Коридор напомнил Парфитту длинные и узкие углубления и туннели, по которым Избранных гнали на бойню. По мере того как он и его спутники продвигались вглубь, шум голосов усиливался. Желтоватый свет многочисленных газовых ламп показался в дальнем конце коридора. Нетрезвая компания вошла в просторное прямоугольное помещение — подземный стадион. Должно быть, он вмещал примерно тысячу людей, но сейчас не был заполнен. Но даже от криков присутствующих зрителей можно было оглохнуть. Торранс увлек Парфитта и остальных к рядам прямо перед ареной. Зрители, едва завидев его мощную фигуру, тут же двигались, уступая места.

Женщина уселась рядом с Парфиттом на деревянную скамейку со щербинами и обняла его. Он не обращал на женщину внимания. В центре стадиона находилась арена, на которую и был направлен свет всех ламп. Крики зрителей зазвучали еще громче. На арене были два быка, но Парфитт никогда не видел их такими. Запястья и щиколотки быков охватывали тяжелые матерчатые ремни из пеньки, к которым было приклеено битое стекло. Быки недавно дрались; это было видно по крови на теле одного и другого и сверкающим на бетонном полу лужам. У быков не было оружия, его заменяли колючие браслеты на руках и ногах. Защитной одежды на быках не было.

Один бык — огромный и мощный, каких было много на заводе, — лежал навзничь на полу. Он все пытался встать, но сил у него не осталось. Рядом с ним стоял другой бык, бока которого раздувались от тяжелого дыхания. Бледная кожа стоящего быка была липкой от пота и крови, сочившейся из сотен царапин и глубоких порезов. Парфитту хотелось, чтобы быки кричали и ругались друг на друга, но, как и все Избранные, они были лишены возможности говорить. А их шипения не было слышно за ревом толпы.

Убедившись в том, что поверженный противник уже не опасен, бык-победитель поднял голову и оглядел ряды зрителей, наблюдавших за ним с безопасного расстояния. Парфитт не мог спокойно видеть выражение глаз быка, намеревающегося закончить схватку. Толпа жаждала крови, и бык показал ей кровь. Теперь они хотели смерти. Их возгласы приобрели некий ритм. И в этой мелодии было нетрудно разобрать простые и жестокие слова:

— Убей его, убей его, убей его!..

Искра взаимопонимания промелькнула между быками, — Парфитт был уверен в том, что видел ее, — после чего победитель шагнул к голове поверженного и поднял правую ногу. Парфитт глазам своим не верил, ему казалось, что бык не сможет убить соперника, разве что…

Бык с силой опустил ногу на лоб лежачего соплеменника, поднял ее и снова опустил. От треска костей, сокрушенных о бетон, Парфитту стало плохо. Но поверженный бык все еще был жив, еще дышал, и глаза его были открыты. Снова удар. И еще один. И наконец, череп раскрошился, а лежащий на спине бык испустил дух. Раздались восторженные рукоплескания, толпа пришла в неистовство, в воздух взметнулись сотни кулаков, люди обнимались, вскакивали со своих мест и снова садились на скамейки.

Бык-победитель триумфально поднял руки. Он сделал этот жест в угоду толпе, — Парфитт был уверен в том, что это ему не показалось, — а вовсе не потому, что чувствовал радость от победы. Он медленно развернулся на месте, чтобы вкусить обожания и восторга зрителей. Кровь сочилась из его ран, капала изо рта и из носа. Ноги у него дрожали. Четверо погонщиков вышли с электрическими погонялками и лассо, но бык даже не попытался от них убежать. Его увели с арены. Другая команда утащила тело мертвого быка, взяв его за щиколотки. Труп оставил след свежей крови и раздробленной костной ткани.

Парфитт очнулся от потрясения, когда мясистая рука Торранса похлопала его по плечу.

— Видал, мальчик? Вот это и есть настоящее развлечение.

Кто-то передал Парфитту бутылку водки, и он жадно отхлебнул из горлышка. Он глотал, не обращая внимания на обжигающую боль от огненной струи. Потом вернул бутылку. Он почувствовал, как женщина прижимается к нему, увидел восторженно-похотливое выражение ее лица. Она уселась к нему на колени и навалилась на него всем весом. Шум стадиона затих, и Парфитт снова погрузился в безопасный мир своего сознания. В ту ночь были еще бои, и снова его хлопали по плечу, и ласки женщины становились все более смелыми. Он поймал себя на том, что отвечает на них — улыбается, кивает, целуется, тискает женское тело, — но мыслями он был далеко.

В какой-то момент — должно быть, было уже очень поздно — женщина взяла его за руку и потащила с трибун. Она увлекла его в туалет, где не работал водопровод, затолкала его в свободную кабинку, вошла следом и закрыла за собой дверь. Встав перед ним на колени, она произнесла слова, которые он не разобрал, и взяла его пенис в рот. Водка — или это была кровь? — заставила его на время отупеть, сделала вялым и безучастным. Он даже не смог изобразить улыбку, когда женщина потерпела неудачу. Ей так и не удалось распалить его. В конце концов она поднялась, с перекошенным лицом, взбешенная. Колени у нее были мокрые — от мочи, предположил он. Тупая шлюха.

Тошнота накатила мощной волной, и все, что он изверг из себя, смешалось с испражнениями на полу. Парфитт вытер рот, и женщина ушла.

Вернулось ощущение реальности, и он отправился искать Торранса.

Глава 13

Магнус наблюдал за тем, как дрожит в стакане водка.

Он попытался вспомнить, когда впервые обратил внимание на то, что его рука уже не так тверда, как раньше, но ему это не удалось. Во всяком случае, было это недавно. Он со злостью поставил стакан на стол. В другой руке предательски дрожала грубо скрученная сигара. Пепел с нее сыпался на крышку стола. Магнус в бешенстве раскрошил сигару и тут же прикурил следующую. Иногда водка снимала дрожь, и он сделал еще глоток. Горло до сих пор было воспалено, и глотание лишь усилило боль. Вот уже неделю он не ел ничего, кроме супа. Вытянув руки вперед, он проследил за состоянием пальцев. Дрожь не проходила.

А все началось с этого тощего ублюдка, Коллинза.

Все угрозы Магнуса, обещания кровавой расправы обернулись тем, что он сам оказался побитым в своем собственном доме.

Должно быть, у меня размягчение мозгов.

Ему не в первый раз пришло это в голову. Еще задолго до «пленения» пророка Джона Коллинза Магнус стал замечать, что ему бывает трудно сосредоточиться. Особенно когда он пытался вникнуть в цифры производственных показателей. Он легко читал цеховые сводки, но не всегда мог их осмыслить. Цифры указывали на наличие проблемы, причем давно: излишки мяса увеличивались. Должно быть, здесь не обошлось без Коллинза. Но хуже всего было то, что Магнус, в руках которого были сосредоточены практически все финансы города, не мог придумать стратегию увеличения спроса.

Он мог быть сосредоточенным лишь в течение нескольких минут. И это время неумолимо сокращалось. Так же, как и его память. Магнус на своем веку повидал немало врагов и соперников, хитрых и коварных, жестоких и алчных. Но никому из них не удавалось запугать его и довести до такого состояния, в каком он пребывал сейчас. Магнус не мог винить Коллинза в том, что тот наслал на него болезнь, — он не верил в подобную чушь, так же как не верил ни единому слову из Книги даров, — но точно знал, что его недомогание усилилось с тех пор, как он очнулся после того рокового удара в шею. А может, это болезнь сделала его слабым и уязвимым.

Никто особо не распространялся об этом недуге, тем более в «Велфэр», но Трясучка стала нередким заболеванием в каждом районе Эбирна. Было много лекарств, в основном из субпродуктов его производства, но насколько они помогали, он не мог сказать. Говорили, что лучше всего лечит телятина. Хотя ни одного случая полного выздоровления так и не было отмечено. Болезнь прогрессировала постепенно, год за годом, или развивалась стремительно, в течение нескольких месяцев, превращая свои жертвы в дрожащие желатиноподобные существа. Больные утрачивали способность ухаживать за собой — есть, одеваться или справлять нужду без посторонней помощи. Со временем они начинали ходить под себя. А потом ложились умирать. Некоторые выбирали смерть через повешение, кто-то перерезал себе глотку, не дожидаясь финальной стадии.

Магнус предполагал, что и его ждет такой конец.

Если только… если только это была не Трясучка. Вполне возможно, что у него была легкая лихорадка — тоже не редкость в городе. А уж с ней он мог бы справиться, в этом он не сомневался.

Он снова глотнул водки, морщась скорее от боли в горле, чем от обжигающего спирта. Коллинз должен был заплатить самой изощренной пыткой, которую только мог придумать Рубщик. Уж он бы постарался, чтобы процесс растянулся на дни — чтобы части тела Коллинза гнили и обгладывались крысами, а сам он, еще живой, наблюдал бы все это.

Магнус снова посмотрел на свои руки. Дрожь утихла.

Хорошо. Чертовски хорошо. У меня обычный грипп, и я его одолею. Мне уже лучше. К концу недели я буду наслаждаться агонией Коллинза.

Он развалился в кресле и крикнул:

— Бруно!

Дверь отворилась, и на пороге возник его верный слуга с жирными волосами.

— Мистер Магнус?

— Прикажи повару принести мне три телячьи отбивные. С кровью. Еще шипящие. Понял?

— Так точно, мистер Магнус.

— И пусть нарежет кусочками — как для ребенка. Я не хочу подавиться.

Бруно кивнул и повернулся, чтобы уйти.

— Постой. Мне еще кое-что нужно. Три горничные. Сразу после еды. Скажи им… скажи им, что мне нужно помыться. Хорошо?

— Конечно.

— Это все. А теперь пошел к черту.

Снова оставшись в одиночестве, Магнус испытал облегчение.

Три отбивные. Три горничные. А потом чудесный долгий отдых. И завтра я снова буду молодцом.

Он нахмурился.

Черт возьми. Забыл самое главное.

— Бруно, вернись!

Послышался топот на лестнице. Бруно вернулся, не успев дойти ни до кухни, ни до комнаты горничных. Он услышал, что Бруно остановился под дверью, и улыбнулся. Приятно было сознавать, что человек хочет собраться с духом, прежде чем войти к нему в кабинет.

Бруно появился, не запыхавшийся и не всклокоченный.

— Да, мистер Магнус.

— Расскажи, что там происходит. Вы еще не нашли его?

— Мы послали две бригады патрулировать границу Заброшенного квартала, следим за всеми входами и выходами. Время от времени отлавливаем путников и напоминаем им, почему так опасен Заброшенный квартал. Хотим послать правильный сигнал. Наши люди дежурят и в самом квартале. Они держат ухо востро. Есть подозрительные местечки, которые сосредоточены на дальней границе. Ходят слухи, что Коллинз скрывается под землей и с ним его сторонники. Мы не знаем, сколько их, как не знаем и точного места, где он может прятаться. Но с каждым днем мы все ближе к нему. Еще немного, и мы сможем послать группу захвата, чтобы выкурить его из убежища. Коллинза и так называемых последователей. Тогда вы сможете сделать с ними что захотите. И с ним тоже.

Магнус устремил взор в окно.

— Все это очень медленно, Бруно. Я не хочу ждать еще день. Еще час. Еще минуту.

— Мы делаем все возможное, мистер Магнус.

— Я знаю, Бруно. Только делайте еще больше. Иначе это очень плохо отразится на твоем резюме.

Магнус прикурил очередную сигару от той, что докуривал, и раскрошил окурок. Взгляд Магнуса стал рассеянным. Он не заметил, что Бруно разглядывает его руку, державшую сигару.

— Будут еще указания, мистер Магнус?

— Нет. Но поторопи с телятиной. Я чертовски голоден.

Чем лучше он понимал Избранных и их язык, тем длиннее казался каждый день на заводе.

Но Торранс — обычно его самый верный помощник и защитник, оберегавший его от насмешек скотников, когда те издевались над его упорным нежеланием ездить на автобусе и привычкой таскать на себе рюкзак, весящий как туша убитой коровы, — изменил свое отношение к нему. Если раньше он наблюдал за его работой с гордостью и удовольствием, то теперь его взгляд был неодобрительным или скептическим. Он как будто ждал, что Шанти допустит ошибку, даже желал этого. И еще кое-что в поведении Торранса беспокоило Шанти — появившееся пренебрежение.

Торранс и Шанти стояли на балконе наблюдательной вышки, откуда просматривались все участки конвейера. Торранс перегнулся через перила, разглядывая, что творится внизу, и беседовал с Шанти, не оборачиваясь. Его слова уносились в пустоту, но звучали достаточно громко, чтобы они оба их слышали.

— У тебя падает скорость, Рик. Ты что, заболел?

— Нет, сэр. Я в порядке.

— Нет, не в порядке. Это не порядок. У меня здесь данные по прошлому месяцу. — Он протянул ему планшетку с цифрами, но так и не повернулся. — Хочешь посмотреть?

— Нет.

— Я так и думал, что ты не захочешь. Потому что знаешь, что они показывают, не так ли?

— Да.

Торранс помолчал. Он оглядывал помещение цеха, но, казалось, ничего перед собой не видел.

Паузу заполняли привычные для скотобойни звуки: вздыхали и шипели в загонах Избранные, бились коленями и локтями о металлические панели; глухо выстреливал пневматический пистолет; грохотали цепи; горячо дышали шпарильные чаны; пилы со свистом вонзались в плоть; вращались подшипники в полозьях подвесного конвейера; хрустели суставы; глухо падали на резиновую ленту бесчувственные тела; рабочие точили ножи на точильных камнях. Это были звуки, сопровождающие процесс превращения жизни в мясо.

— Почему бы тебе не взять отпуск?

Шанти лучшего и придумать не мог, но он не мог себе позволить так раскрыться перед Торрансом. Ему с трудом удалось изобразить потрясение и даже обиду на такое предложение.

— Я не хочу, сэр. В этом нет необходимости.

— Необходимость есть, что бы ты об этом ни думал, Рик. — Торранс повернулся к нему, и Шанти не понравилось выражение его лица. — Я не могу допустить снижения скорости конвейера в то время, когда спрос на мясо Избранных так высок. Кроме того, существуют стандарты, которые мы должны поддерживать. Нельзя снижать планку. Но если говорить начистоту, мы не можем допустить, чтобы такой работник, как ты, Ледяной Рик, сбился с пути. Ты здесь легенда, Рик. Ты служишь примером для других рабочих. Это не зависит от твоих привычек — каждый из нас имеет свои слабости. Но у меня нет иного выбора, кроме как отстранить тебя от работы на забое, пока твой рейтинг относительно высок. В этом случае тебя будут помнить за твои добрые дела. Мне бы не хотелось, чтобы было по-другому.

— Что вы хотите сказать, сэр? Вы меня… увольняете?

— Нет, Рик. Я бы не посмел этого сделать с тобой. Ты один из лучших скотников на моей памяти. Ты делаешь честь заводу, и я хочу сохранить твою репутацию. Я предлагаю лишь постепенно перевести тебя со стрессовой работы на менее опасные участки. Видит Бог, на моем веку столько забойщиков потеряло хватку, Рик. Я бы не хотел увидеть, что это случилось и с тобой.

— И что будет?

— Я начну переводить тебя на другие участки и буду двигать, пока не найдется для тебя ниша, в которой тебе будет так же комфортно, как было все эти годы здесь, на скотобойне.

Шанти был поражен собственной реакцией. Несмотря на то что он ненавидел свою работу с самого первого дня, а теперь пришел к новому пониманию, которое наполняло каждую рабочую минуту отвращением, он вдруг обнаружил, что чувствует себя обиженным, отвергнутым, расстроенным. Его как будто понизили, превратили в маленького человека. В его глазах стояли слезы.

— Господи, Роберт… я… я… ушам своим не верю.

Он вгляделся в лицо Торранса, и ему показалось, что Торрансу не все равно, что случилось с ним. Была ли это жалость? Или сострадание?

— Послушай, Рик. Если бы это был кто-то другой, я бы отослал его домой искать новую работу. Но ты — особый случай. Ты свой среди этих стад, ты творишь чудеса в работе с ними, и со временем мы найдем для тебя место, где ты сможешь трудиться так же хорошо, как и на бойне. Я спасаю тебе жизнь, Рик. Другого на твоем месте я бы не стал держать на заводе. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Шанти кивнул, у него сдавило горло, он не мог говорить.

— Я отправляю тебя домой, отдохнешь пару дней. Никаких возражений. Это официальный приказ. Я подам рапорт, что тебе нездоровится. Когда ты вернешься, я назначу тебя на другой участок. Мы подыщем тебе место получше.

Шанти смотрел на своего босса с нескрываемой злостью. Слезы стекали в его бороду и там терялись. Выражение лица Торранса стало жестким.

— Иди домой! Сейчас же.



В перерыве между двумя дневными дойками, после того как были промыты стены и полы, у дояров появлялось много свободного времени, когда они могли посидеть, поболтать, сыграть в карты, покурить. Разговор неизбежно перешел на их первый ночной выход в город.

— Бетти серьезно сдвинулась на моем члене, — заявил Роуч.

Они слышали это уже десятки раз. Мейдвелл не дал Роучу возможности развить тему, сказав:

— Мне она другое говорила, Роуч. После того как ты отрубился, она мне сказала, что ищет настоящего мужика.

Роуч стал пунцовым.

— Я… когда это я отрубился?

— А помнишь, как облевал заднее сиденье автобуса?

— Нет, — возмутился Роуч.

— Так это потому, что отрубился.

Роуч посмотрел на Гаррисона и Парфитта, потом снова перевел взгляд на Мейдвелла. Все закивали.

— О, черт, — произнес он, проводя ладонью по волосам.

— Да ладно, забудь, Роуч. Всех тошнило. Нам просто удалось сдержаться и не уделать заводской транспорт. Девчонки, конечно, молодцы, отдраили салон, но в автобусе все равно воняет. Теперь все называют его Рвота.

— Да иди ты.

— А что, круто звучит, — сказал Мейдвелл.

Парфитт ухмыльнулся, но промолчал. Вечер с Торрансом до сих пор его тревожил. И ему казалось, что не его одного. Никто из ребят не упоминал о боях быков, и он не думал, что исключительно по причине их противозаконности.

— Во всяком случае, — продолжил Мейдвелл, — главное, что мне удалось дать Бетти то, что она хотела. Она… энергичная дамочка.

— Она не дамочка, — заметил Гаррисон.

Роуч заерзал на стуле и сделал вид, будто изучает колоду карт. Он был так близок к сексу с Бетти, и так опростоволосился. Впрочем, и любопытство его распирало. Хотелось выяснить все до конца.

— Ну, и… ты трахнул ее, Мейдвелл?

— Конечно. Считай, оказал тебе услугу. Я просто дал ей то, чего не смог дать ты. Надо же друга выручать, а?

Все захохотали.

Роуч снова покраснел.

— А ты… ты будешь с ней еще встречаться?

— Господи, нет, конечно. Для чего?

— Ну, я просто подумал, что, может быть… я не знаю…

— Послушай, Роуч, я не вижу никаких причин встречаться с Бетти во второй раз.

— Разве ты не хочешь еще раз ее трахнуть? — спросил Гаррисон. Он озвучил то, о чем все думали.

— Еще чего. Если Джефф Мейдвелл трахнул женщину, этого удовольствия ей хватает на всю оставшуюся жизнь.

Парфитт оставил троицу, включая Роуча, загибаться от хохота, а сам вышел на улицу покурить.

Он прислонился спиной к стене и только успел прикурить, как увидел Боба Торранса, который направлялся прямо к нему из цеха скотобойни. Парфитт невольно отделился от стены и выпрямился. Торранс приветственно помахал рукой.

— Как дела, Парфитт?

— Все хорошо. А у вас?

— Стреляться пока не собираюсь. Послушай, у меня есть работенка для тебя. Получишь весьма приличные сверхурочные.

— Что за работа?

— Ты только не волнуйся. После смены жди меня у погрузки. Надень какую-нибудь спецовку и настройся на достойную работу. — Торранс осклабился, обнажив коричневые зубы, и хлопнул Парфитта по плечу. — Только не говори никому, понял?

Парфитту ничего не оставалось, как кивнуть в знак согласия.

— Вот и молодец. До вечера.

Торранс отошел и вскоре исчез в дверях скотобойни. Парфитт затянулся, но вкус у сигареты стал отвратительным.

Глава 14

Впервые за многие годы Ричард Шанти возвращался домой пешком. Он по-прежнему нес на спине наполненный песком и кирпичами рюкзак, но сейчас у него не было желания подгонять себя, и он шел медленно, тяжело ступая. Дорога домой заняла гораздо больше времени; знакомые ориентиры, мимо которых он обычно пробегал за секунды, теперь можно было разглядывать минутами. Когда он приблизился к дому, то почувствовал, что ноги устали больше, чем когда-либо.

Он увидел в окне лицо Майи, встревоженной его ранним возвращением. Похоже, ей уже было любопытно, почему он не бежит и что все это значит. Он не думал, что она искренне переживает за него. Гораздо больше ее заботило, чтобы в доме было мясо и чтобы ее статус по-прежнему был выше, чем у остальных женщин города. Теперь ее заботы ровным счетом ничего для него не значили. Он понял, что больше не любит Майю. Возможно, сегодня у него впервые появилась возможность — а также время и силы — обдумать это.

Ее лицо в окне было жалкой копией того, что ему хотелось бы увидеть. В этом окне должна быть женщина, которая меня любит, или вообще никого не должно быть. Он прошел мимо окна на задний двор, скинул с плеч рюкзак и даже не потрудился умыться с дороги.

В кухне пахло мясом. Майя готовила его вот уже много недель подряд, с каждым днем все больше и больше. Жирный налет появился на кухонных занавесках, покрыл стены. Шанти улавливал запах мяса в ее волосах и одежде. Казалось, мясной дух выходил из нее вместе с потом, сочился из ее пор. Сырым мясом пахли ее руки, и этими же руками она дотрагивалась до овощей, которые он потом ел, этими же грязными пальцами промывала рис.

Он заранее мог сказать, что она не знает, то ли упрекать его за раннее возвращение с работы, то ли сочувствовать ему. Она решала для себя, стоит ли за него переживать. И разве это можно было назвать любовью?

— Что случилось? — спросила она наконец. В любой другой день он мог бы принять этот вопрос за проявление искреннего участия.

— Где девочки?

— Они еще в школе. — Майя обтерла руки полотенцем и подошла к мужу. — Что происходит, Ричард?

— Я бы хотел повидать их, когда они придут. Разбуди меня, хорошо?

Он прошел мимо нее в спальню.

— Дорогой, я задала тебе вопрос.

— Не беспокой меня, пока они не вернутся. Я очень устал.

В спальне он даже не потрудился переодеться. Он лег на кровать наискось и накрыл себя уголком покрывала, насколько того хватило. Он слышал, какое сосредоточенное молчание воцарилось на кухне, пока Майя раздумывала, то ли ругаться с ним, то ли не связываться и дать ему выспаться. Он знал, что она не станет его беспокоить. У нее не было на то права.

Он закрыл глаза. Перед ним проплывали лица Избранных. Их спокойные, любящие глаза, в которых не было упрека. Они говорили с ним. Ха, шу. Мы знаем тебя. Это ты даришь нам темноту, перед тем как мы отдаем себя. Ты нам сочувствуешь, ты наш освободитель.

Он мысленно вернулся в прошлое, вспомнил все глаза, что прошли перед ним. Души. Он сознательно делал свое дело. И ничем не мог искупить свою вину. Не было на земле такого наказания, которое было бы для него справедливым. Разве что в какой-нибудь невообразимой вечности он смог бы повторить судьбу многих поколений Избранных. И это была правда.

Сон не шел.

Он видел расчленение. Проколотые шкуры. Треснутые черепа. Кровь заливала полы и стальные поверхности столов. Хрустели суставы под грубым натиском щипцов. Длинные тонкие лезвия отрезали жир. Филеи падали на конвейерную ленту — их так быстро отделяли от скелета, что мясо было еще теплым. Окровавленные руки сортировали внутренности всех цветов радуги. Пониклая печенка. Опухшие почки. Пористое сердце. Он видел кости с остатками мяса и сухожилий, поблескивающие бледно-голубые хрящи. Кости варились в чанах с кипятком, а на поверхности плавал серый мозг и островки растопленного жира. Он, Ричард Шанти, не мог пошевелиться. На уровне его глаз приподнялась заслонка. Он выглянул из бокса, увидел дуло пневматического пистолета, приставленное к его лбу, и за ним — Торранса, улыбка которого пряталась в неопрятной бороде.

— Бога нет. Есть только мясо.

Шшш…

…щелчок.

Гема и Гарша открыли дверь. Он находился в какой-то странной дреме, его подсознание воскрешало заводские сцены в его собственной спальне, в его доме. Он судорожно сглотнул, чтобы не закричать.

— Здравствуйте, сладкие горошинки.

Близняшки стояли в дверях.

— Почему ты не на работе, папа?

Он почти улыбнулся. Дети были бесхитростны. Сон быстро испарился, чему он был рад.

— Мистер Торранс дал мне пару выходных дней, потому что я устал. Я сразу пришел домой и лег спать.

Этого объяснения оказалось вполне достаточно. Девочки приблизились к кровати.

— А тебе можно бегать? — спросила Гема.

— Я могу делать что хочу, поскольку я дома.

— А ты не устанешь еще больше? — спросила Гарша.

— Устану, конечно. И поэтому… — он натянул на себя покрывало, — …я останусь в постели столько, сколько захочу.

Это вызвало у девочек веселый смех, и, хотя глаза у них все еще были настороженными — или Гема и Гарша просто стеснялись? — они на цыпочках подошли к кровати, как будто он мог их не заметить.

— Папа? — подала голос Гема.

— Да-а-а?

— А ты расскажешь нам сегодня вечером какую-нибудь историю?

В прошлом он успевал рассказывать им на ночь сказки, но вот уже пару лет об этом не вспоминал. Все домашние традиции оказались забытыми. Он редко видел дочек.

— Это зависит…

— От чего? — одновременно спросили они.

— Ну… — начал он и, широко зевнув, плотнее закутался в покрывало. — Зависит от того, проснусь ли я вовремя.

— Вовремя — это, значит, перед сном? — спросила Гема.

— Ммм… хм.

Гарша сказала:

— Но почему бы тебе сейчас не встать? А потом снова ляжешь, когда расскажешь нам историю.

Шанти снова зевнул. А потом еще и еще.

— Я сейчас не могу встать. Я очень устал. Мистер Торранс сказал, чтобы я отдохнул, и я должен выполнить его приказ.

— А ты должен делать все, что прикажет мистер Торранс? — задала очередной вопрос Гема.

— Абсолютно все. Он мой начальник.

На близняшек его ответ, казалось, произвел впечатление.

— Папа? — произнесла Гарша.

— Да.

— Пожалуйста, не спи слишком долго. Пожалуйста, приди и расскажи нам историю на ночь.

Он почесал бороду, как будто принимал решение.

— Знаете что, — заговорщицки произнес он. — Я расскажу вам историю, если вы устроите своему папе хорошую взбучку.

Не колеблясь ни секунды, девочки прыгнули на кровать и дружно навалились на отца, обнимая его. Весили они гораздо больше, чем в прошлый раз, когда он брал их на руки. Это все мясо. В ответ он тоже стиснул их в объятиях и похлопал по попкам.

— Хорошо. Довольно. Вы так уморите своего бедного старичка. — Он спихнул дочек с кровати, с удовольствием отметив, что им не хотелось уходить. — Ну все, идите. Увидимся перед отходом ко сну, расскажу вам короткую историю.

— Только не короткую. Длинную, — с надеждой проговорила Гарша.

— Посмотрим.

— Па-пааа!.. — вместе протянули близняшки.

— Чем дольше вы будете здесь канючить, тем короче будет история.

Угроза возымела действие: дочки вышли и закрыли за собой дверь.

Сладость общения с ними после столь длительного перерыва быстро забылась. Все, о чем он мог думать, так это о тех своих девочках, которых загоняют в стойла, а потом отправляют по узкому углублению в бокс, на конвейер, где они отдают свою жизнь и оставляют после себя обезличенные куски мяса. С этим видением он и уснул.



После смены Парфитт нарочито долго возился в раздевалке, дожидаясь, пока уйдут остальные дояры.

Когда он в своей зеленой спецовке шел через двор к погрузочной площадке, накрапывал дождь. Парфитт испытывал неловкость, находясь во дворе в рабочей одежде, в то время как все уходили домой. Впрочем, никто не обратил на него внимания. Цеха мигом пустели в конце рабочего дня. Все торопились на автобусы, заполняя их собой до тесноты. Рабочих увозили домой, в Эбирн. Отдельная бригада оставалась на ночное дежурство — присматривать за скотом и охранять цеха от грабителей. Хотя в городе и не нашлось бы сумасшедших, которые отважились бы проникнуть на территорию завода. Ни у кого из горожан даже мысли не возникало рисковать своим статусом и обрекать себя на жуткую смерть.

Парфитт уже собирался закурить, но вдруг передумал. Капли дождя пятнами легли на его спецовку. Он скользнул под крышу погрузочной площадки. Никогда еще не доводилось ему бывать здесь в такой тишине. Обычно звуки скотобойни были слышны повсюду. А сейчас ничто не нарушало покой, разве что где-то позвякивала болтающаяся цепь. Предубойные загоны освобождали к ночи; стада Избранных до утра оставались на полях, в стойлах или на ферме.

Только запах не исчезал. Парфитт уже привык к запаху экскрементов. Здесь, на бойне, он был особенно резким, как будто животные из-за сильного внезапного испуга избавлялись от всех своих ядов и гормонов. Результат был, конечно, испытанием для человеческого носа. Кровь тоже имела свой запах. Он не чувствовался, когда просто резали мясо или убивали Избранных в ходе ритуала в младенчестве. Но кровь, сотнями галлонов вытекавшая из забитого скота во время кровопускания — по восемь — десять пинт из каждого тела, — воняла очень сильно. Гигиена на скотобойне была на высоте, но кровь как вода текла повсюду и просачивалась даже в трещинки. И никакими щетками и струями воды под высоким давлением нельзя было выскрести ее до конца. Хотя опилки регулярно меняли, кровь Избранных давно уже въелась в бетонные полы. Внутренности животных были полны всякой дряни на разной стадии пищеварения. В них скапливались и газы, и желчь, и гниль. Общую картину запахов дополнял слегка отдающий мочой запах почек, пряные ароматы селезенки и жирной печени, ингредиентов мясных пирогов и деликатесных паштетов. Парфитт сейчас даже думать не мог о паштете, хотя время близилось к ужину. Самым здоровым был запах парного мяса, отделяемого от еще теплых костей.

Звук мотора заставил Парфитта насторожиться. Он вышел наружу и увидел грузовик, который приближался со стороны молочного цеха. Тот, кто сидел за рулем, подмигнул фарами. Парфитт неуверенно помахал рукой в ответ. Грузовик завернул по дуге возле погрузочной площадки и припарковался задним ходом. Мотор затих, и открылась дверца. Торранс выпрыгнул из кабины. Через секунду с другой стороны из кабины выпрыгнули двое рабочих; Парфитт узнал их — эти были парни из той компании, что собиралась в «Динос».

— Вот так. Сейчас это закончим и по домам, — сказал Торранс.

Его парни точно знали, что нужно делать, и исчезли в темноте погрузочного цеха. Вскоре Парфитт расслышал звук катящейся тележки.

— Давай, пошевеливайся, Парфитт! — прикрикнул Торранс. — Я голоден как зверь, могу сейчас четверть туши умять. Если мы не будем дома в ближайшее время, мне придется съесть собственную жену.

Ухмылка Торранса не располагала к веселью, его глаза-буравчики впились в темноту склада, куда Парфитту идти совсем не хотелось. Он вскочил на погрузочную платформу и увидел, что каждый парень толкает перед собой тележку, груженную мясом.

— Там увидишь, где они стоят. — Один из парней взглянул на Парфитта. — В самом конце конвейера.

Тележки трудно было не заметить, даже если бы он не искал их. В цехе было двадцать, а может, и больше тележек с мясом. Они были не просто полные, а нагруженные выше краев. Парфитт попытался подсчитать, сколько Избранных ушло на такую загрузку. Когда он взялся за свою первую тележку, то увидел, что в ней вовсе не обрезки и отходы, а отборные отруба: толстые края, лопатки, кострецы, огузки. Прикинув в уме, он сделал вывод, что для того, чтобы наполнить тележки, нужно было забить и разделать от двухсот до трехсот Избранных.

Парфитт подошел со своей тележкой к открытому кузову. Нижние рельсы вошли в крюки в основании тележки и запрокинули ее. Лавина мяса хлынула в бездну кузова. Парфитт подтянул веревку, возвращая тележку в вертикальное положение.

Он и двое парней управились с работой меньше чем за десять минут. Торранс наблюдал, покуривая, и Парфитт чувствовал, что управляющий конвейером не сводит с него глаз. Поэтому он работал, стараясь не ударить лицом в грязь, но ему было страшно. Ведь всего несколько минут назад он думал о том, каким надо быть психом, чтобы решиться грабить завод — какая бы ни была нужда. И вот теперь он сам помогает Торрансу и его прихвостням похищать целый грузовик отборного мяса. Неудивительно, что Торранс пообещал ему «очень приличные сверхурочные». Если бы его и остальных поймали, то они оказались бы среди Избранных на бойне, точно так же как Гревилл Снайп, и отнеслись бы к ним с такой же «симпатией».

Когда погрузка была завершена, все четверо втиснулись в кабину, и Торранс угостил рабочих сигаретами. Парфитт взял одну, и руки выдали его душевное состояние.

— Вроде ты еще слишком молод для Трясучки, а, Парфитт? — с ухмылкой сказал Торранс.

Не было смысла скрывать правду.

— Я нервничаю, сэр, — ответил он. — Никогда не думал, что буду… воровать мясо.

Торранс завел мотор, и грузовик тронулся с места. Парни Торранса посмеялись между собой, и Парфитту стало еще более неуютно. Он начал подозревать, что Торранс выбрал его не из симпатии и не потому, что доверял ему. Просто на него собирались свалить вину в случае неудачи.

Впрочем, Торранс немного успокоил его, сказав:

— Мы не воруем мясо, сынок.

— А что же мы тогда делаем?

— Скоро увидишь.

Они доехали до заводских ворот, где, как ни странно, не оказалось ни одного охранника. Вместо того чтобы свернуть налево, к городу, Торранс поехал направо. Парфитт никогда еще не ездил в этом направлении. Даже не смотрел в ту сторону. Почти сразу за территорией завода начиналась пустошь.

Смеркалось. Позади них, за городом, уже садилось солнце. А впереди было темно, но Торранс вел грузовик с выключенными фарами. Очень скоро дорога стала ухабистой, и он снизил скорость, чтобы объезжать опасные и подозрительные ямы. Но вот дорога кончилась, и Парфитт смог разглядеть лишь две колеи, которые вели в темноту.

Справа виднелись следы от других колес. Торранс остановил грузовик, включил заднюю скорость, и грузовик стал задним ходом двигаться по этим колеям.

— Лучше, если ты выйдешь и посмотришь, куда мне сдавать, — сказал Торранс.

Парфитт ждал, что кто-то из парней, кто явно знал, что нужно делать, перелезет через него к двери.

— Я к тебе обращаюсь, Парфитт. Давай, шевелись! Я не хочу торчать здесь ни одной лишней секунды.

Парфитт открыл дверь и спрыгнул на землю. Он обошел грузовик сзади и увидел продолжение колеи. А потом земля как будто обрывалась. Он встал возле угла машины и подал Торрансу знак сдать назад. Как только грузовик двинулся на Парфитта, тот отступил в сторону. Позади него была пропасть, достаточно глубокая, чтобы навсегда поглотить грузовик.

Он поднял обе руки.

— Стой!

Скрипнули тормоза, и грузовик вздрогнул от резкого торможения.

Торранс крикнул из кабины:

— Сними крюки и отойди, Парфитт!

Он повиновался. Задний борт кузова была открыт. Зашипела гидравлика, и кузов начал запрокидываться. Парфитт заглянул в похожую на кратер воронку, уже догадываясь, что там находится. Запах, во сто крат резче, чем на скотобойне, ударил в нос. На дне пропасти гнило то, что осталось от тысяч Избранных.

Грузовик начал разгружаться, пополняя запасы разложившегося мяса.

— Посмотри, пустой? — услышал Парфитт голос Торранса.

Парфитт заглянул в кузов, чтобы соскрести мясо, застрявшее в углах или прилипшее к бортам. Достал все, до чего смог дотянуться. Он вернулся к кабине, пока Торранс возвращал кузов в горизонтальное положение.

— Мне нужно…

Ему протянули щетку. Он взял ее, запрыгнул в кузов и вымел остатки мяса. Торранс завел двигатель, ему не терпелось поскорее уехать. Впервые Парфитт был с ним солидарен. Он подбежал к двери и забрался в кабину. Щетку один из рабочих убрал за спинку сиденья. На завод четверо мужчин возвращались в молчании.

Торранс припарковал грузовик.

— Переодевайся, подброшу тебя до города, — сказал он.

Уже стемнело, а путь до города был неблизкий. У Парфитта не было выбора.

Они встретились у ворот, на этот раз Торранс управлял маленьким микроавтобусом. Парфитт сел сзади. Его нисколько не удивило то, что Торранс доставил всю бригаду прямиком к «Динос».

— Быстренько освежим дыхание, — сказал Торранс.

— Я лучше пойду ужинать домой, — отозвался Парфитт.

— Только сначала выпьешь, сынок.



В будничный вечер в «Динос» было не так шумно, как в выходные, но все равно посетителей было немало.

Торранс взял всем выпивку. Бармен кивнул Парфитту, узнав его, и все четверо уселись за тот же столик, где сидели в прошлый раз.

— Парфитт, — сказал Торранс, — это Стоунбенк и Хейнс.

Он обменялся с ними рукопожатиями.

Торранс поднял рюмку.

— За кровь Избранных. Чтобы как можно дольше кормила город.

Трое рабочих выпили водку вслед за Торрансом.

Никто не нарушал молчание. Парфитт знал, что все ждут его вопроса, и не стал тянуть.

— Что мы делали?

— Мы сделали две вещи, — сказал Торранс. — Избавились от излишков и выполнили приказ.

Парфитт ушам своим не верил.

— Излишков?

— Потише! — рявкнул Торранс. — Ты работаешь на очень эффективную организацию. Мясной завод Магнуса так хорошо справляется с работой… — Он сделал круговое движение рукой. — Мы так хорошо справляемся с работой, что Избранные плодятся высокими темпами, а производство растет как никогда. Чтобы остановить снижение цен на мясо, мы должны время от времени избавляться от некоторого количества продукции.

Парфитт пытался вникнуть в смысл сказанного. Насколько ему было известно, многие горожане были на грани голода именно потому, что мясо стоило слишком дорого. Должно быть, Торранс ошибся. Или просто врет.

— Но мяса не хватает, мистер Торранс. Мы боремся за то, чтобы производить его больше.

— Неправда, — сказал Торранс. — Все ерунда. Мы говорим об экономике. О бизнесе. Люди могут не иметь возможности покупать мясо, но не потому, что мы его не поставляем. Наш завод процветает — и, кстати, наши зарплаты тоже, — потому что цена на мясо высока.

Хейнс, который, как догадался Парфитт, уже не раз слышал эти речи, вышел из-за стола, чтобы заказать еще водки.

— Но ведь если Магнус снизит цену мяса, больше людей смогут его покупать. Гем самым увеличится товарооборот.

Торранс кивнул.

— А ты смышленый парень, Парфитт. В каком-то смысле ты прав. В снижении цен есть свой резон. Однако вся ситуация с мясом влияет на настроение людей. Если люди знают, что мясо дорого, они уважают его и тех, кто может его себе позволить. Если все смогут покупать мясо, оно не будет иметь такой ценности, пусть даже Магнус и сохранит свою прибыль. Понимаешь?

Парфитт тоже кивнул. Хотя не понимал. Он просто не понимал смысла того, что происходит.

— А как к этому относится «Велфэр»? — спросил он. — Ведь есть слово Божье, которое говорит о том, что Избранные посланы сюда для всех нас, а не только для тех, кто может себе позволить есть их мясо.

— Бизнес Эбирна и его религия, как ты это скоро поймешь, случайные попутчики, — ответил Торранс. — Они терпят друг друга, потому что поодиночке не выживут.

Хейнс вернулся с выпивкой. Выпили залпом. Водка не стоила того, чтобы ее смаковать.

— Думаю, всем нам пора поесть, — сказал Торранс. — Хочешь поехать домой, Парфитт?

— Нет, спасибо, сэр. Я пройдусь пешком.

— Отлично. Только сначала подойди к автобусу и получи то, что тебе причитается. После чего ты станешь хорошей добычей для воришек.

Глава 15

— Давным-давно, — начал Шанти, — жили два брата, Питер и Джеймс…

Он сделал короткую паузу и продолжил:

— Питер и Джеймс были самыми бедными детьми во всем городе и жили они в таком месте, где все дома были разрушенные, без окон и дверей, без крыши, открытые всем дождям и ветрам. Мальчики были очень худенькие, потому что им нечего было есть. Иногда они питались сорняками, проросшими в трещинах разбитых фундаментов. Или ели листья и орехи, срывая их с тех немногих деревьев, что росли в их квартале. А бывало, что они набирались храбрости и пробирались в богатые районы, где находили хлеб, выброшенный на помойку сытыми горожанами. Иногда воровали яблоки в садах богачей.

У Питера и Джеймса не было ни отца, ни матери, ни друзей. Они жили одни, сколько себя помнили, и друг для друга были единственными на всем белом свете. По ночам, особенно зимой, Питер и Джеймс крепко прижимались друг к другу, чтобы согреться и избавиться от чувства одиночества.

Однажды Питер сказал Джеймсу: «Мне надоело быть одиноким и голодным, мне надоело жить без друзей».

«Мне тоже, — сказал Джеймс. — Почему бы нам не поискать место получше, где можно было бы жить?»

И они решили исследовать заброшенный квартал, где прожили всю свою жизнь. Они не могли пойти в благополучные кварталы города, потому что жители, хотя и были богатыми и сытыми, обязательно попытались бы их схватить и съесть. Поэтому братья бродили по старым развалинам и пустым улицам в поисках лучшей доли.

Они искали целую неделю, но нашли лишь еще более ветхие дома.

Они искали еще две недели, но не нашли еды больше, чем было у них.