— Да.

— Еще она сказала, что Элис опять несла какую-то чушь, и ты расстроена.

— Да, немного… Но дело не в том, что сказала Элис.

— То есть?

— Она, конечно, порядочная тварь. И нарочно бьет по больному. Но все, что она говорит, и так постоянно крутится у меня в голове. Она говорит чистую правду. Я на самом деле убежала от Рейчел, я бросила сестру, и ее убили. — Я поднимаю руку, видя, что Мик хочет возразить. — Все так, это голые факты. Я взяла ее на вечеринку и позволила напиться. А ведь я отвечала за нее. Я постоянно об этом думаю. Элис — единственный человек, который ведет себя честно. Она — единственный человек, который осмелился сказать правду. Сказать то, о чем все остальные так или иначе думают.

— Но Кэтрин…

— Пожалуйста, Мик! — перебиваю я. — Дослушай. Я еще не закончила.

— Хорошо, — соглашается он. — Продолжай.

— И сегодня я поняла кое-что еще. Кое-что хорошее.

Он кивает.

— Я всегда надеялась, что рано или поздно наступит время, когда я успокоюсь. Когда не буду чувствовать себя виноватой. Я ждала того дня, когда снова смогу жить и наслаждаться жизнью. — Я горько усмехаюсь. — Но сегодня я наконец поняла, что такого не будет. Это останется со мной навсегда. И это нормально. Я в состоянии принять это.

— Это прекрасно, Кэтрин, но…

Я не слышу окончания фразы, потому что в дверь громко стучат.

— Господи! — Мик смотрит на меня и качает головой. — Кто…

— Кэтрин! Кэтрин! Ты здесь? — раздается через дверь отчаянный крик. — Откройте!

— Боже мой! — Я выпрямляюсь, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. — По-моему, это папа.

— Как? Почему?

— Не знаю! — говорю я и бегу к дверям.

В дверях стоят мама и папа. Они так перепуганы, будто не ожидали меня тут увидеть. Они переглядываются и снова напряженно смотрят на меня.

— Мама! Папа! Что случилось? Что вы тут делаете?

— О, Кэтрин… — восклицает мама и протягивает ко мне руки. — Скажи, с тобой все в порядке?

— Да. — Я обнимаю ее. — Все хорошо. Почему вы здесь? Что происходит?

Папа берет меня за подбородок и пристально смотрит в глаза.

— С тобой правда все в порядке? — спрашивает он. — Ты не врешь?

Я отступаю и хмурюсь.

— Что случилось? Вы меня пугаете. Что вы тут делаете?

Мик выходит в прихожую и берет меня за руку.

— Здравствуйте. Я — Мик. Проходите, пожалуйста.

Отец не обращает на него внимания. Он по-прежнему сверлит меня взглядом. Мама неестественно улыбается.

— Здравствуйте, Мик. Меня зовут Элен, а это — мой муж, Ричард.

Мик и я отступаем, чтобы пропустить маму и папу. Они проходят в квартиру, мы следуем за ними. Мик вопросительно смотрит на меня, но я пожимаю плечами. Я точно так же, как и он, не понимаю, почему явились родители и почему они так встревожены.

Мы заходим на кухню, она такая чистая и светлая, с салатом на столе. Мама и папа переглядываются.

Наконец мама решается.

— Мы будем откровенны, — говорит она. — Нам позвонила Элис.

— Ой, — вздыхаю я. Одно упоминание имени Элис заставляет меня почувствовать себя дико уставшей. — И зачем? Чего она хотела?

— Она просто волновалась о тебе, милая, — начинает мама, но папа грубо перебивает ее.

— Она сказала, что ты принимаешь наркотики, что ты живешь с каким-то сомнительным… — Он поворачивается к Мику. — По словам Элис, это какой-то дикий музыкант на мотоцикле. — Отец переводит взгляд на меня. Он выглядит грустным и усталым. — А еще она сказала, что ты беременна.

Я легко могу возразить. Ведь я не принимаю наркотики. И тут тому достаточно доказательств — все чисто, на столе — здоровая пища, в наших стаканах — апельсиновый сок. Но упоминание о беременности выбивает меня из колеи.

— Элис лжет, — говорит Мик, и я смотрю на него с благодарностью. — Кэтрин не принимает наркотики. Это просто смешно. — Он смотрит моему отцу прямо в глаза. — Здесь никто не принимает наркотики.

Мама и папа переглядываются, и в их глазах отражается облегчение. Они очень хотят поверить Мику.

— Но зачем Элис наговорила нам все это? — недоумевает мама.

— Потому что у нее проблемы, — объясняет Мик. — Серьезные психические проблемы.

— Правда? — спрашивает папа, поднимая брови, вся его напряженность исчезла. — Кэтрин! Это правда? Ты можешь поклясться? Ты не принимаешь наркотики?

— Нет, папа, — качаю я головой. — Конечно, нет. Клянусь. Я вообще не понимаю, как вы могли в такое поверить?

— Мы так долго тебя не слышали, — объясняет мама. — Ты не брала трубку в квартире Вивьен, твой мобильник не отвечал. Мы оставили тебе кучу сообщений, чуть ли не десяток. Это даже хорошо, что Элис позвонила, потому что мы начали уже волноваться.

— О боже! Да. Мой телефон был выключен, потому что мне не хотелось говорить с Элис. Я и представить не могла, что она вам позвонит. И будет так лгать. Простите. Это моя ошибка. Мне надо было позвонить и сказать, где я.

— Ничего, теперь неважно. — Мама качает головой, и я вижу слезы в ее глазах. — Главное, что с тобой все в порядке.

Почти одновременно мама и папа обнимают меня, целуют меня в щеки и смеются. Мик в это время ставит на стол чистые бокалы и предлагает всем сок.

— Я теперь глупо себя чувствую, — говорит мама и смотрит на Мика. — Что ты о нас подумаешь, с этими нашими глупыми обвинениями и подозрениями?

— Все в порядке! Именно так поступили бы большинство родителей. — Он смотрит на маму и улыбается своей очаровательной улыбкой, и я чувствую, что она покорена.

— Ну, пожалуй. — Мама переводит взгляд на меня и смеется. — Как я рада, что с тобой все в порядке, родная. Мы так волновались. Так боялись, что ты себе даже представить не можешь.

Мик настаивает, чтобы мои родители остались на обед. Мы вчетвером садимся за стол, и папа рассказывает нам про телефонный звонок Элис. Меня слегка беспокоит, что она так враждебно настроена, но я не держу на нее зла. Ее действия лишь доказали, как любят меня родители.

Но они так и не спросили меня про беременность. Или поняли, что все сказанное Элис — ложь, или просто боятся спрашивать.

Во время обеда я мучительно раздумываю, как сказать им об этом. Ведь я на самом деле беременна. «Вы скоро станете бабушкой и дедушкой»? Но так невозможно. Каждый раз, когда Мик начинает говорить, я боюсь, что он скажет об этом. Но он ничего не говорит. И обед проходит в беседе про музыку и Элис. И про то, где и как мы с Миком встретились.

Обед заканчивается, и Мик остается мыть посуду. Родители отправляются в гостиную, и Мик многозначительно смотрит на меня. Я понимаю, что он просто хочет дать мне возможность поговорить с ними наедине.

Когда я прошу их посидеть со мной и предлагаю показать фотографии, папа отказывается. Он говорит, что хочет помочь Мику. Мама пожимает плечами и берет меня за руку.

— Не мешай ему, — шепчет она мне. — Он, наверное, хочет поближе познакомиться с твоим молодым человеком.

Как только отец выходит из комнаты, я выпаливаю:

— Я беременна.

— Что? Что ты сказала? — Мама поворачивается ко мне и хмурится. — Прости, я не расслышала.

— Я беременна.

— Беременна? Боже мой! — Она отворачивается, но я вижу слезы в ее глазах.

— Мама, пожалуйста, прошу тебя. Понимаю, что я тебя разочаровала, понимаю, это не то, что ты ожидала. Но я обещаю, что все будет в порядке. Не волнуйся, Мик не бросит меня. И я смогу получить образование. Все будет в порядке, обещаю, мамочка!

— Ты беременна. — Она снова произносит это слово, как будто не вполне его понимает. Она подходит к кушетке и тяжело опускается на нее. — Ты беременна…

Я сажусь рядом и нервно тереблю джинсы.

— Ты разочарована, да?

— Нет, — медленно говорит она. — Вовсе нет.

— Но ты стыдишься меня?

— Да нет же! — Теперь ее голос звучит решительно и уверенно. — Кэйти, как ты не понимаешь? Я вовсе не разочарована. И нисколько не стыжусь. Да, мне трудно понять, что ты беременна. Но подумай только, несколько часов назад мы считали, что ты начала принимать наркотики. Мы боялись, что можем потерять тебя. — Мама вздыхает и качает головой. — У меня умерла младшая дочь… и я так за тебя боюсь.

Я перепугана и смущена. Даже не представляю, что она скажет дальше.

— Кэйти, милая моя! — Мама улыбается. — Я, наверное, не должна этого говорить, но пойми, для меня все происходящее с тобой — вовсе не катастрофа.

— О, — только и могу выговорить я.

Мама прижимает палец к губам и озорно улыбается. Я потрясена. Мама обнимает меня и спокойно заявляет:

— Наверное, это неправильно или эгоистично, но я уверена, все, что с тобой происходит, — просто замечательно. У нас в семье появится новый человечек, которого мы все очень полюбим. Это же прекрасно! У меня будет внук или внучка! И кроме того, нам очень понравился твой молодой человек. — Мама достает платок и вытирает слезы. — Знаешь, я сейчас вспомнила о том времени, когда ждала тебя.

— Так ты правда не разочарована? И не расстроена?

— Нет-нет.

— Ты не думаешь, что это безумие — так скоро заводить ребенка?

— Может быть. Но в жизни ничего нельзя знать заранее.

— Но я еще так молода. В моем возрасте никто не заводит детей.

Я как будто бы хочу, чтобы мама меня утешила, чтобы она твердо сказала мне, что все прекрасно, что все будет хорошо.

— Пусть тебя не волнует, что думают и делают другие люди.

— Нет, я не это имею в виду. Просто…

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, милая. Да, твоя жизнь изменится, ты уже не будешь такой свободной, как раньше. Но перед тобой откроется другой мир. Это волшебная, чудесная перемена в твоей жизни. — Она гладит меня по щеке. — И мы с папой поможем тебе всем, чем сможем.

— Я рада, что ты не сердишься и не расстроена.

— Я совершенно не расстроена. Абсолютно! — Она снова улыбается. — Я только очень волнуюсь. Волнуюсь за тебя, за Мика, за твоего отца. Я хочу сказать отцу сама. Можно?

— Конечно.

Я потрясена ее радостью, и мама замечает это.

— Что-то не так, милая? — спрашивает она. — Ты как-то странно смотришь.

— Нет-нет. Просто… я не ожидала, что вы с папой обрадуетесь.

— Я понимаю, милая. — Она обнимает меня и прижимает к себе. — Знаешь что? Твоя глупая подруга оказала нам большую услугу. Мы так перепугались, так боялись потерять тебя. И теперь, когда я знаю, что с тобой все в порядке… — Мама глубоко вздыхает. — Кэйти, я знаю, что ты чувствуешь из-за смерти Рейчел. Я знаю, что ты чувствуешь себя виновной. Прости меня за то, что я никогда не разубеждала тебя. Перестань грызть себя, тебе надо начинать собственную жизнь.

— Перестать?

— Да. Перестань терзаться. Она была тебе сестрой, а не дочерью. Ты не должна страдать всю жизнь.

— Но…

— Нет, — перебивает она, берет меня за подбородок и нежно смотрит мне в глаза. — Я была несправедлива. Я знала, что ты тоже страдаешь, но была так захвачена своей болью! Я могла бы помочь тебе, но даже не пыталась это сделать. И теперь мне очень стыдно. — Мама откашливается. — Дорогая, ни я, ни папа никогда не обвиняли тебя в том, что случилось с Рейчел. Никогда. И никогда, ни на секунду не думай о том, что мы бы хотели, чтобы это случилось с тобой, а не с Рейчел. Мы любили вас одинаково. Всегда.

Я киваю, но ничего не могу сказать. Боюсь, что просто разревусь, как ребенок.

— Ты мне очень нужна, — говорит она.

— Да, мама.

— Прости меня. Матери так себя не ведут. Подумать только, несколько лет ты жила с мыслью, что я или отец виним тебя. Но поверь — мы никогда не винили! Никогда.

И тут я начинаю плакать. Не могу сдержаться. Осознание того, что меня никто не обвиняет, дарит мне такое облегчение и такую радость, что я бросаюсь маме на грудь и рыдаю, рыдаю без конца. Она обнимает меня, но продолжает говорить:

— А еще я хочу, чтобы ты жила своей жизнью. Счастливой и достойной. Ты должна быть счастлива! Если ты не можешь быть счастливой для самой себя, будь счастлива для нас с папой. Потому что если ты будешь несчастной, то для нас все закончится. Тогда мы потеряем обеих дочерей.

Мама еще раз напоминает, что отцу она скажет сама.

— Конечно, он будет потрясен — ведь ты для него все равно остаешься маленькой девочкой, это нормально для отца, но потом он привыкнет к этой мысли и будет радоваться так же, как и я.

И естественно, мы выслушиваем от папы целую лекцию насчет мотоцикла. Он успокаивается только тогда, когда мы твердо говорим ему, что мотоцикл продается, но папа все равно требует с меня обещание никогда на него не садиться, а Мика просит ездить медленно и аккуратно.

Когда они наконец уходят, мы с Миком ложимся спать. Мик особенно чуткий и нежный, он снова и снова повторяет, что любит меня. Мы прижимаемся друг к другу, моя голова лежит у него на груди.

— Я понимаю, что ты уже устала от разговоров про Элис, — говорит Мик. — Но с тобой точно все в порядке? Ты ее не боишься?

— Нет, — заверяю я. — Я о ней даже не думаю.

И это на самом деле так. Я все еще взволнована после разговора с родителями. Мама была такой открытой и эмоциональной, давно мне не было с ней так хорошо.

— Я понимаю, что Элис — гнилой орешек, — говорю я. — И рада, что мы больше не друзья. Она ведет себя просто как дура. Мне ее даже жалко.

— Ну да. — Мик зевает. — И мне тоже.

— Да и что она может нам сделать? Когда мы переедем, она даже не будет знать, где мы. И номер мобильника я поменяю, она не сможет мне позвонить. Так что ничего она мне не сделает.

— Ничего, — соглашается Мик. Он поворачивается и целует меня. — Ты в полной безопасности. Она не сможет тебе навредить.

34

На следующий день Мик получает пакет. Его приносят, когда Мик на репетиции, и я показываю посылку только поздно вечером, когда он приходит домой. Он открывает пакет не сразу, и я умираю от любопытства.

— Открывай скорее! — прошу я. — Может, там что-то интересное! Какой-нибудь подарок на день рождения?

— Сомневаюсь. До моего дня рождения еще целая вечность.

— Ну, давай, давай! — тороплю я. — Ну как можно быть таким нелюбопытным! — Я вкладываю пакет прямо ему в руки. — Открывай скорее!

Мик пожимает плечами и разворачивает пакет. Адрес отправителя не указан.

— Наверняка какая-то ерунда. Буклет из налоговой полиции или что-нибудь типа того. — Тут он вдруг усмехается. — А это не ты его послала? Может, поэтому ты так нетерпелива?

— Нет, — заверяю я. — Это не я. Клянусь.

Но он не верит, качает головой и, продолжая улыбаться, открывает пакет. Внутри — какая-то книга или альбом для фотографий. На обложке — картинка и надпись.

— А вы знаете, кто рядом с вами? — громко читает Мик и улыбается, но уже озадаченно. Он переворачивает страницу, держа книгу так, что мне ничего не видно.

— Мик! — смеюсь я. — Я это точно не посылала. Это не от меня. Я не знаю, кто…

Я замолкаю, увидев выражение его лица. Он хмурится и бледнеет.

— Что такое? — спрашиваю я. — Мик, что случилось? Что там?

— Господи боже, — хрипло произносит он, и я вдруг понимаю, что этот пакет от Элис.

— Дай мне посмотреть, — с трудом выговариваю я, протягивая руку.

— Послушай, не надо. Не смотри! Пожалуйста, я прошу тебя.

— Не глупи, Мик. Дай мне эту ерунду. — Мой голос звучит резче, чем хотелось бы. — Прости, — продолжаю я. — Дай мне. Не надо ничего скрывать.

Он неохотно протягивает мне альбом.

— Кэтрин, — предупреждает он, — тут такая дрянь! Она совсем сошла с ума, не придавай этому значения, хорошо?

— Хорошо, — киваю я. — Хорошо. Я знаю. Я все знаю.

На титульном листе — большая фотография. На ней — я и Рейчел, это фотография из нашего семейного альбома, та самая, которая так часто появлялась на страницах газет после смерти Рейчел. Мы на пляже, рядом, широко улыбаемся, наши волосы растрепаны и влажны. Мы обнимаем друг друга и кажемся такими счастливыми.

Фотография намеренно порвана посередине, а над ней — большими буквами, вырезанными из газет, составлено предложение: «А вы знаете, кто рядом с вами?»

Следующая страница заклеена случайными выдержками из газет того времени, когда Рейчел была убита. Хотя они все из разных статей, Элис склеила их вместе, чтобы получилось что-то вроде связного текста. Из газетных букв составлен и заголовок.


«Осуждены невиновные? А виновный остался на свободе?
Но кто на самом деле несет ответственность? Сейчас, в наше просвещенное время, мы не можем считать виновными только тех, кто непосредственно совершил преступление.
Тот, кто совершил преступление, немало страдал в детстве. Отец алкоголик избивал его, а мать бросила. Неудивительно, что он вырос без каких-либо понятий о морали.
А вот сестры Бойделл вели жизнь, полную богатства и привилегий. У них был большой удобный дом, прекрасный сад, теннисный корт и бассейн.
Но прекрасное образование и воспитание не помешало Кэйти Бойделл без разрешения родителей взять свою четырнадцатилетнюю сестру на вечеринку и позволить ей напиться.
Так кто же виноват на самом деле?»


Я чувствую, как сжимается сердце. Мне хочется кричать, оправдываться, просить защиты.

Следующие страницы заполнены фотографиями и статьями из разных газет, беспорядочно разрезанными, но во всех этих отрывках большими буквами набраны слова: трусость, убийца, предательство, безответственность, ревность.

На последней странице наклеена моя цветная фотография, совсем недавняя. Я смеюсь, откинув голову, и кажусь совершенно счастливой. Под фотографией подпись:


«Кэтрин Паттерсон теперь живет без сестры».


На обложке — заключительная надпись: «Так кто же Кэтрин Паттерсон — Кэйти Бойделл — жертва или убийца?»

— Выкинь это! — Мик выхватывает альбом из моих рук и яростно швыряет его через всю комнату. — Не смотри больше!

Я молчу. Не могу говорить. Я просто поворачиваюсь, иду к кровати и ложусь, свернувшись в клубок.

Мик садится рядом и кладет руку на мое плечо.

— Может, нам следует позвонить в полицию? — предлагает он. — Она зашла слишком далеко.

— Нет.

— Но мы должны как-то остановить ее.

— Я не хочу привлекать полицию.

Я боюсь, что все начнется сначала. Снова полиция, расследование, газетчики, как стервятники.

— И к тому же они ничего не сделают. Не смогут.

Мик крепко обнимает меня.

Я тоже обнимаю его, и в конце концов мы засыпаем.

Когда я просыпаюсь утром, альбома уже нет.

35

Следующие несколько дней, пока Мик работает, я готовлюсь к переезду. Я прихожу в квартиру Вивьен и упаковываю вещи. Мне нравится думать о будущем, я мечтаю о жизни с Миком. Надо же, он так понравился моим родителям, и мама так обрадовалась, что у нас будет ребенок. У меня больше нет никаких сомнений: мы все делаем правильно, мы же любим друг друга, и все будет хорошо.

Я отправляю Вивьен письмо по электронной почте и сообщаю, что уезжаю. Обещаю забирать ее почту и присматривать за квартирой, пока она не приедет. В конце я прошу прощения за такой свой поступок. Она немедленно отвечает.


«Не извиняйся! Я знала, что есть какая-то причина твоему счастливому виду, и очень рада, что ты встретила человека, которого по-настоящему полюбила. Не могу дождаться, когда вернусь домой и увижу тебя и твоего Мика.
Береги себя, обнимаю и люблю,
Тетя Вивьен».


Три вечера уходит на то, чтобы упаковать все мои вещи и прибрать квартиру. Я хочу оставить ее в безупречном порядке, поскольку очень благодарна Вивьен за кров. Я заканчиваю в половине одиннадцатого вечера и собираюсь пойти посмотреть окончание концерта Мика. Он обещал позвонить, но не позвонил, и я решаю, что публика никак не может отпустить его.

На улице дождь, я иду медленно и прихожу в клуб только к одиннадцати. В клубе тихо, на сцене никого нет.

Мика нет и в баре, и я иду за кулисы. Я слышу его голос, подхожу к дверям и вижу в комнате Элис.

Она сидит на столе, вытянув свои длинные ноги.

— Ради бога! — говорит она, ее голос звучит неразборчиво, очевидно, она выпила. — Что тут такого особенного? Никто и не узнает.

Мик поворачивается и отрицательно качает головой.

— Ты сошла с ума. Я не хочу об этом говорить! Уходи.

— Ну подожди! — Она смеется и вызывающе встряхивает волосами, но жест потрачен впустую. Мик даже не смотрит на нее. — Всего-то разовый секс. Почему ты не хочешь? А, Мик? Что ты за человек?

Мик коротко смеется.

— А ты что за человек? Вы же были подругами…

Тут он поворачивается и видит меня.

— Кэтрин!

Элис тоже поворачивается. На мгновение она теряется, но быстро приходит в себя.

— Кэйти!

Я стою в дверном проеме и смотрю на Элис.

— Что ты тут делаешь?

— Да просто увидела объявление и решила прийти послушать. — Она улыбается и берет Мика за руку. — Я думала, что ты тоже тут. Тебя что-то не найти в последнее время.

Я пытаюсь понять, почему она так себя ведет, но быстро одергиваю себя. Во всем этом нет никакого смысла. Не хочу слышать ее объяснений, мне совершенно неинтересны ее мотивы, я просто очень хочу уйти отсюда.

— Ты готов? — спрашиваю я и смотрю на Мика.

— Да.

— Отлично! — Элис хлопает в ладоши и встает. — Пошли?

— Я не знаю, куда идешь ты, — ледяным тоном заявляет Мик и обнимает меня, — а мы идем домой.

— Я пойду с вами. Будет весело. — Она идет за нами до самой машины, продолжая болтать: — Трое лучше, чем двое. Ты так не думаешь, Кэтрин?

Мы доходим до машины, Мик открывает пассажирскую дверцу и поворачивается к Элис.

— Топай домой. Уходи. Оставь нас в покое. Мы очень от тебя устали. Прости, но тебе следует обратиться к врачу.

Элис в недоумении качает головой и растерянно улыбается.

— Вы устали от меня? Но этого не может быть. Да это у тебя проблемы, Кэйти, это ты бросила свою сестру…

— Кэтрин! — Голос Мика звучит настойчиво. Он уже сидит на водительском месте. — Садись и закрывай дверцу.

Я быстро сажусь в машину, Мик блокирует дверцу и смотрит в зеркало заднего вида. Элис стоит перед лобовым стеклом и глядит прямо мне в глаза, и я не могу отвести взгляд. Мик отъезжает от обочины, Элис улыбается холодной, пустой улыбкой и делает шаг вперед.

Я дико кричу:

— Мик, остановись! Подожди!

Но уже слишком поздно, слышен глухой удар от падения тела.

— Черт возьми! — Мик бьет по тормозам и выскакивает из машины.

Я не могу выйти из машины, не могу заставить себя посмотреть. Мое сердце колотится. Вот и все, все кончено. Это именно то, чего она хотела. Она все разрушила. Все кончено.

— Элис! — слышу я испуганный голос Мика. — С тобой все в порядке, Элис? Ты сильно пострадала? Элис!

И тут я слышу ее визгливый, истеричный смех.

36

Когда это случается, я распаковываю коробки в нашей новой кухне. Я поднимаюсь и чувствую, что по ногам течет какая-то жидкость. Я не понимаю, что происходит, удивляюсь, потом бегу в ванную и снимаю штаны. Кровь.

Я аккуратно вытираю ее туалетной бумагой и иду к Мику. Он расставляет по полкам наши книги и напевает какую-то мелодию. Увидев меня, он улыбается.

— У меня кровь.

— Что? — Он подскакивает. — Черт возьми! Что это значит? Это плохо?

— Не знаю. Думаю, да.

— Надо срочно в больницу.

Я подкладываю старое полотенце, Мик берет ключи, и мы направляемся к машине.

В приемном покое огромная очередь, и медсестра говорит, что ждать нам придется долго.

— Но она может потерять ребенка, — восклицает Мик. — Ей надо к доктору прямо сейчас.

— Мне очень жаль, но у нас такая система. И боюсь, что на таком раннем сроке мы все равно ничего не сможем поделать. — Она любезно улыбается. — Но скорее всего, ничего страшного тут нет. Очень многие женщины в течение всей беременности мучаются кровотечениями, а потом рожают совершенно здоровых малышей. Садитесь и постарайтесь не волноваться.

Мы идем к стульям. Двух свободных рядом нет, но какая-то женщина бросает на нас понимающий взгляд и пересаживается, чтобы мы могли сидеть вместе. Мик благодарит ее, а она смотрит на меня и сочувственно улыбается. Я не хочу, чтобы мне сочувствовали незнакомые люди. В помещении полным-полно народу, и все слышали нашу беседу с медсестрой.

Я сажусь и закрываю глаза, положив голову на плечо Мика.

Через сорок минут медсестра называет мое имя. Она просит Мика подождать, но я начинаю плакать, и она позволяет ему пойти со мной. Медсестра подводит меня к кушетке и просит сесть.

— У вас было много крови?

— Не знаю. Показалось, что много.

Она что-то быстро пишет на листе бумаги.

— А сейчас кровь все еще идет?

— Не знаю. Вроде бы нет. Я ничего не чувствую.

— Ну и отлично. Раз вы ничего не чувствуете, скорее всего, все в порядке.

Она записывает что-то еще, потом измеряет мне давление и температуру.

— Ну вот, все в порядке. Доктор сейчас придет. Ложитесь и отдыхайте.

Она накрывает меня одеялом, задвигает занавеску и уходит.

Мик сидит рядом и держит меня за руку.

— Нельзя было позволять тебе распаковывать вещи, — говорит он. Вид у него очень несчастный.

— Нет, дело не в этом! Я даже не поднимала ничего тяжелого. И потом, беременные женщины не инвалиды. — Я пожимаю его руку. — Не переживай, ничего страшного не случилось. Пока все в порядке.

— Прости. Конечно, все в порядке. Я очень хочу, чтобы все было в порядке.

— Я тоже. — Я кусаю губы, чтобы не заплакать.

Занавеска отодвигается, входит высокая, худая женщина. У нее рыжие волосы, она чем-то похожа на Филиппу. Я сразу чувствую расположение к ней. Она включает какой-то агрегат, стоящий около кушетки.

— Это ультразвук. — Она легонько гладит меня по ноге. — Ну что, давайте посмотрим вашего ребеночка?

Мне страшно, но я все-таки смотрю на экран. На нем какие-то серые пятна, в которых я ничего не понимаю.

— Ага! — Докторша смотрит на экран и улыбается. — Сердцебиение отличное. И размер нормальный для такого срока.

Я вижу, как пульсирует сердце моего ребенка, и начинаю то ли плакать, то ли смеяться.

Мик крепко сжимает мою руку.

— Ничего себе!

— Я думаю, кровотечение не повторится, — говорит докторша.

Она просит Мика немедленно привезти меня в больницу, если такое случится еще раз.

— Постарайтесь не волноваться, не думаю, что тут что-то серьезное, — улыбается она. — Просто в течение нескольких дней понаблюдайте.

Следующие три дня я провожу в кровати. Мик приносит мне из библиотеки целую кучу книг про беременность, и я внимательно изучаю их. Погода на улице холодная и ветреная, и поэтому в постели я чувствую себя очень уютно. Мик репетирует и приносит мне обеды и завтраки в постель. Когда мне надоедает читать, мы смотрим по телевизору мыльные оперы или болтаем. Кровотечения больше нет.

На четвертый день я просыпаюсь полная энергии. Мик еще спит, я встаю, наливаю себе чай и выхожу в общий садик.

Еще очень рано, но солнце светит тепло и ярко, небо высокое и ярко-синее. Такого неба я никогда не видела ни в Греции, ни в Индонезии, ни в Европе, куда мы частенько ездили до смерти Рейчел. Внезапно меня наполняет такое чувство удачи, радости и благодарности, что я начинаю беспричинно улыбаться. Солнце греет, чай вкусный и горячий, и мне очень хорошо.

Раньше я старалась отгонять от себя такое чувство наслаждения. Мне казалось, что это несправедливо по отношению к Рейчел — ведь она-то больше никогда не будет наслаждаться такими радостями. Но сейчас я вспоминаю мамины слова о том, что должна жить своей жизнью, и думаю, что Рейчел точно хотела бы, чтобы я была счастливой. Она никогда, никогда не стала бы мне завидовать. Я понимаю, что люди, убившие Рейчел, точно так же убивали и мою жизнь.

— Рейчел, я счастлива! — громко говорю я. — Ты слышишь? Я счастлива!

Хорошая погода продлилась недолго, уже в середине дня сгустились тучи, небо потемнело. На следующий день я сижу дома, Мик репетирует со своим оркестром. Он приходит домой только к шести, когда я уже начинаю беспокоиться.

Я бегу к двери, едва заслышав поворот ключа в замке, и крепко обнимаю любимого.

Он смеется, но не обнимает меня. Руки он держит спрятанными за спиной.

— Сюрприз! — говорит он и протягивает мне большой белый конверт.

Внутри — целая куча сотенных бумажек. Я с любопытством смотрю на Мика.

— Откуда это?

— Я продал мотоцикл!

— Мик! — Я обнимаю его. — Ты расстроен?

— Ты с ума сошла? — Он целует меня. — Твой отец меня просто запугал. Все, больше никаких мотоциклов. Я вовсе не хочу умирать. Ну ладно, теперь мы богаты, давай закажем обед?

— Нет, давай выйдем куда-нибудь. Больше не могу сидеть дома.

— Ты думаешь, уже можно? Может, не стоит?

— Нет, все будет хорошо. — Я быстро стягиваю одежду и убегаю в душ. — Доктор ведь сказала, что я должна оставаться дома только несколько дней. Она не говорила, что мне надо все оставшиеся шесть месяцев пролежать в кровати. Я с ума сойду, если буду просто сидеть дома.

— Ну, хорошо. — Мик вздыхает. — Но ты уверена, что все будет в порядке? Я мог бы заказать что-нибудь на дом.

— Со мной все будет прекрасно. Мы пойдем очень медленно. — Я смеюсь. — Как старик со старушкой.

До ресторана совсем недалеко, и мы идем по дорожке вдоль пляжа. Дождя нет, но все небо затянуто грозовыми облаками, волны кидаются на берег. Мы идем медленно, взявшись за руки. Как хорошо выбраться из душной квартиры и посмотреть на прекрасный вид.

Мы заказываем еду. Мик рассказывает про свой оркестр, про музыку. Мы представляем себе будущие турне по всему миру — деньги, известность, толпы фанатов. Я смеюсь и говорю, что буду отгонять от него девчонок-поклонниц.

— Я стану настоящей ведьмой, ревнивой, жирной домохозяйкой. С шестью детьми.

— Да уж, — поддразнивает он, — хотел бы я на это взглянуть.

Сначала мы хотим взять такси, но потом решаем пройтись пешком. На улице так хорошо. И небольшой дождик нам не помешает.

37

Я слышу позади какие-то шаги — каблучки цокают об асфальт — но не обращаю на них внимания. Шаги становятся ближе и громче, я сторонюсь, чтобы уступить дорогу спешащей женщине. Но она подбоченивается и останавливается рядом со мной. Элис!

Она наклоняет голову набок и улыбается.

— Кэтрин, — говорит она.

По голосу понятно, что она пьяна.

— А я ведь знала, что найду вас тут. Знала, что рано или поздно встречу тебя и Мика.

Она хватает меня за руку и тянет вперед. Я вырываю руку.

— Какая красивая ночь, правда? — Она продолжает идти за мной. — Я так рада, что встретила тебя, ой, не только тебя, вас обоих. Нам есть о чем поговорить, да?

Мы стараемся ускорить шаг.

— Да остановитесь же! Или вы не хотите поговорить со мной?