

Я поднял руку и показал врачу порезы. Эту руку действительносильно изрезали стрелы.

– Ну, а потом я налетел на какой-то камень. Почувствовал, что мне что-то всаживается в бок. Лук я потерял. Куда он потом девался, не знаю. Смыло, наверное, вниз по течению.

– Могу вам сказать, что первоначальная рана была просто резаная, – сказал врач, – а потом ее сильно что-то покромсало, будто по ней проехались несколько раз пилой... В ране есть следы какого-то постороннего вещества, и мне придется все это вычистить.

– На стрелах были пятна краски, для камуфляжа, – объяснил я. – Я думаю, часть этой краски облезла прямо в ране. А может быть, туда попало что-нибудь еще. Бог его знает, что там еще может быть.

– Мы все вычистим, – сказал врач. – А потом зашьем вас. Будете как стеганое одеяло. Хотите выпить?

– Да, неплохо бы, – сказал я. – У вас есть виски?

– Что-нибудь другое найдется, а вот виски – нет. Его вам придется пить где-нибудь в другом месте, – сказал врач. – С виски у нас туго. У нас в графстве сухой закон.

– Вы хотите сказать, что у вас в больнице не найдется самогонного виски? Как можно жить в таком месте? И вообще – что происходит с северной Джорджией?

– Нет, самогона у нас нет. Мы постоянно всех предупреждаем, чтобы не пили его. В том виски, которое здесь гонят, много солей свинца.

Врач сделал мне укол в бедро и снова принялся за рану. Я посмотрел в окно, но там были видны лишь краски угасающего дня – различные, постоянно меняющиеся оттенки зеленого.

– Хотите у нас провести эту ночь? Места предостаточно. Собственно говоря, в вашем распоряжении вся больница. Такой возможности у вас больше не будет, это я могу вам гарантировать. Здесь у нас спокойно. Никаких вам подстреленных фермеров. Никого, кого бы помял трактор. Никого, сидящего на капельнице и глюкозе после автомобильной аварии. Пьяных у нас на дорогах нет. В больнице сейчас никого нет, кроме вас, вашего приятеля и еще одного мальчика – того укусила змея. Завтра мы его выпишем. Яд у мокасиновой змеи не такой уж сильный.

– Нет, спасибо, не останусь, – сказал я (хотя если бы я знал, что мне нужно было побыть рядом с Льюисом, остался бы). – Зашейте меня, а потом расскажите, где у вас тут что-нибудь вроде гостиницы – переночевать. Мне хочется позвонить жене, поговорить с ней, и еще побыть одному. А спать в больничной палате мне совершенно не хочется. Я бы остался в больнице только, если бы это было совершенно необходимо.

– Вы потеряли много крови. Вы будете чувствовать большую слабость.

– Должен вам сказать, что я чувствую слабость уже давно. Дайте мне какое-нибудь лекарство, на ваше усмотрение, и я не буду вам больше надоедать.

– Я отправил вашего друга, ну, того, что стоял рядом с лодкой, в гостиницу «Виддифорд». Это в центре города. Обслуживание там хорошее. Но будь я на вашем месте, я бы остался сегодня на ночь здесь.

– Нет, нет, спасибо, – поблагодарил я. – Со мной все будет в порядке. Скажите, пожалуйста, полиции, где меня искать. Если можете, отвезите меня в гостиницу – и займитесь Льюисом.

– С ним сейчас другой врач. Насколько я могу судить, перелом очень сложный. Можно считать, что ему повезло, если перелом не осложнится гангреной. Перелом пренеприятнейший.

– Нам очень повезло, что тут такие хорошие врачи, – сказал я.

– А вы, оказывается, подхалим! Скажите еще, что у меня ангельские руки!

Врач отвез меня в город на своей машине. Возле главной заправочной станции Эйнтри стояли машины Льюиса и Дрю. Я зашел в здание станции. Бок давал о себе знать, но мне не приходилось больше придерживать рану рукой. Я поговорил с владельцем заправки и взял у него адрес братьев Гринеров – надо было отослать им вторую половину денег, обещанных за доставку машин. Оказалось, что Льюис договорился обо всем заранее, еще до нашего отъезда, и мне пришлось попросить владельца станции рассказать мне, что теперь нужно сделать. У меня с собой не было достаточно денег, но я мог взять деньги либо у Льюиса, либо отправить их Гринерам после того, как вернусь домой. Главное, что машины были на месте и что я смог забрать ключи от них. Я попрощался с врачом и сказал, что заеду в больницу на следующий день. Потом позвонил Марте и сказал, что произошло несчастье, что Дрю утонул, а Льюис сломал ногу. Я попросил Марту позвонить жене Льюиса и сказать ей, что Льюис в больнице здесь, в Эйнтри, и что ему придется оставаться в больнице еще некоторое время, но что с ним все будет в порядке. Если жена Дрю Боллинджера позвонит жене Льюиса или ей. Марте, и начнет о чем-нибудь расспрашивать, ей следует сказать, что мы вернемся через пару дней. Я сам хотел рассказать жене Дрю о его смерти; я сказал Марте, что вернусь где-то в середине недели.

Я, взяв машину Дрю, поехал в гостиницу «Биддифорд». Это был каркасный дом, в котором было много людей, много шума, много света. В большом зале, за длинным сосновым столом, расширяющимся к одному концу, сидело за ужином, наверное, все население гостиницы. Вдоль стола, на совсем небольшом расстоянии от него, висели полоски липкой бумаги для мух. Среди ужинающих я увидел Бобби; он что-то жевал; на его лице, казалось, оставался лишь жующий рот. Я, подмигнув ему, сел за стол. Мне уступили место рядом с Бобби. За столом сидели фермеры, дровосеки, мелкие торговцы. На время я потерял интерес ко всему, кроме еды. Мне передали жареного цыпленка – кругом меня все было заставлено тарелками с жареными цыплятами. Я подкладывал себе еще и еще; кроме курятины, я поел картофельного салата, тяжелых галет из муки грубого помола. Ел и подливу, масло, капусту, фасоль, мамалыгу, ботву репы, вишневый пирог. И все это было очень вкусно. Хорошо и вкусно.

После ужина хозяйка гостиницы провела меня в мою комнату на втором этаже, где стояла большая двухспальная кровать – все остальные номера были заняты. Бобби разместили в другом номере. Я чувствовал сухость во рту, вся кожа казалась сухой. Я спустился вниз и в душевой, расположенной в подвале, принял душ. На меня снова лилась река, вокруг была сине-зеленая сельская ночь. Плотная от теплой воды, свеженькая повязка на боку вздулась, отяжелела, и на ней проступили пятна крови. Я уже стал засыпать в душе, но вода, которая становилась все прохладнее, разбудила меня. Потом я, с мокрыми волосами и мокрой повязкой на боку, вернулся к себе в номер и залез в постель. Все закончилось. Всю ночь я бодрствовал, погруженный в великолепный сон.

После

Когда я проснулся, оказалось, что я снова прижимаю локоть к раненому боку – он теперь был прикрыт плотным пакетом, от которого, казалось, исходило тепло. Я полностью очнулся ото сна довольно быстро; лучи утреннего солнца – или, по крайней мере, мне казалось, что еще достаточно рано – начали покалывать мои веки. Открыв глаза, я увидел, что лежу в большой, провинциального вида комнате; на окнах кричащие занавески (их цвет можно было бы назвать красным); на стене напротив меня огромное зеркало; где-то позади – маленький туалет; в углу – небольшой комод, без ручек на ящиках; по всему полу – вязаный ковер.

Я лежал и раздумывал. Сначала мне хотелось повидать Бобби, потом Льюиса. Я встал с постели, обнаженный, если не считать плотного пакета на боку – он давал ощущение, что на мне все-таки что-то надето, – поднял с пола то, что оставалось от моего нейлонового комбинезона – изорванные, залитые высохшей кровью тряпки без рукавов. Надевать эти лохмотья мне не хотелось, но я все-таки натянул их и стал шарить по карманам в поисках денег. Обнаружил пару банкнот – отпечатанных и выпущенных, казалось, рекой. Но все равно, это были деньги, которые могут очень пригодиться. Оставив нож и пояс в номере, я отправился на поиски Бобби. Когда я уже выходил, я увидел себя в зеркале. Я выглядел как человек, который пострадал при взрыве: один рукав оторван, комбинезон изорван и в крови, одна штанина распорота; на щеках щетина, глаза красные, губы плотно сжаты. Я улыбнулся своему отражению широко, белозубо – борода раздалась в стороны.

Узнав у хозяйки гостиницы, убиравшей со стола после завтрака, в каком номере остановился Бобби, я отправился к нему. Подошел к двери, постучал. Он наверняка еще спал, но мне хотелось немедленно, не оставляя на потом, обговорить с ним то, о чем я размышлял утром. Я настойчиво стучал, и через некоторое время Бобби открыл дверь.

Я вошел, сел в кресло-качалку, а он – на кровать.

– Прежде всего, – сказал я, – мне нужна какая-нибудь одежда. Тебе, наверное, тоже нужно будет что-нибудь прикупить – если у нас хватит денег, конечно. У тебя со шмотками явно получше, чем у меня, поэтому именно тебе придется пойти и купить мне какие-нибудь штаны, самые простые. Можно обыкновенные голубые джинсы. И какую-нибудь рубашку попроще. Потом купи себе, что тебе там нужно, а если останутся деньги, купи мне туфли. Самые простые.

– Ладно. Где-то здесь поблизости должен быть магазин. В этом городке все где-то поблизости.

– Так, теперь вот еще что. Пока все идет нормально. Мы чисты от каких бы то ни было подозрений. Сверкаем как золото. О Льюисе заботятся, и наши рассказы – наверное, следует говорить «наш рассказ», – воспринимается как надо. Я не увидел ни тени сомнения в глазах тех, с кем мы говорили. А ты?

– Нет, вроде не видел. Но во мне нет такой уверенности, как у тебя. Тебя этот тип расспрашивал про байдарки?

– Нет. Какой тип? Что именно он спрашивал про байдарки?

– Ну, такой маленького роста старичок, он здесь вроде как «представитель закона». Он расспрашивал меня про вторую байдарку: где она, что с ней сталось, где мы ее потеряли, что в ней там находилось.

– И что ты ему сказал?

– Ну, сказал то, о чем мы и договаривались, – что мы потеряли ее в этих последних порогах, очень опасных и бурных.

– А о чем он еще расспрашивал?

– Да вроде ни о чем больше. Я так и не понял, чего он добивался.

– А я понимаю, – сказал я. – Ну, по крайней мере, мне кажется, что понимаю. И тут нас могут поджидать неприятности, может быть, еще, и не очень крупные, но неприятности.

– О Господи, какие еще неприятности?

– Мы потеряли зеленую байдарку не вчера, а позавчера,и ее, или что-нибудь, что от нее осталось, может быть, нашли. И нашли еще до того, когда мы, по нашим словам, добрались до тех порогов и потеряли ее.

– Боже милостивый!

– Значит – придется подлатать нашу историю. Возможно, тот тип, о котором ты рассказываешь, сообщит полиции штата, что в нашем рассказе не все сходится. И тогда полиция начнет задавать нам всякие вопросы. Полиции всегда хочется разъединить подозреваемых и допрашивать их раздельно. А потом выясняют, нет ли противоречий в их показаниях. Я надеюсь, ты понимаешь, чем все это может для нас закончиться, если они что-нибудь вынюхают. Поэтому нам нужно сейчас посидеть здесь, все еще раз обдумать и выдать версию, в которой нельзя будет найти никаких противоречий.

– И ты думаешь, у нас это получится?

– Надо попробовать. Думаю, получится. Давай вспомним, как это все было на самом деле. Мы потеряли лодку тогда, когда Дрю был убит, так?

– Так. Так оно и было. Против правды не попрешь. Но если мы им покажем, где это действительно произошло, или если они сами туда доберутся...

– Подожди, подожди. Мы скажем, что в первый раз перевернулись где-то там, значительно выше по течению. Там мы и потеряли одну байдарку, а Льюис сломал ногу. Но мы всетогда выжили и попытались плыть дальше вниз по реке в байдарке Льюиса. Мы пошли на риск – хотели побыстрее доставить Льюиса в больницу, но байдарка была перегружена, и управлять ею было очень трудно. А потом мы влетели в эти жуткие пороги. И там было еще что-то вроде каскадов небольших водопадов. Ну, нас и перевернуло, и Дрю погиб. Вот этой версии нам и надо придерживаться. Понятно? Если мы будем рассказывать именно так, то уже завтра вечером, а может быть, уже и сегодня будем дома.

– А что, если нам не поверят? Что мне сказать, когда этот красномордый коротышка начнет меня расспрашивать опять: где же мы все-таки потеряли ту байдарку? Ведь сначала я ему сказал, что мы потеряли ее в последних порогах.

– Скажи ему – и говори это всем, – что он тебя неправильно понял. Кто-нибудь еще был при вашем разговоре?

– Нет. Я не думаю, что нас еще кто-нибудь слышал.

– Это хорошо. И, насколько я помню, тому первому полицейскому я ничего об этом не говорил. Скорее всего, он тебя об этом уже не будет спрашивать, а придет сюда и начнет расспрашивать меня. А я ему изложу все как надо. Я готов встретиться с ним. Я очень рад, что ты мне рассказал об этом типе. Очень даже рад.

– Что-нибудь еще будем менять в рассказе?

– Насколько я понимаю ситуацию – нет, не будем, – ответил я.

– А все-таки, Эд, что, если нам не поверят? Что, если полиция будет сомневаться в правдивости нашего рассказа и отправится вверх по течению искать всякие там свидетельства?

– Ну, в таком случае, как я уже сказал, у нас могут возникнуть неприятности. Но я не думаю, что полиция что-нибудь пронюхает. Вспомни – позавчера мы прошли сквозь такое количество этих блядских порогов, что могли перевернуться в любом из них. А там, где был убит Дрю и где мы притопили тело того типа, стены ущелья были самыми крутыми и высокими. Добраться туда можно либо плывя вниз по течению, как плыли мы, либо двигаясь вверх по реке, против течения. Представляешь, что значит добраться туда против течения? Проходить все эти пороги и при этом искать, обшаривать реку, метр за метром. На это уйдет не один день! Отправлять такую поисковую партию только потому, что кто-то там не поверил рассказу потерпевшего? Никто этим не будет заниматься. Моторная лодка там не пройдет, обыкновенная лодка не проскочит по тем местам, где мелко. Значит, остается одно – плыть на лодках вроде наших байдарок вниз по течению, проходить сквозь все те же пороги. А ты сам прекрасно знаешь, что это значит. Ты хотел бы все это повторить? Им придется подвергать свою жизнь опасности, и ради чего? К тому же, как можно проноситься сквозь все эти пороги и одновременно что-то искать?

– Ну, можно искать там, где течение не такое бурное. А Дрю лежит на дне как раз в таком месте.

– Правильно. В одномиз таких мест. Но в каком именно?

– Ладно, – сказал Бобби. – Кажется, все будет нормально.

– Есть еще один способ подобраться к тому месту – спуститься со скалы. Но для этого нужно организовать целую скалолазную экспедицию. А кто захочет лазить по той скале? Даже если кому-нибудь такая мысль и придет в голову, никто за это не возьмется.

– Ну, а что, если они все-таки выйдут на то место наверху? Там же остался кусок твоей веревки. Так или нет?

– Очень маловероятно, что они попадут именно на томесто. Веревка, действительно, оборвалась, но у самой верхушки скалы. Нет, того места не найдут. До той веревки уже никому не добраться.

– Ну что, вроде все?

– Да, все, кроме одного. Помни: ни на реке, ни в лесу мы никогоне видели с того самого момента, когда отплыли из Оури. Ни одного человеческого существа. Это самое важное. Это самое важное. Только так и никак иначе. Ни-ко-го.

– Можешь быть спокоен, я только так и буду говорить. Мы никого и не видели... О Боже, как бы я хотел, чтобы нам действительно никто не повстречался!

– А нам никто и не повстречался. Тут есть еще одно обстоятельство, оно меня немного беспокоит. Не исключено, что полиции сообщили о том, что пропали люди. И может быть, кто-нибудь знает, куда именно эти люди направлялись. Но по сравнению с другими – эта проблема самая незначительная. Мы никого не видели, и все тут. К тому же, те два типа были совершенно отвратительны. Кому придет в голову искать их?

– Ну, может быть, кому-то и придет.

– Правильно, кому-то, может быть, и придет. Но если даже этот «кто-то» знает, куда они собирались, или знает, в каких приблизительно местах болтались, то нам что до этого? С этим мы ничего поделать не можем. Тут нужно надеяться просто на везенье. И я чувствую, что везенье на нашей стороне. Шанс, что все обойдется, достаточно велик.

Бобби рассмеялся, и на этот раз смех был искренним.

– Как ты думаешь, в этой комнате установлены «жучки»? Может быть, нас подслушивают?

– Никаких «жучков» здесь нет, – сказал я, – но сама по себе мысль очень своевременна, приятель.

Я снял теннисные тапочки, в носках бесшумно подошел к двери и прислушался.

– Говори что-нибудь, – прошептал я, повернувшись к Бобби. – Говори чего-нибудь и дай мне время послушать.

Я стоял у двери и прислушивался, не услышу ли тихое дыхание, тихий свист воздуха, когда дышат через нос, – и мне показалось, что я что-то услышал. Но если слишком напряженно прислушиваться, то можно услышать дыхание где угодно. Но то, что я слышал, нельзя было бы с уверенностью назвать чьим-то дыханием. Ну, по крайней мере, мне так казалось. Я ухватился за ручку и резко открыл дверь. Никого. С лестницы ничего не слышно? Нет, не слышно, я был уверен в этом. Ничего.

Я повернулся к Бобби и жестом показал – все в порядке.

– Я буду у себя в номере, – сказал я. – А ты пойди, купи одежду, а потом мы отправимся в больницу. Льюис наверняка еще в отключке, и в любом случае я не думаю, что к нему будут особенно приставать с вопросами. Но нам все равно нужно попытаться сообщить ему об изменениях в нашей версии. И спросить, что он помнит о ее первом варианте.

Я вернулся в свой номер, стянул свой изорванный комбинезон и улегся в кровать. Мне хотелось побыстрее встретиться с местным шерифом, если тот тип, который расспрашивал Бобби о лодке, был действительно шерифом. Кто бы он ни был, я был готов к его вопросам, сколько бы он ни строил из себя провинциального детектива. Пускай попробует вывести нас на чистую воду!

Солнце стояло довольно высоко в небе. Я стащил с себя одеяло. Я чувствовал еще некоторую усталость, но яркий солнечный свет отгонял сонливость. Мне, раненому, было приятно лежать в постели и чувствовать, как возвращаются силы. И не так уж сильно я ранен. Швы крепко сжимали рану. А силы все прибывали. Да, хорошо...

Бобби вернулся с купленной одеждой. Я натянул на себя голубые джинсы – странно было ощущать, что они сухие, – рабочую рубашку, грубые башмаки, какие носят фермеры; при каждом шаге я чувствовал, как они соединяют меня с землей. Хотя башмаки были очень тяжелыми, я уже не ощущал усталости, и мне было довольно приятно поднимать ноги, обремененные тяжестью.

Я взял свой комбинезон, скомкал его. И мы с Бобби, одетые как типичные фермеры, спустились по лестнице на первый этаж. Было восхитительно чувствовать на себе сухую одежду.

Хозяйка гостиницы, которую раньше назвали бы постоялым двором, занималась уборкой.

– Я не знаю, куда это выбросить, – сказал я. – Вы не поможете?

И протянул ей свой свернутый комбинезон, весь измазанный высохшей кровью.

Она взглянула на меня:

– Помогу. Это, действительно, остается только выбросить.

– Да. Эта одежка уже ни к чему не пригодна. Сжечь ее – и все.

– Придется так и сделать. Даже на тряпки это нельзя пустить. – И она улыбнулась. А мы улыбнулись в ответ.

Мы с Бобби сели в машину Дрю и поехали в больницу. Рядом с ней стояли две полицейские машины.

– Ну, держись, – сказал я. – И помни, о чем мы говорили.

Мы зашли в здание, и какой-то человек в белом халате проводил нас в палату, где лежал Льюис. В палате стояли трое полицейских. Они тихо переговаривались, ковыряя во рту зубочистками. Льюис, который либо просто спал, либо еще находился под воздействием наркоза, лежал на койке в углу большой пустой палаты. Нижняя половина его тела была укрыта простыней, которая особым образом поддерживалась на весу так, чтобы не касаться тела. Рядом с ним сидел врач с соломенными волосами – тот самый, который занимался моей раной, – и опять что-то писал. Услышав мои тяжелые шаги, он повернул голову.

– А, привет, покоритель стихий. Как спалось?

– Нормально. Лучше, чем на берегу реки.

– Швы держатся?

– Держатся. Вы меня так крепко сшили, что я уже не расползусь. Ничего не залазит в рану и ничего из нее не вылазит.

– Хорошо, – сказал он, неожиданно посерьезнев; мне нравилось то, как он становился серьезным, когда речь заходила о вещах профессиональных.

Льюис вернулся к нам, в этот мир, раньше, чем я успел сказать что-нибудь еще. Верхняя часть его тела вдруг ожила; он выходил из сна, будто совершал какое-то мускульное усилие. Резко обозначились вены на его бицепсах – как на рисунке из анатомического атласа, – и он открыл глаза.

Я повернулся к полицейским:

– Вы уже с ним говорили?

– Нет, – ответил один из полицейских. – Мы ждали, пока он очнется.

– Похоже, он уже очнулся, – сказал я. – Или вот-вот очнется. Подождите еще минутку.

Льюис смотрел прямо на меня.

– Привет, Тарзан, – сказал я. – Как там дела, в мире Великого Белого Доктора?

– Очень бело, – ответил он.

– Что там с тобой делали?

– Это ты мне должен рассказать, что со мной делали. Нога – будто свинцом налита. И в ней гуляет боль. Но я лежу в чистой постели, крови нет, нет и этого скрежета внутри меня, когда я двигаюсь. Так что, думаю, все в порядке.

Я стал так, чтобы находиться между Льюисом и полицейскими, наклонился очень низко к нему – голова к голове – и подмигнул. Он подмигнул мне в ответ, но так, что всякий, кто точно не знал бы, что он подмигивает, не догадался бы об этом.

– В эту реку мы больше не полезем, приятель, – сказал он. – По крайней мере, сегодня.

Льюис, сам того не подозревая, дал мне возможность сообщить ему то, что мне было нужно. И я не упустил эту возможность; при этом я надеялся, что все слышали его слова.

– Все полетело кувырком, – сказал я. – А Дрю погиб. Ты помнишь, как я тебе говорил об этом?

– Вроде помню, – ответил он. – После того, как мы перевернулись, а потом поплыли снова, я чувствовал, что его уже в байдарке нет. Это я помню точно.

– А ты помнишь это облако брызг между двух камней? – спросил я.

– Ну так, смутно. Это произошло именно там?

– Дрю утонул после того, как мы перевернулись во второй раз, в последнихпорогах, – сказал я медленно. – В первый раз, когда ваше корыто перевернулось, мы выловили тебя со сломанной ногой. Там, помнишь, вверхпо течению. Я поймал вторую байдарку, мы загрузили тебя в нее и поплыли дальше. А по дороге перевернулись еще раз,в тех порогах, где висело это водяное облако... Там и погибДрю.

– Я ничего не видел, кроме воды. Я смотрел вверх и не видел даже неба.

– Да, ничего не было видно, даже неба, – сказал я.

– Даже неба.

Я развернулся своим залатанным боком к полицейскому, который стоял ко мне ближе всех.

– Вы сами увидите. Сразу поймете, о чем говорит Льюис.

– Вы не подождете немножко за дверью, а? – сказал один из полицейских – я его раньше не видел.

Мы вышли из палаты и пошли по коридору. Но самое главное было сделано – Льюис получил предупреждение; я был уверен, что он понял, что я хотел ему сказать. И получил вовремя.

Ни я, ни Бобби не успели побриться, и хотя мы, наверное, выглядели довольно неряшливо, но, по крайней мере, чисто – в нашей новой одежде. Если бы я побрился, я бы почувствовал себя совершенно другим человеком. Но в новой одежде я уже был наполовину другим человеком, и это было хорошо. Возвращаться все-таки лучше чистым.

Через минут пятнадцать один полицейский – тот, которого мы впервые увидели в палате Льюиса, – подошел к нам и как бы между прочим спросил:

– Как насчет того, чтобы вернуться в город?

– Ладно, – сказал я. – Как скажете.

Мы залезли в полицейскую машину; я сел рядом с полицейским на переднем сиденье. Мы ехали; я молчал, полицейский молчал тоже. В городе он остановился у какого-то кафе, зашел внутрь и стал куда-то звонить. Когда я смотрел на него через три слоя стекла – через ветровое стекло машины, через витрину и стекло телефонной будки внутри кафе, – я почувствовал неясный страх. Меня как будто опутывала огромная, безжалостная паутина современной связи. А что, если сейчас приводится в действие колоссальный, непостижимый аппарат расследования преступлений, от которого никто не защищен? Я представлял себе бесконечные картотеки, компьютеры, неустанно сортирующие информацию, сравнивающие данные и факты. А что, если он говорит с самим Эдгаром Гувером, главой ФБР? Наша версия не устоит перед таким напором... Нет, устоит – даже перед Гувером!

Полицейский вернулся к машине, сел за руль, но дверцу оставил открытой. Через некоторое время подъехали еще две машины. Вокруг нас стала собираться небольшая толпа. Сначала одна голова повернулась в нашу сторону, потом еще одна... В конце концов все, кто проходил мимо, останавливались недалеко от нас, смотрели в нашу сторону. Некоторые украдкой, а некоторые – открыто, без стеснения. Я, в своей фермерской одежде, сидел без движения. И я могу показать, где эта одежда куплена. Мысль о том, что среди всех этих здоровых людей я один с раной в боку, почему-то подействовала на меня успокаивающе.

Один из полицейских из другой машины расспрашивал у кого-то из местных о дорогах, ведущих к реке. Через несколько минут мы уже были готовы ехать. Я поискал глазами Бобби – он сидел в одной из полицейских машин. Как только мы отъехали, еще одна машина полиции, выглядевшая как-то очень по-местному, проехала мимо нас. В ней сидел пожилой, спокойный, старомодный человек; я был уверен, что это именно он говорил с Бобби. Наверняка мы поедем к реке, где они будут совещаться, что делать дальше, подумал я. Под щетиной у меня зачесалась кожа. И я стал прикидывать в уме, что и как говорить – еще и еще раз.

Мы свернули с шоссе и поехали по узкой дороге, проходившей по территории какой-то фермы. Проехали мимо курятника. Какая-то женщина кормила цыплят; она была укутана так, будто на дворе было холодно. Но, скорее всего, она просто спасалась от палящих лучей солнца.

Мы двигались все медленнее и медленнее. Пока ничего не происходило. Никаких обвинений против нас не выдвигали, ничего подозрительного не обнаружили. Чем больше я сживался с выдуманной мною историей, тем правдивее она мне казалась; тела, спрятанные в реке и в лесу, оставались на своих местах.

Та машина, в которой сидел я, шла первой. Мы проехали через поле кукурузы яркой расцветки, заехали в скудный лесок с низкими соснами. Я прислушивался – не услышу ли шума реки, но увидел ее раньше, чем услышал. Чем ближе мы подъезжали к реке, тем хуже становилась дорога. Ничего удивительного в этом не было. У самой реки машины уже едва ползли.

– Это произошло где-то здесь? – спросил меня полицейский, сидевший за рулем.

– Нет, – сказал я, выхваченный из полусна, в который, незаметно для себя, погрузился. – Должно быть, где-то выше по течению. Вода здесь слишком спокойная. Если бы умудрялись переворачиваться даже в тихой воде, мы бы сюда вообще не доплыли.

Полицейский как-то странно взглянул на меня – или мне просто показалось, что странно. А я как раз в этот момент высматривал желтое дерево и прислушивался – опять! – не слышно ли шума водопада. Было чудно подъезжать к порогам на машине, двигаясь вдоль реки.

Нам пришлось ехать еще не менее часа – ехали медленно, перебираясь через неглубокие овраги, но участков, непроходимых для обычных машин, не было. Наконец, мы увидели желтое дерево. В глаза бросился сначала его цвет, а потом я разглядел и следы от удара молнии. И сердце мое прыгнуло, будто независимое от меня живое существо, – казалось, оно хочет выскочить и убежать. В порогах, до которых было с четверть мили, ревела вода. Я различал уже некоторые камни и увидел, что пороги значительно страшнее, чем они казались раньше. Перепад уровня реки на одном участке был не меньше трех метров. И единственное место, сквозь которое могла проскользнуть байдарка, представляло собой узкую воронку, в которую вжимался весь поток реки; вода протискивалась в этот проход, становясь белой от пены, беснуясь, являя собой зрелище невероятной мощи, постоянно стремясь вырваться из узкого прохода. Полицейский показал на воронку:

– Это здесь?

– Да, мы перевернулись в этом месте, – сказал я. – Но скорее всего, Дрю – нашего товарища – снесло дальше вниз по течению. Или, может быть, он остался где-то там, на камнях. Я думаю, искать нужно начинать отсюда.

Мы вылезли из машины, остальные вышли тоже, и все мы стали сходиться. Проведя взглядом над капотами и крышами машин, я увидел Бобби, который стоял без движения. Полицейские проходили мимо него, и его неподвижность среди двигающихся туда-сюда людей наводила на мысль, что он либо не может перемещаться свободно, либо вообще не может двигаться. Вряд ли кто-нибудь, кроме меня, обратил на это внимание или интерпретировал таким образом неподвижность Бобби. Но так или иначе, меня охватило некоторое беспокойство – Бобби выглядел как арестованный, в какой-то момент я даже подумал, что ему на ноги надели кандалы. Я направился к нему, но полицейские, вылезшие из этих трех машин, двигались так, что все время оказывались между мной и Бобби – очевидно, вполне намеренно, хотя им удавалось создавать вид, будто это происходит случайно. Но, наконец, Бобби сдвинулся с места и вместе со всеми пошел к реке.

Тем временем подъезжали все новые машины, и вскоре они вытянулись в длинный ряд вдоль берега вниз по течению. Среди приехавших в основном, были фермеры, но, судя по внешнему виду, попадались и мелкие торговцы. Некоторые привезли с собой длинные веревки с привязанными к ним крюками – «кошками». И я впервые с ужасом осознал полный смысл выражения, которое иногда встречалось в газетах, особенно летом: «драгировать реку с помощью крюков в поисках трупа». Действительно, с помощью крюков.

– Это то самое место? – снова спросил меня полицейский.

– Насколько я помню, то самое, – сказал я. – И мне кажется, я не ошибаюсь.

Люди стали входить в воду, держа свои веревки и крюки наготове. Некоторые стояли по пояс в воде, некоторые – по грудь. Вода спокойно обтекала их. Стали забрасывать веревки и цепи, тащить их обратно, но крюки возвращались пустыми. В действиях людей обозначился определенный ритм. Каждый раз казалось, что крюки за что-то цеплялись под водой, но это что-то непременно соскальзывало с них, когда их подтягивали к берегу. Я сидел под кустом рядом с полицейским, который привез меня к реке, наблюдая за людьми в высоких резиновых сапогах, стоящих в воде; я вспомнил кольцо на пальце Дрю, мозоли на мертвой ладони, развернувшейся в воде.

Кто-то подходил к нам, не спеша, но целенаправленно. Я повернул голову к полицейскому, сидевшему рядом со мной, чтобы показать, что я, вроде бы, не замечаю подходящего ко мне человека.

– Послушай, приятель, – сказал этот человек. – Можно с тобой поговорить?