— Конечно. — Мик садится и обнимает меня. — Но в любом случае, не переживай. Даже если они не захотят содержать тебя, мы все равно справимся. Я найду еще одну работу.

— Они ни в чем меня не ограничат. Они на все готовы ради меня.

— Понятное дело.

— Но знаешь, есть то, что они никогда не примут.

— Что именно?

— Твой мотоцикл. Они с ума сойдут, как только услышат о нем.

— Понятно. — Он пожимает плечами. — Мои родители тоже его ненавидят. Действительно, опасная штука.

— Но почему же ты тогда на нем ездишь? Если тоже думаешь, что это опасно?

— Это прикольно. — Мик усмехается. — Скорость. И потом, нельзя же всю жизнь чего-то бояться.

— Я не боюсь. — Я чувствую внезапное раздражение. — Я вовсе не это имею в виду…

— А я и не говорю, что ты чего-то боишься, — перебивает он. — Я о тебе вообще не говорил. — Он хмурится. — Не переживай, я все равно собирался его продавать.

— Отлично. Тем более что у нас есть моя машина. — Я еще не остыла. — По-моему, глупо умирать из-за того, что кататься на мотоцикле прикольно. Но ты так говоришь, будто это огромная жертва с твоей стороны.

— Да, это жертва. Это мой мотоцикл, я его люблю.

Я недоверчиво щурю глаза.

— Любишь?

— Да.

— Но это же просто кусок железа! Ты же не можешь любить неодушевленный предмет!

— А я его люблю. И мне грустно продавать его.

Я отбрасываю газету в сторону и встаю.

— Тебе грустно? — кричу я, едва сдерживая слезы. Знаю, что неправа и надо успокоиться, но остановиться не могу. — А как же я? Что ты скажешь про те жертвы, которые приношу я? Мне не грустно?

Мик протягивает ко мне руки.

— Вернись в постель.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Нет.

— Я ненавижу мотоцикл, — говорит он. — Он уродливый, он красный. А я ненавижу красный цвет. Ты намного красивее. И пахнешь куда лучше.

Я стараюсь сохранить сердитый вид, но не могу сдержать смех.

— Идиот, — говорю я и забираюсь в кровать. — Вообще-то я тоже люблю мотоцикл. Не понимаю, почему я так разозлилась. Мне тоже будет грустно продавать его.

— Знаю.

— Но если мама с папой узнают о нем…

— Не волнуйся. Я люблю тебя больше, чем мотоцикл.

— Скоро ты познакомишься с моими родителями.

— Ха-ха. А ты с моими. Устроим официальное знакомство.

— Да уж, — вздыхаю я и прячу лицо у него на груди. — Скажи, а тебя все это не пугает? Может, они подумают, что мы сошли с ума? Может, будут против ребенка и против того, что мы собираемся жить вместе?

— Не сомневаюсь, они точно подумают, что мы сошли с ума. По крайней мере, на первых порах они будут думать именно так. Придется доказать им, что они не правы. И я точно знаю, что мои родители полюбят тебя.

— И мои тебя, — говорю я.

Но на самом деле я не уверена. Папа и мама точно не будут в восторге от происходящего. Представляю их лица, когда они услышат нашу новость — мама будет потрясена, папа — просто убит. Нет, они не станут кричать, они никогда на меня не кричали, но наверняка воспримут происходящее как трагедию. Разочаруются во мне. А это в миллион раз тяжелее, чем крик.

И еще я чувствую вину — из-за Рейчел. Моя жизнь продолжается, а для нее все закончилось. Чем дольше я буду жить, тем сильнее буду это чувствовать. Мне кажется это предательством с моей стороны.

А каково это для моих родителей? При каждом радостном событии в моей жизни они будут думать о том, что у Рейчел этого нет и никогда не будет.

Я закрываю глаза и стараюсь не думать ни о Рейчел, ни о родителях. Я плотнее прижимаюсь к Мику и вдыхаю знакомый аромат его кожи. Хотя я только час как проснулась, я все равно чувствую себя уставшей и снова засыпаю.

32

— Как тут здорово, — говорю я и оглядываюсь, рассматривая наполненную солнцем гостиную. — Места маловато, но очень красиво и солнечно. Как ты думаешь, Мику понравится?

Квартира маленькая, но светлая. Полы деревянные, стены окрашены в белый цвет. Спальня одна, и кроме нее есть еще маленькая комнатка, которая в будущем очень подойдет для младенца. Гостиная довольно уютная, а кухня — самая крохотная из всех, которые я когда-либо видела. Но в целом квартира очень чистенькая и веселая. Филиппа обнимает меня.

— Конечно, понравится, — весело говорит она. — Потому что вы будете тут вдвоем.

— Тебе не кажется, что тут слишком мало места?

— Зато удобно.

— Но мы тут уместимся?

— Конечно. Сколько места требуется младенцу?

— Мне сказать хозяевам, что мы снимаем эту квартиру?

— Да. И скажи, что завтра ты хотела бы прийти и посмотреть квартиру вместе с Миком. Уверена, ему понравится, не беспокойся. — Она с улыбкой обходит помещение. — Так и представляю вас тут. Вашу маленькую семью. Слушай, как в сказке! Ты как принцесса в замке.

— Да, только замок очень крошечный, — смеюсь я. Но мне очень нравится будущее, нарисованное Филиппой. Мне нравится, что она верит в наше счастье.

Я заполняю анкету, отдаю агенту по недвижимости, и мы с Филиппой выходим на улицу.

— Давай что-нибудь съедим, — предлагает Филиппа. — Ты голодная?

— Ой, я всегда голодная. Но то, что мне раньше нравилось, теперь вызывает тошноту.

Мы с Филиппой обсуждаем меню, и тут я замечаю Элис.

Она еще на другой стороне улицы, но пока я раздумываю, как бы от нее ускользнуть, она останавливается, на ее лице бродит неясная улыбка.

— Что такое? — Филиппа поворачивается. — О, черт! Элис.

— Кэтрин! Подожди минутку! — кричит Элис.

Мы не успеваем уйти.

— Ну, как ты? Каков результат? — обращается она ко мне, избегая смотреть на Филиппу.

Я знаю, что мне лучше уйти, но я словно парализована.

— Держу пари, Элен скоро станет бабушкой? — Элис складывает руки на груди и злобно смотрит на меня. — Но ведь ты ей еще ничего не сказала? Ты же у нас вообще любишь маленькие грязные тайны. Да, Кэтрин? Что-то ты меня разочаровала, крошка. Я думала, ты настоящий друг.

— Мы торопимся, — говорит Филиппа. — Нам пора.

Элис не обращает на нее внимания.

— Хотя вообще-то я не удивлена. Ты же трусиха, Кэтрин. — И она злобно смеется. — Ты даже больше, чем трусиха. Ты же бросила свою сестру, и ее убили. А убили ее потому, что ты убежала. Ты никогда об этом не задумывалась? Может, те парни просто хотели вас изнасиловать? Вас обеих. Может, они разозлились, что ты убежала, и потому взяли и убили малышку Рейчел? Так ты не просто трусиха, Кэтрин, а? Ты скорее сообщница. Ну, ничего, зато ты спасла собственную шкуру.

— Замолчи, Элис! — перебивает ее Филиппа, хватает меня за руку и тянет к себе. — Закрой свой поганый рот и вали, пока я не врезала тебе так, что мало не покажется.

Я удивлена агрессией Филиппы и застываю с открытым ртом.

— Ой! — Элис глумливо смотрит на Филиппу. Но ее апломб немного слетел, в голосе слышится неуверенность. — Это твоя новая подружка, да, Кэтрин? Ну что ж, прекрасно. Подобное притягивает подобное.

Филиппа обнимает меня и ведет прочь.

— До свидания, милые леди, — притворно добреньким голосом пищит Элис. — Надеюсь, скоро увидимся.

— Даже не верится, что ты заставила ее заткнуться, — говорю я Филиппе.

— Самой не верится. Но она разозлила меня. — Филиппа вздыхает. — Маме было бы за меня стыдно.

Филиппа оборачивается.

— Можно идти медленнее, она ушла. Слушай, Кэтрин, она чудовище. По-моему, у нее на самом деле проблемы с головой.

— Тебе не кажется, что она меня преследует? Я встречаю ее, когда меньше всего этого ожидаю. Это не может быть совпадением.

— Не знаю. Не исключено. Думаю, она никак не может смириться с тем, что ты больше не хочешь с ней дружить. — Филиппа поворачивается ко мне. — Но ты же не принимаешь все это близко к сердцу? Что она такое несет? Всю эту ерунду про Рейчел. Ты же знаешь, что она говорит полную ерунду.

— Трудно не принимать все это близко к сердцу, — возражаю я. — Потому что она во многом права. Я оставила Рейчел, я убежала. Это отмечалось даже на суде. Оказывается, эти парни вовсе не собирались никого убивать. Это случилось потому, что они испугались. Они запаниковали, когда я исчезла.

— Естественно! Ведь защита не могла сказать, что эти парни планировали убийство? Это был единственный шанс на оправдательный приговор.

Я оборачиваюсь и замечаю Элис, она идет в другую сторону.

— Но откуда она все это знает? Как ей удается задеть самую больную струну?

— Потому что она просто тварь, Кэтрин. А откуда знает — читала газеты, наверное, чтобы побольнее тебя задеть.

— Наверное. Но все равно она права. Я убежала. — Я твердо смотрю на Филиппу. — Я действительно убежала.

— Конечно, убежала, — отвечает она. — А что еще ты могла сделать?

— Я могла бы проследить, чтобы она так не напивалась.

— Могла бы. Но ты этого не сделала. И…

— Да, не сделала, — перебиваю я. — Я вообще должна была сделать очень многое. И знаешь, есть еще кое-что. То, в чем я никому не признавалась раньше.

— Что именно?

— Я разозлилась на Рейчел в тот вечер. Я очень злилась, что она тоже поперлась на вечеринку. Я не хотела, чтобы она шла. Там были мои друзья, а она вообще не любила всякие сборища. — Я всхлипываю.

Филиппа берет меня за руку и ведет к скверу. Мы садимся на скамью. Я закрываю лицо руками и плачу. Филиппа обнимает меня и терпеливо ждет, пока я успокоюсь.

— Прости, — говорю я. — В последнее время я все время плачу. Это глупо.

— Нет, плакать — это не глупо.

— Может быть, — соглашаюсь я. — Только знаешь, о чем я все время думаю? О том, что вся эта история с Рейчел — она мне на всю жизнь. Мне всегда будет так плохо и стыдно? Это мне в наказание за то, что она умерла, а я живу?

— Конечно, нет. — Филиппа качает головой. — Но объясни мне, почему тебе так стыдно? Я, наверное, чего-то не знаю, но я не понимаю, почему ты чувствуешь себя виноватой.

Не хочется продолжать этот разговор, но внезапно я понимаю, что мне надо все из себя выплеснуть, избавиться от этой душевной тяжести.

— Я очень разозлилась на Рейчел из-за того, что она пошла на вечеринку, — начинаю я. — Она никогда никуда раньше не ходила, вообще не любила такое времяпрепровождение. Она всегда была замкнутой и необщительной. А там, на этой чертовой вечеринке, она словно открылась с другой стороны — была веселой, обаятельной. И мне это очень не понравилось. Это я всегда была душой общества, а она — просто застенчивой девочкой, гением в своей музыке. — Мой голос зазвучал тише: — Я хотела, чтобы ее не было рядом со мной. Она ведь такая талантливая, само совершенство. Если бы она еще стала общительнее, то… я была бы просто невидимкой на ее фоне.

Филиппа молчит. Интересно, она испытывает ко мне отвращение?

— Когда Мик был маленьким, — говорит она наконец, — он очень плохо учился в школе. Был последним учеником по всем предметам — по чтению, по математике… а у меня наоборот все получалось, и я притворялась, что мне его жаль. Но в душе меня это очень радовало. Мне нравилось, что я хоть в чем-то лучше, чем он. Он был очень спортивный. Такой красивый и забавный, у него всегда было много друзей. А я — с жуткими рыжими волосами и веснушками, которых у него не было… — Она смотрит на мой живот. — У твоего малыша хорошие гены… А когда Мику было лет одиннадцать, он очень изменился. Он начал стараться и стал почти отличником. — Она качает головой. — Ты бы знала, как я ревновала и завидовала…

Я улыбаюсь.

— Но тем не менее, — продолжает она, — теперь я очень рада, что он такой классный. Я бы не перенесла, если бы он остался прежним, не любил бы книги. У нас не было бы ничего общего. И для меня это было бы трагедией.

— Да, — соглашаюсь я.

— Ну, вот видишь? Не ты одна такая, — серьезно заканчивает Филиппа и обнимает меня. — Ты не должна переживать, что не была идеальной сестрой. Ты никого не убивала. В том, что случилось, нет твоей вины. Ты сделала то, что любой сделал бы в такой ситуации. А как ты думаешь, что было бы с твоими родителями, если бы убили вас обеих? Обеих дочерей? Так было бы лучше? А это вполне могло случиться, если бы ты осталась. Ты бы только хуже сделала, поверь мне.

— Может быть, — киваю я. — А может, и нет. Никто этого не знает. Но ведь именно я взяла ее на эту вечеринку. Если бы я не сделала этого, она осталась бы в живых.

— Но если ты так думаешь, то почему не обвиняешь своих родителей? А они, наверное, обвиняют себя в том, что не приехали вовремя домой. Они должны обвинять себя в том, что уехали и оставили тебя присматривать за сестрой. А как насчет того парня, который позволил тебе сесть в машину? Он тоже должен себя обвинять? Если так рассуждать, то виноваты все вокруг. Да? Кэтрин, неверное решение не делает тебя убийцей. Тебе было пятнадцать. И ты пошла на вечеринку. Да, ты нарушила запрет. Ну и что? Ты не сделала ничего такого, что не делали другие пятнадцатилетние. Ты не могла знать, что случится. Перестань так думать. Это безумие. За убийство Рейчел ответственны те парни. А ты — жертва, Кэтрин. Ты и Рейчел, и ваши родители — вы все жертвы. Ты попала в жуткую ситуацию и сделала все, что могла.

Я киваю и улыбаюсь. Пусть Филиппа думает, что она меня переубедила. Но она никак не может изменить то, что я чувствую. Я давно поняла, что этому не будет никакого конца и никакого прощения. Смерть Рейчел и мое участие в этой истории — вот то, с чем мне придется жить всю свою жизнь.

33

Когда я прихожу, Мик уже дома. Он распахивает дверь еще до того, как я успеваю постучать, — такой улыбающийся и счастливый, он обнимает меня, едва я успеваю войти.

— Мне только что позвонили, — смеется он. — У нас есть квартира! И мы можем переехать на следующей неделе.

Он берет меня за руку и тянет в кухню, выдвигает табурет и протягивает мне стакан свежевыжатого сока. Он приготовил салат, и крошечная кухня, обычно грязная, сегодня сияет чистотой.

— Я решил, что теперь нам надо питаться здоровой пищей.

— Звучит отлично.

— Филиппа сказала, что вы встретили Элис? — Он обеспокоенно смотрит на меня. — С тобой все в порядке?

— Да.

— Еще она сказала, что Элис опять несла какую-то чушь, и ты расстроена.

— Да, немного… Но дело не в том, что сказала Элис.

— То есть?

— Она, конечно, порядочная тварь. И нарочно бьет по больному. Но все, что она говорит, и так постоянно крутится у меня в голове. Она говорит чистую правду. Я на самом деле убежала от Рейчел, я бросила сестру, и ее убили. — Я поднимаю руку, видя, что Мик хочет возразить. — Все так, это голые факты. Я взяла ее на вечеринку и позволила напиться. А ведь я отвечала за нее. Я постоянно об этом думаю. Элис — единственный человек, который ведет себя честно. Она — единственный человек, который осмелился сказать правду. Сказать то, о чем все остальные так или иначе думают.

— Но Кэтрин…

— Пожалуйста, Мик! — перебиваю я. — Дослушай. Я еще не закончила.

— Хорошо, — соглашается он. — Продолжай.

— И сегодня я поняла кое-что еще. Кое-что хорошее.

Он кивает.

— Я всегда надеялась, что рано или поздно наступит время, когда я успокоюсь. Когда не буду чувствовать себя виноватой. Я ждала того дня, когда снова смогу жить и наслаждаться жизнью. — Я горько усмехаюсь. — Но сегодня я наконец поняла, что такого не будет. Это останется со мной навсегда. И это нормально. Я в состоянии принять это.

— Это прекрасно, Кэтрин, но…

Я не слышу окончания фразы, потому что в дверь громко стучат.

— Господи! — Мик смотрит на меня и качает головой. — Кто…

— Кэтрин! Кэтрин! Ты здесь? — раздается через дверь отчаянный крик. — Откройте!

— Боже мой! — Я выпрямляюсь, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. — По-моему, это папа.

— Как? Почему?

— Не знаю! — говорю я и бегу к дверям.

В дверях стоят мама и папа. Они так перепуганы, будто не ожидали меня тут увидеть. Они переглядываются и снова напряженно смотрят на меня.

— Мама! Папа! Что случилось? Что вы тут делаете?

— О, Кэтрин… — восклицает мама и протягивает ко мне руки. — Скажи, с тобой все в порядке?

— Да. — Я обнимаю ее. — Все хорошо. Почему вы здесь? Что происходит?

Папа берет меня за подбородок и пристально смотрит в глаза.

— С тобой правда все в порядке? — спрашивает он. — Ты не врешь?

Я отступаю и хмурюсь.

— Что случилось? Вы меня пугаете. Что вы тут делаете?

Мик выходит в прихожую и берет меня за руку.

— Здравствуйте. Я — Мик. Проходите, пожалуйста.

Отец не обращает на него внимания. Он по-прежнему сверлит меня взглядом. Мама неестественно улыбается.

— Здравствуйте, Мик. Меня зовут Элен, а это — мой муж, Ричард.

Мик и я отступаем, чтобы пропустить маму и папу. Они проходят в квартиру, мы следуем за ними. Мик вопросительно смотрит на меня, но я пожимаю плечами. Я точно так же, как и он, не понимаю, почему явились родители и почему они так встревожены.

Мы заходим на кухню, она такая чистая и светлая, с салатом на столе. Мама и папа переглядываются.

Наконец мама решается.

— Мы будем откровенны, — говорит она. — Нам позвонила Элис.

— Ой, — вздыхаю я. Одно упоминание имени Элис заставляет меня почувствовать себя дико уставшей. — И зачем? Чего она хотела?

— Она просто волновалась о тебе, милая, — начинает мама, но папа грубо перебивает ее.

— Она сказала, что ты принимаешь наркотики, что ты живешь с каким-то сомнительным… — Он поворачивается к Мику. — По словам Элис, это какой-то дикий музыкант на мотоцикле. — Отец переводит взгляд на меня. Он выглядит грустным и усталым. — А еще она сказала, что ты беременна.

Я легко могу возразить. Ведь я не принимаю наркотики. И тут тому достаточно доказательств — все чисто, на столе — здоровая пища, в наших стаканах — апельсиновый сок. Но упоминание о беременности выбивает меня из колеи.

— Элис лжет, — говорит Мик, и я смотрю на него с благодарностью. — Кэтрин не принимает наркотики. Это просто смешно. — Он смотрит моему отцу прямо в глаза. — Здесь никто не принимает наркотики.

Мама и папа переглядываются, и в их глазах отражается облегчение. Они очень хотят поверить Мику.

— Но зачем Элис наговорила нам все это? — недоумевает мама.

— Потому что у нее проблемы, — объясняет Мик. — Серьезные психические проблемы.

— Правда? — спрашивает папа, поднимая брови, вся его напряженность исчезла. — Кэтрин! Это правда? Ты можешь поклясться? Ты не принимаешь наркотики?

— Нет, папа, — качаю я головой. — Конечно, нет. Клянусь. Я вообще не понимаю, как вы могли в такое поверить?

— Мы так долго тебя не слышали, — объясняет мама. — Ты не брала трубку в квартире Вивьен, твой мобильник не отвечал. Мы оставили тебе кучу сообщений, чуть ли не десяток. Это даже хорошо, что Элис позвонила, потому что мы начали уже волноваться.

— О боже! Да. Мой телефон был выключен, потому что мне не хотелось говорить с Элис. Я и представить не могла, что она вам позвонит. И будет так лгать. Простите. Это моя ошибка. Мне надо было позвонить и сказать, где я.

— Ничего, теперь неважно. — Мама качает головой, и я вижу слезы в ее глазах. — Главное, что с тобой все в порядке.

Почти одновременно мама и папа обнимают меня, целуют меня в щеки и смеются. Мик в это время ставит на стол чистые бокалы и предлагает всем сок.

— Я теперь глупо себя чувствую, — говорит мама и смотрит на Мика. — Что ты о нас подумаешь, с этими нашими глупыми обвинениями и подозрениями?

— Все в порядке! Именно так поступили бы большинство родителей. — Он смотрит на маму и улыбается своей очаровательной улыбкой, и я чувствую, что она покорена.

— Ну, пожалуй. — Мама переводит взгляд на меня и смеется. — Как я рада, что с тобой все в порядке, родная. Мы так волновались. Так боялись, что ты себе даже представить не можешь.

Мик настаивает, чтобы мои родители остались на обед. Мы вчетвером садимся за стол, и папа рассказывает нам про телефонный звонок Элис. Меня слегка беспокоит, что она так враждебно настроена, но я не держу на нее зла. Ее действия лишь доказали, как любят меня родители.

Но они так и не спросили меня про беременность. Или поняли, что все сказанное Элис — ложь, или просто боятся спрашивать.

Во время обеда я мучительно раздумываю, как сказать им об этом. Ведь я на самом деле беременна. «Вы скоро станете бабушкой и дедушкой»? Но так невозможно. Каждый раз, когда Мик начинает говорить, я боюсь, что он скажет об этом. Но он ничего не говорит. И обед проходит в беседе про музыку и Элис. И про то, где и как мы с Миком встретились.

Обед заканчивается, и Мик остается мыть посуду. Родители отправляются в гостиную, и Мик многозначительно смотрит на меня. Я понимаю, что он просто хочет дать мне возможность поговорить с ними наедине.

Когда я прошу их посидеть со мной и предлагаю показать фотографии, папа отказывается. Он говорит, что хочет помочь Мику. Мама пожимает плечами и берет меня за руку.

— Не мешай ему, — шепчет она мне. — Он, наверное, хочет поближе познакомиться с твоим молодым человеком.

Как только отец выходит из комнаты, я выпаливаю:

— Я беременна.

— Что? Что ты сказала? — Мама поворачивается ко мне и хмурится. — Прости, я не расслышала.

— Я беременна.

— Беременна? Боже мой! — Она отворачивается, но я вижу слезы в ее глазах.

— Мама, пожалуйста, прошу тебя. Понимаю, что я тебя разочаровала, понимаю, это не то, что ты ожидала. Но я обещаю, что все будет в порядке. Не волнуйся, Мик не бросит меня. И я смогу получить образование. Все будет в порядке, обещаю, мамочка!

— Ты беременна. — Она снова произносит это слово, как будто не вполне его понимает. Она подходит к кушетке и тяжело опускается на нее. — Ты беременна…

Я сажусь рядом и нервно тереблю джинсы.

— Ты разочарована, да?

— Нет, — медленно говорит она. — Вовсе нет.

— Но ты стыдишься меня?

— Да нет же! — Теперь ее голос звучит решительно и уверенно. — Кэйти, как ты не понимаешь? Я вовсе не разочарована. И нисколько не стыжусь. Да, мне трудно понять, что ты беременна. Но подумай только, несколько часов назад мы считали, что ты начала принимать наркотики. Мы боялись, что можем потерять тебя. — Мама вздыхает и качает головой. — У меня умерла младшая дочь… и я так за тебя боюсь.

Я перепугана и смущена. Даже не представляю, что она скажет дальше.

— Кэйти, милая моя! — Мама улыбается. — Я, наверное, не должна этого говорить, но пойми, для меня все происходящее с тобой — вовсе не катастрофа.

— О, — только и могу выговорить я.

Мама прижимает палец к губам и озорно улыбается. Я потрясена. Мама обнимает меня и спокойно заявляет:

— Наверное, это неправильно или эгоистично, но я уверена, все, что с тобой происходит, — просто замечательно. У нас в семье появится новый человечек, которого мы все очень полюбим. Это же прекрасно! У меня будет внук или внучка! И кроме того, нам очень понравился твой молодой человек. — Мама достает платок и вытирает слезы. — Знаешь, я сейчас вспомнила о том времени, когда ждала тебя.

— Так ты правда не разочарована? И не расстроена?

— Нет-нет.

— Ты не думаешь, что это безумие — так скоро заводить ребенка?

— Может быть. Но в жизни ничего нельзя знать заранее.

— Но я еще так молода. В моем возрасте никто не заводит детей.

Я как будто бы хочу, чтобы мама меня утешила, чтобы она твердо сказала мне, что все прекрасно, что все будет хорошо.

— Пусть тебя не волнует, что думают и делают другие люди.

— Нет, я не это имею в виду. Просто…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, милая. Да, твоя жизнь изменится, ты уже не будешь такой свободной, как раньше. Но перед тобой откроется другой мир. Это волшебная, чудесная перемена в твоей жизни. — Она гладит меня по щеке. — И мы с папой поможем тебе всем, чем сможем.

— Я рада, что ты не сердишься и не расстроена.

— Я совершенно не расстроена. Абсолютно! — Она снова улыбается. — Я только очень волнуюсь. Волнуюсь за тебя, за Мика, за твоего отца. Я хочу сказать отцу сама. Можно?

— Конечно.

Я потрясена ее радостью, и мама замечает это.

— Что-то не так, милая? — спрашивает она. — Ты как-то странно смотришь.

— Нет-нет. Просто… я не ожидала, что вы с папой обрадуетесь.

— Я понимаю, милая. — Она обнимает меня и прижимает к себе. — Знаешь что? Твоя глупая подруга оказала нам большую услугу. Мы так перепугались, так боялись потерять тебя. И теперь, когда я знаю, что с тобой все в порядке… — Мама глубоко вздыхает. — Кэйти, я знаю, что ты чувствуешь из-за смерти Рейчел. Я знаю, что ты чувствуешь себя виновной. Прости меня за то, что я никогда не разубеждала тебя. Перестань грызть себя, тебе надо начинать собственную жизнь.

— Перестать?

— Да. Перестань терзаться. Она была тебе сестрой, а не дочерью. Ты не должна страдать всю жизнь.

— Но…

— Нет, — перебивает она, берет меня за подбородок и нежно смотрит мне в глаза. — Я была несправедлива. Я знала, что ты тоже страдаешь, но была так захвачена своей болью! Я могла бы помочь тебе, но даже не пыталась это сделать. И теперь мне очень стыдно. — Мама откашливается. — Дорогая, ни я, ни папа никогда не обвиняли тебя в том, что случилось с Рейчел. Никогда. И никогда, ни на секунду не думай о том, что мы бы хотели, чтобы это случилось с тобой, а не с Рейчел. Мы любили вас одинаково. Всегда.

Я киваю, но ничего не могу сказать. Боюсь, что просто разревусь, как ребенок.

— Ты мне очень нужна, — говорит она.

— Да, мама.

— Прости меня. Матери так себя не ведут. Подумать только, несколько лет ты жила с мыслью, что я или отец виним тебя. Но поверь — мы никогда не винили! Никогда.

И тут я начинаю плакать. Не могу сдержаться. Осознание того, что меня никто не обвиняет, дарит мне такое облегчение и такую радость, что я бросаюсь маме на грудь и рыдаю, рыдаю без конца. Она обнимает меня, но продолжает говорить:

— А еще я хочу, чтобы ты жила своей жизнью. Счастливой и достойной. Ты должна быть счастлива! Если ты не можешь быть счастливой для самой себя, будь счастлива для нас с папой. Потому что если ты будешь несчастной, то для нас все закончится. Тогда мы потеряем обеих дочерей.

Мама еще раз напоминает, что отцу она скажет сама.

— Конечно, он будет потрясен — ведь ты для него все равно остаешься маленькой девочкой, это нормально для отца, но потом он привыкнет к этой мысли и будет радоваться так же, как и я.

И естественно, мы выслушиваем от папы целую лекцию насчет мотоцикла. Он успокаивается только тогда, когда мы твердо говорим ему, что мотоцикл продается, но папа все равно требует с меня обещание никогда на него не садиться, а Мика просит ездить медленно и аккуратно.

Когда они наконец уходят, мы с Миком ложимся спать. Мик особенно чуткий и нежный, он снова и снова повторяет, что любит меня. Мы прижимаемся друг к другу, моя голова лежит у него на груди.

— Я понимаю, что ты уже устала от разговоров про Элис, — говорит Мик. — Но с тобой точно все в порядке? Ты ее не боишься?

— Нет, — заверяю я. — Я о ней даже не думаю.

И это на самом деле так. Я все еще взволнована после разговора с родителями. Мама была такой открытой и эмоциональной, давно мне не было с ней так хорошо.

— Я понимаю, что Элис — гнилой орешек, — говорю я. — И рада, что мы больше не друзья. Она ведет себя просто как дура. Мне ее даже жалко.

— Ну да. — Мик зевает. — И мне тоже.

— Да и что она может нам сделать? Когда мы переедем, она даже не будет знать, где мы. И номер мобильника я поменяю, она не сможет мне позвонить. Так что ничего она мне не сделает.

— Ничего, — соглашается Мик. Он поворачивается и целует меня. — Ты в полной безопасности. Она не сможет тебе навредить.

34

На следующий день Мик получает пакет. Его приносят, когда Мик на репетиции, и я показываю посылку только поздно вечером, когда он приходит домой. Он открывает пакет не сразу, и я умираю от любопытства.

— Открывай скорее! — прошу я. — Может, там что-то интересное! Какой-нибудь подарок на день рождения?

— Сомневаюсь. До моего дня рождения еще целая вечность.

— Ну, давай, давай! — тороплю я. — Ну как можно быть таким нелюбопытным! — Я вкладываю пакет прямо ему в руки. — Открывай скорее!

Мик пожимает плечами и разворачивает пакет. Адрес отправителя не указан.

— Наверняка какая-то ерунда. Буклет из налоговой полиции или что-нибудь типа того. — Тут он вдруг усмехается. — А это не ты его послала? Может, поэтому ты так нетерпелива?

— Нет, — заверяю я. — Это не я. Клянусь.

Но он не верит, качает головой и, продолжая улыбаться, открывает пакет. Внутри — какая-то книга или альбом для фотографий. На обложке — картинка и надпись.

— А вы знаете, кто рядом с вами? — громко читает Мик и улыбается, но уже озадаченно. Он переворачивает страницу, держа книгу так, что мне ничего не видно.

— Мик! — смеюсь я. — Я это точно не посылала. Это не от меня. Я не знаю, кто…

Я замолкаю, увидев выражение его лица. Он хмурится и бледнеет.

— Что такое? — спрашиваю я. — Мик, что случилось? Что там?

— Господи боже, — хрипло произносит он, и я вдруг понимаю, что этот пакет от Элис.

— Дай мне посмотреть, — с трудом выговариваю я, протягивая руку.

— Послушай, не надо. Не смотри! Пожалуйста, я прошу тебя.

— Не глупи, Мик. Дай мне эту ерунду. — Мой голос звучит резче, чем хотелось бы. — Прости, — продолжаю я. — Дай мне. Не надо ничего скрывать.

Он неохотно протягивает мне альбом.

— Кэтрин, — предупреждает он, — тут такая дрянь! Она совсем сошла с ума, не придавай этому значения, хорошо?

— Хорошо, — киваю я. — Хорошо. Я знаю. Я все знаю.

На титульном листе — большая фотография. На ней — я и Рейчел, это фотография из нашего семейного альбома, та самая, которая так часто появлялась на страницах газет после смерти Рейчел. Мы на пляже, рядом, широко улыбаемся, наши волосы растрепаны и влажны. Мы обнимаем друг друга и кажемся такими счастливыми.

Фотография намеренно порвана посередине, а над ней — большими буквами, вырезанными из газет, составлено предложение: «А вы знаете, кто рядом с вами?»

Следующая страница заклеена случайными выдержками из газет того времени, когда Рейчел была убита. Хотя они все из разных статей, Элис склеила их вместе, чтобы получилось что-то вроде связного текста. Из газетных букв составлен и заголовок.


«Осуждены невиновные? А виновный остался на свободе?
Но кто на самом деле несет ответственность? Сейчас, в наше просвещенное время, мы не можем считать виновными только тех, кто непосредственно совершил преступление.
Тот, кто совершил преступление, немало страдал в детстве. Отец алкоголик избивал его, а мать бросила. Неудивительно, что он вырос без каких-либо понятий о морали.
А вот сестры Бойделл вели жизнь, полную богатства и привилегий. У них был большой удобный дом, прекрасный сад, теннисный корт и бассейн.
Но прекрасное образование и воспитание не помешало Кэйти Бойделл без разрешения родителей взять свою четырнадцатилетнюю сестру на вечеринку и позволить ей напиться.
Так кто же виноват на самом деле?»


Я чувствую, как сжимается сердце. Мне хочется кричать, оправдываться, просить защиты.

Следующие страницы заполнены фотографиями и статьями из разных газет, беспорядочно разрезанными, но во всех этих отрывках большими буквами набраны слова: трусость, убийца, предательство, безответственность, ревность.

На последней странице наклеена моя цветная фотография, совсем недавняя. Я смеюсь, откинув голову, и кажусь совершенно счастливой. Под фотографией подпись:


«Кэтрин Паттерсон теперь живет без сестры».


На обложке — заключительная надпись: «Так кто же Кэтрин Паттерсон — Кэйти Бойделл — жертва или убийца?»

— Выкинь это! — Мик выхватывает альбом из моих рук и яростно швыряет его через всю комнату. — Не смотри больше!

Я молчу. Не могу говорить. Я просто поворачиваюсь, иду к кровати и ложусь, свернувшись в клубок.

Мик садится рядом и кладет руку на мое плечо.

— Может, нам следует позвонить в полицию? — предлагает он. — Она зашла слишком далеко.

— Нет.

— Но мы должны как-то остановить ее.

— Я не хочу привлекать полицию.

Я боюсь, что все начнется сначала. Снова полиция, расследование, газетчики, как стервятники.

— И к тому же они ничего не сделают. Не смогут.

Мик крепко обнимает меня.

Я тоже обнимаю его, и в конце концов мы засыпаем.

Когда я просыпаюсь утром, альбома уже нет.

35

Следующие несколько дней, пока Мик работает, я готовлюсь к переезду. Я прихожу в квартиру Вивьен и упаковываю вещи. Мне нравится думать о будущем, я мечтаю о жизни с Миком. Надо же, он так понравился моим родителям, и мама так обрадовалась, что у нас будет ребенок. У меня больше нет никаких сомнений: мы все делаем правильно, мы же любим друг друга, и все будет хорошо.

Я отправляю Вивьен письмо по электронной почте и сообщаю, что уезжаю. Обещаю забирать ее почту и присматривать за квартирой, пока она не приедет. В конце я прошу прощения за такой свой поступок. Она немедленно отвечает.