Без электричества душ работал как гибкий шланг для полива. Коллинз направлял на Шанти струю, пока тот быстрыми движениями смывал с себя грязь.
– Ejaan. – Шиому Элуша моргнул одновременно веками и мембранами. – Ничего. Пусть сами решат, какова правда. Пусть верят. – Он подчеркнул свои слова взмахом измазанной серебряной кровью руки.
— Надень это, — сказал Коллинз. — Конечно, размер не твой, но пока сойдет.
– А кто не поверит? – спросило Аттаваиса. – Дораяика, как быть с ними?
Он передал Шанти одежду и сапоги павшего охранника. Зная, что выбора нет, Шанти без колебаний облачился в чужую одежду. В черном пальто, с бородой и длинными волосами, он был похож на человека Магнуса.
— Вы нашли мою жену?
Бледный царь огрызнулся.
Шанти видел, что Коллинз колеблется и не решается сказать правду. В конце концов прозвучал короткий ответ:
– Нет больше никакого Дораяики, – прошипел он. – Я Шиому Элуша. Не забывай об этом, Аттаваиса, или быстро присоединишься к ним. – Он обвел рукой лежащие по всему храму трупы.
— Она умерла, Ричард. Мне очень жаль.
Аттаваиса промолчало, но повернуло голову в знак покорности.
Шанти закрыл ладонью рот, словно вынося мысленный приговор.
– Те, кто не поверит и не присягнет на верность, будут считаться Utannashimn и будут уничтожены. Но они присягнут. – Шиому Элуша повернулся ко мне. – Я принес им ценнейший подарок.
— Ее похоронили за территорией поместья, — сообщил Коллинз. — Я могу показать тебе место, если хочешь, но нам надо торопиться.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как яд, убивший других князей. На миг единственным звуком был мой слабый кашель и отдаленный гул толпы. Затем по ступеням опять затопали шаги: прибыли носильщики трупов, которые должны были отнести аэт к месту финального упокоения в руках и животах их бывших подданных.
Шанти поднял на него взгляд.
– Пора спускаться, – сказал наконец великий царь. – Raka ute uelacyr.
— Нет, — сказал он. — Это не обязательно.
Коллинз вывел его из подвала, и они поднялись на первый этаж. Гема и Гарша ожидали в гостиной Магнуса. Увидев отца, они бросились к нему. Он встал на колени и обнял дочерей, принялся целовать их в голову, гладить по волосам. Он все не мог решиться спросить, что с ними сделал Магнус. Когда к нему наконец вернулся дар речи, он произнес: «Он сделал вам больно?»
«Время пришло».
Они покачали головой, и Шанти заплакал. Коллинз положил руку ему на плечо.
— Извини, Ричард. Но нам пора. Всем нам. Когда до горожан дойдет весть о том, что Мясного Барона больше нет, может начаться паника. Они отправятся убивать Избранных. Будет хаос. Проповедники не смогут остановить их, да и нам не удастся справиться с такой толпой. Если делать наше дело, то сейчас.
Шанти кивнул и поднялся.
Тела князей сложили, как дрова, под стелой в глазу. Солнце как будто распухло и стало грязно-оранжевым; оно висело низко над горизонтом, угрожающе глядя на верхушки далеких башен, отмечающих ворота города-кольца. Химеры не церемонились с телами, быстро подготовив их для нового представления самопровозглашенного царя.
— Нам всем предстоит долгий путь, — сказал он девочкам. — Мы с мистером Коллинзом пойдем впереди, потому что мы быстрее. — Он жестом показал на сторонников Коллинза, которые сидели вокруг. — С ними вы будете в безопасности, пока не догоните нас. Выполняйте все, что они скажут. Понятно?
— Мы хотим пойти с тобой, папа, — сказала Гема.
Даже сквозь стенку гигантского черепа я видел возмущение толпы, слышал, как они шумят и негодуют. Князья слишком долго пробыли внутри; наружу вышла только группа, несшая Хасурумна, а внутрь прошли лишь химеры, и никто не знал, закончилось ли аэтаванни.
— Я знаю, милая. Я буду ждать вас. Обещаю.
Оно закончилось, и сьельсинский мир навсегда изменился.
Он наклонился, снова поцеловал их и отвернулся. Он не мог позволить им видеть боль в его глазах. Обрести их после стольких испытаний и снова расстаться, это было выше его сил.
В холле он сказал Коллинзу:
Я сидел спиной к стеле, глядя в никуда. Мою цепь держала химера, неподвижно, как статуя, стоя сбоку.
— Здесь наверняка есть грузовик с топливом в баке.
Коллинз покачал головой.
– Скоро все закончится, – произнес холодный, но человеческий голос.
— Они уже все израсходовали. Может, какие-то запасы и припрятаны, но мы только потеряем время, пока будем искать. Если горожане придут сюда, прежде чем мы найдем топливо… тогда…
Подняв голову, я увидел рядом мага Урбейна. Тот стоял, скрестив руки в широких серых рукавах. Рядом была и Северин, и еще одна женщина – обе в таких же халатах, как у старшего колдуна.
Он чиркнул пальцем по горлу.
— Ты прав. Выходим.
– Чего ждем? – спросил я.
Вместе они добежали до парадной двери. Шанти остановился, когда увидел Магнуса, который все еще пытался освободиться из плена решетки. Под тяжестью собственного веса он уже висел не под углом, а головой вниз. Из его глаз капали слезы. Шанти подошел к нему и встал рядом. Всю жизнь он проработал в окружении боли и остро ее чувствовал. Вот и сейчас он ощущал волны страдания, исходящие от висящего вниз головой великана. Магнус повернул голову и встретился с ним взглядом. Слезы и кровь, смешиваясь, стекали на лоб и пропитывали волосы. Белки глаз Магнуса были желтыми, в красных прожилках капилляров. В глазах сквозило безумие.
— Сжалься, Ледяной Рик. У тебя же доброе сердце. Теперь я это понимаю. Освободи меня, умоляю. Положи меня на землю, чтобы я умер спокойно. Сделай хорошее дело, мистер Шанти, пожалуйста. Помоги мне спуститься. — Великан содрогнулся, и слезы обильнее потекли из его глаз. — Вниз, вниз, вниз, — повторил он. А потом прозвучало: — Прости меня, Ледяной Рик. Пожалуйста, прости меня.
Урбейн только улыбнулся.
Шанти посмотрел в безумные глаза Магнуса. Тот увидел, что он колеблется, и надежда вспыхнула в его выпученных зрачках.
– Вам так не терпится умереть? – спросила незнакомая женщина.
— Прощаю, — сказал Шанти.
– Сколько я уже в плену? – ответил я вопросом на вопрос.
И отвернулся.
Урбейн и Северин переглянулись.
Он вместе с Коллинзом помчался по гравиевой дорожке. Двадцать человек бежали следом за ними. Остальные покидали поместье быстрым шагом, сопровождая девочек-близнецов. В подвале дома были заперты оставшиеся в живых люди Магнуса и горничные. И Коллинз, и Шанти знали, что рано или поздно они найдут способ выбраться, но к тому времени это уже будет не важно.
– С тех пор, как Вати привез вас на Дхаран-Тун? – ответила Северин. – Семь стандартных лет, три месяца и двадцать семь дней.
На выходе из поместья они свернули вправо на главную дорогу, ведущую из города. Когда стих звук бегущих и шагающих ног, в городе, казалось, все замерло. Но что-то мерзкое и уродливое вставало позади сподвижников Коллинза, и каждый из них об этом знал.
По ее монотонному, механическому ответу я догадался, что она сверяется с данными с помощью своих нейрологических имплантатов.
Великий епископ сидел за своим рабочим столом и разглядывал трех проповедников, стоявших напротив. Они были похожи на школьников, вызванных в кабинет директора. В их позах угадывалось напряжение. И что-то еще.
Мне стало дурно. Если бы у меня в желудке хоть что-нибудь было, я бы вернул это наружу. Сколько раз я задавался этим вопросом, просыпаясь в грязи и холоде? Сколько сотен раз не находил ответа?
Страх.
– Семь лет… – выдавил я наконец и посмотрел в глаза другой женщине из МИНОСа. – Семь лет… а вы спрашиваете, не терпится ли мне умереть? – Я опустил глаза, потому что одного взгляда на колдунов хватало, чтобы во мне разгорелся гнев, который невозможно было утолить. – Я знал, что этот день рано или поздно наступит. Давно знал. Знал, что никуда от него не денусь. Однако… – Я резко помотал головой и сдержал свежие слезы. – Умирать я не спешу.
Не страх наказания. Не страх лишиться работы. И даже не страх перед Господом, хотя сейчас именно это казалось наиболее объяснимым. Епископ знал, что их скованность вызвана не тем, что им предстояло сообщить плохие новости.
По правде говоря, я не знал, могу ли вообще умереть. Это пугало меня сильнее всего. После всех испытаний, выпавших на мою долю, смерть могла бы стать утешением. Но я уже умирал раньше, и смерть не принесла мне освобождения. Что будет, если Дораяика – точнее, Элуша, поправил я себя – принесет меня в жертву, но я выживу? Приговорят ли меня тогда к вечному плену и тысяче казней на потеху Бледного царя?
Проповедник Атвелл возглавлял поисковую миссию, поэтому Великий епископ обратился к нему.
— Что вы нашли?
– У вас нет воды? – без особой надежды спросил я.
— Ничего, Ваша светлость.
— Ничего?
К моему удивлению, Урбейн достал из-под халата полупустую фляжку.
— Не то чтобы совсем ничего, но мы не нашли боевого отряда. Только их мантии и оружие. Больше ничего.
– Последняя любезность, – сказал он.
— Но где же они, Атвелл? В каком состоянии?
Я жадно принялся пить, в спешке пролив немного на подбородок. Это была вода, не моча, которой меня нередко угощали сьельсинские мучители. Хоть какая-то радость.
— Простите меня, Ваша светлость, я и сам до сих пор не понимаю. Мы нашли их одежды, как будто они пали в бою, но тел в них не было. Ни одного.
– Спасибо, – сказал я срывающимся голосом.
— И что, по-вашему, произошло?
Когда я закончил пить, зазвучали сьельсинские горны, и хор нечеловеческих голосов ответил им. Подняв голову, я увидел, как с лестницы сходит Сириани Дораяика, Шиому Элуша, наследник Элу и великий царь сьельсинов. Он не сбавлял шага, не смотрел по сторонам; он спокойно прошел мимо сложенных штабелями трупов и собравшихся в нижнем зале солдат, химер и магов, выживших князей, которые предпочли стать его рабами. Прошел мимо меня и моих конвоиров и вышел из глазницы мертвого бога под закатное солнце.
– Cielcin ba-kousun! – воскликнул он.
— Возможно, их атаковали и взяли в плен, а мантии разложили на земле как… некий знак. Или же проповедников перехитрили, а тела куда-то спрятали, опять-таки разложив одежду в качестве некоего послания.
Его голос был усилен неким скрытым инструментом и звучал параллельно из динамиков, спрятанных в телах солдат-химер, выстроившихся перед толпой.
— Сотня наших лучших проповедников была взята в плен или убита тридцатью голодающими пещерными жителями? — медленно проговорил Епископ. Он выдержал паузу и резко добавил: — Я в это не верю!
– Мои сьельсины! Мой народ!
Так он хотел заставить Атвелла разговориться. Но эффект получился обратный. Атвелл опустил голову, проглотив злобную ответную реплику. Двое других проповедников тоже не осмеливались смотреть в глаза Великому епископу. Он смягчил тон.
«Мои». «Мой». Беснующаяся толпа остановилась и умолкла.
— Хорошо, Атвелл. Меня там не было, и я ничего не видел. Впрочем, ты и сам догадываешься, каково мне слышать такое.
Атвелл немного успокоился.
В тишине великий царь объявил:
— Конечно, Ваша светлость, — кивнув, сказал он.
— Я хочу знать твое мнение. Что, по-твоему, там произошло?
– Князья мертвы!
Атвелл нерешительно покосился на своих собратьев и, кажется, понял, что не стоит рассчитывать на их поддержку. Он смело встретил взгляд Великого епископа.
Тишина стала оглушающей; в этот момент всем правило смятение, а не Дораяика. Рядом со мной химеры длинными сегментированными руками начали поднимать тела и выносить их. Среди трупов я узнал Иамндаину. Как только первых покойников вынесли наружу, в толпе раздались крики и потрясенные вздохи.
— Я думаю, что они мертвы. Все. Я полагаю, Коллинз и его сторонники гораздо сильнее, чем мы думали. Я также думаю, что они намереваются взять власть в городе.
– Впервые со времен Элу кровные кланы объединены! – провозгласил Бледный царь. – Я Элуша! Шиому Элуша! Я говорил с богами! С Миуданаром, спящим здесь мертвым сном. Я тот, чей приход провозглашал Элу. Тот, кто проведет наш народ сквозь тьму к новой жизни. Я карающий меч, что уничтожит Вселенную! Я рука, что воссоздаст ее заново!
— Ты всерьез так думаешь?
Вытянув шею, я заметил рогатый силуэт Пророка на лестнице, что вела к алтарю Элу. На слове «иэдир», «рука», Элуша поднял к небу свою порезанную ладонь, демонстрируя всем кровь. Бледный царь умолк, дожидаясь, пока толпа сделает надлежащие выводы.
Он был зол, но не на своих скаутов. В глубине души он и сам думал так же. Как же он проглядел, что происходило под носом?
Знаки были им известны.
— Где же они набрались такой силы?
— Я не могу на это ответить, Ваша светлость.
Пока царь говорил, воины-химеры бросали тела мертвых аэт в толпу подобно тому, как имперские принцы на параде бросают монеты нищим. Если я ожидал, что зрители проявят хоть толику почтения к мертвым, то мои ожидания не оправдались. Толпа сьельсинов налетела на мертвых князей, как стервятники, срывая с пальцев драгоценные кольца, а иногда отрывая их вместе с пальцами. Вечером в Актеруму бедные солдаты будут хвастаться самоцветами, а хозяева убивать рабов за безделушки и клочки дорогой ткани.
– Izhkurrah! – выкрикнул кто-то из толпы, и через миг клич подхватили ксенобиты вокруг него, пока вся пустыня не начала скандировать: – Izhkurrah! Izhkurrah! Elusha ba-Izhkurrah! Elusha ba-Cielcin!
— Я знаю, Атвелл. Извини. Просто размышляю вслух. Что еще вы обнаружили?
– Царь по крови, – тихо перевел Урбейн, зловеще ухмыльнувшись.
— Мы практически уверены в том, что Магнусу стало известно о местонахождении Коллинза, потому что мы видели, как семьдесят его головорезов возвращались из туннелей. Они выглядели усталыми, но были целы и невредимы. Я не думаю, что они его нашли.
– Царь сьельсинов, – добавила Северин.
— Если только не предположить, что Магнус посылал сто человек, а вернулись только семьдесят.
– Наступает новая эра! – (От голоса царя сотрясались стелы и крыша.) – Элу забрал нас с Се Ваттаю и привел сюда! Миуданар дал нам крылья! Дал корабли и волю их строить! Умна, потомок Элу, освободил Усатлама из цепей под водами Байкоси! Думанн, Захака и Инумгалу, первые аэты, поработили Azh-Hakkai, которых больше не существует! Все это они сделали по заветам Элу. Элу построил наши первые корабли. Элу построил наше первое звездное царство.
— Судя по тому, что мы видели, это вряд ли, Ваша светлость.
— Я знаю, знаю. Боже мой.
Он сжал руки в кулаки перед глазами, как боксер, и, не прекращая говорить, спустился по короткой лестнице к зеленому алтарю.
Великий епископ откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Ему было трудно думать.
– Элуша вернет эти звезды. Элуша поработит yukajjimn! Элуша уже захватил их величайшего героя. Их аэту!
— Ваша светлость?
Некогда Князь князей раскинул когтистые руки, словно желая обнять всех присутствующих. Как по тайному сигналу, химера, державшая мои цепи, двинулась вперед, подталкивая меня свободной рукой.
Он открыл глаза.
Я неуклюже встал, придерживаясь за обезображенную стелу.
— Можешь идти, Атвелл.
Урбейн ухмыльнулся мне и погладил по щеке влажной ладонью.
— Нет, Ваша светлость. Я… не закончил.
— Что еще?
– Нам предстоит много счастливых минут, – сказал он и, заметив мое замешательство, похлопал меня по плечу. – Великий пообещал нам вашу голову.
— Это только слухи… у нас не было ни времени, ни ресурсов, чтобы проверить самим… но, похоже, люди Магнуса все-таки вступили с Коллинзом в схватку и тоже потерпели поражение. Сам Магнус тяжело ранен. Жители знают, что в городе что-то происходит. Людская молва быстро распространяется. Рано или поздно они начнут требовать порядка. Уже сейчас люди опустошают мясные лавки, опасаясь дефицита мяса. Когда лавки будут пусты, люди двинутся на завод такими толпами, что их трудно будет контролировать. Если мы хотим предотвратить это, необходимо действовать немедленно и ввести комендантский час.
— Да. Проследи, чтобы это было сделано.
Меня дернули вперед – как собаку на поводке – и потащили под грязно-рыжий свет.
— Есть еще один вопрос, Ваша светлость.
Великий епископ больше не пытался скрывать свою усталость и откровенно вздохнул.
— Продолжай.
На верхней ступеньке я застыл при виде толпы. Входя в храм, я не имел представления о ее численности. На песке перед святилищем черепа собрались сотни тысяч сьельсинов. Настоящий океан лиц, синих и фиолетовых флагов, раскинулся среди колонн. Некоторые сьельсины даже залезли на колонны и сидели на резных барельефах, чтобы рогатые головы сородичей не заслоняли вид. Вдалеке на террасах и балконах Актеруму развевались еще флаги, и, по моим предположениям, на каждого сьельсина, стоящего на песке, в городе приходилось еще полсотни. Весь сьельсинский народ, за исключением тех кланов, что не откликнулись на зов Бледного царя, либо собрались в Актеруму, либо дожидались на кораблях на орбите Эуэ.
— Доктор Феллоуз докладывает, что проповедник Мэри Симонсон покинула палату. Он полагает, что она ушла уже давно.
Их были миллиарды.
— Ушла? Но она слишком слаба, чтобы двигаться.
– Узрите! – воскликнул Шиому Элуша. – Узрите избранника Утаннаша, бросившего мне вызов в битве и проигравшего! – Существо снова показало толпе руку, покрытую серебряной кровью. – Это величайший из них! Он будет принесен в жертву в ознаменование начала новой эры! Как Аварра, пожертвовавшее собой ради Элу, этот великий царь нашего врага станет подношением Сновидцу и Наблюдателям! Их сила с нами! – Великий князь повернулся и рубящим движением махнул рукой.
Конвоир толкнул меня, и я покатился со ступенек к ногам Бледного царя. Подняв голову, я увидел, что Пророк забрался на подмостки алтаря и остановился на том самом месте, где его предок сжег тело товарища.
— Очевидно, нет, Ваша светлость.
– От имени Элу я жертвую это существо великому Миуданару, а вам, мой народ, предлагаю вкусить от будущего!
— Хорошо. Спасибо, Атвелл.
С этими словами Пророк размазал серебряную кровь себе по щекам, губам и подбородку, после чего снова поднял руку, указывая на солнце. Толпа обратила взоры к небу, где-то внизу застучали барабаны.
Великий епископ взмахнул рукой. Проповедники поклонились и вышли.
Солнце заслонила тень, и не успел я подняться, как мое сердце оборвалось.
Когда за ними закрылась дверь, он встал и подошел к изящному шкафу, в котором хранил свои мантии. Там же висела дубинка-кость, желтого цвета, к которой давно никто не притрагивался. Он снял ее с вешалки и взял в правую руку, ощутив приятную тяжесть. Долго дремавшая агрессия всколыхнулась в нем при прикосновении к прохладной кости. Отступив от шкафа, он принялся размахивать дубинкой, вспоминая давно забытые навыки. Он никогда не думал, что она снова может ему понадобиться.
– Нет! – тихо, обреченно вырвалось у меня. – Нет!
Услышав это, сьельсинский царь повернулся, запахнув черную мантию, и посмотрел на меня мертвым холодным взглядом. За его спиной химеры бросили толпе еще нескольких мертвых князей. Сьельсины ждали большего, жадно подпрыгивая и протягивая руки. Серебряная кровь обрамляла прозрачные губы Элуши.
Он снова указал на небо и произнес то, что я ожидал услышать:
– Сородич, ты ведь знал, что к этому все придет. Время на исходе.
В темноте его глаз я прочитал уверенность, он не сомневался, что этот момент тоже являлся мне в видениях.
Глава 26
На этот раз солнце заслонял не Дхаран-Тун, как на Беренике, а другой объект. Его черный силуэт снижался над башнями и великой стеной Актеруму, приближаясь, как грозовой фронт, но в то же время возвышаясь над облаками. Болезненный солнечный свет бликовал на его гладкой обшивке и громадных сьельсинских кораблях-буксирах. Башни и шпили торчали из днища отражением инопланетного города, раскинувшегося на серо-черных песках. Одинокие орудия молчали; под яркой линией экватора сверкали серебристые люки отсеков, откуда запускались лихтеры. Корабль снизился, вошел в зону смертельного притяжения Эуэ, и скрип его каркаса буквально отозвался в моих костях. Он был построен для космоса; ни один корабль такого размера не мог приземлиться без вреда для себя. Миновав стены, он повернулся, заслонив кусок неба выпуклой дугой моторного отсека.
Магнус был благодарен Бруно. Он не ошибся в этом парне, когда его подобрал. Это был по-настоящему преданный ему человек. Когда бойцы вырвались из подвала, Бруно первым пришел ему на помощь. Он руководил действиями других четырех охранников, пока те снимали Магнуса с решетки.
Высокий шпиль у кормы, напоминавший перевернутую башню замка, был то ли взорван, то ли спилен, но я все равно узнал корабль. Я бы узнал его где угодно и когда угодно.
Магнус не хотел об этом вспоминать. Он так долго провисел на решетке, что острые прутья как будто вросли в его ноги. Трем бойцам пришлось держать его тело на весу, пока четвертый высвобождал каждую ногу. Боль была невыносимая. Его стошнило, но наконец все осталось позади.
Буксируемый четырьмя сьельсинскими транспортниками на горящих синим репульсорах, «Тамерлан» развернулся над крепостными стенами города-кольца. Воздух содрогался от жалобных стонов металла и непрерывного грохота. Я стоял как вкопанный, и слезы текли у меня из глаз.
Никогда прежде я не смотрел на него с такой грустью и таким ужасом.
Он лежал в постели, раны на его ногах были промыты и перевязаны доктором Феллоузом — еще одним хорошим человеком, которому не зря нелегально поставлялись быки. Феллоуз похвалил его за выносливость и сказал, что у него есть шанс выкарабкаться. Шанс. Это все, чего желал Магнус. Ему всегда было достаточно хотя бы шанса, а все остальное он уже делал сам. Магнус, в отличие от других, мог вывернуться из любой ситуации, даже при ничтожных шансах. Большинство из тех, кого Магнус знал, не понимали, что у них есть шанс, даже когда он появлялся.
Он мог вылечиться.
Дораяика – Элуша – собирался приземлить «Тамерлан» посреди Актеруму. Собирался отдать корабль и девяносто тысяч спящих на борту солдат на растерзание, чтобы таким образом объединить свою новую армию и империю.
Он мог сохранить ноги.
– Нет… – только и мог произнести я.
Он мог снова ходить.
Но «Тамерлан» был здесь. Сколько раз я видел эту сцену во сне? Сколько раз мое подсознание показывало ее мне, словно болезненное воспоминание, и призывало сделать все, чтобы не допустить этого?
И, если бы так все и сложилось, он не видел причин того, почему он не смог бы и дальше управлять этим городом, контролируя каждый кусок мяса, попадающий на чью-либо сковороду.
Но его желудок был зажат в тиски боли, которая из живота распространялась по всему телу. Сила боли менялась от невыносимой до сводящей с ума. Он вставал с ней и падал. Что удивляло его больше всего, так это то, как боль очистила его сознание от пустых забот. Сейчас он мыслил гораздо яснее, чем все прошедшие месяцы.
Но в назначенный день все случилось точно так.
Его план был прост. Бруно надлежало собрать остатки бойцов Магнуса и немедленно выдвинуться на завод. Там к ним должны были присоединиться все скотники и рабочие. Их общая численность составила бы около трехсот человек, а значит, преимущество над Коллинзом и Шанти было бы десять к одному. Даже Коллинз не смог бы противостоять такой громаде. Жестокостью и силой, с помощью которых он раньше правил городом, Магнус вернул бы себе утраченный контроль. Но на этом план не заканчивался. Устранив этих безумцев, Магнус повел бы своих людей на захват Главного собора. Первым они схватили бы Великого епископа для подстраховки и ослабления воли проповедников. Потом устроили бы погром, чтобы, как Магнус планировал, за ночь покончить с религиозным влиянием в городе. Они сожгли бы каждую Книгу даров и каждую Псалтырь живота в Эбирне, и на этом костре поджарили бы тела всех работников «Велфэр». Может, и съели бы их. Это произвело бы должное впечатление на горожан. Да, именно так он и сделал бы — съел зажаренное сердце Великого епископа перед толпой. Горожане никогда не забыли бы момента его величайшего торжества победы над врагом.
Я не смог убежать от судьбы.
Бруно уже ушел. План был запущен в действие. Теперь только время лежало между ним и новым будущим Эбирна. Только ожидание и боль. Он уже пережил самое худшее, пострадав от рук демонических близняшек Шанти. Этих девчонок и их отца ожидала жизнь, исполненная мучительной боли, прежде чем он позволил бы им умереть. Он собирался лично за этим проследить. Он знал, что их страдания помогут его исцелению.
Орда отвернулась от храма, наблюдая за спуском линкора. Задние ряды уже растянулись, с нетерпением ожидая возможности приблизиться к кораблю, но верные царю химеры отталкивали их, чтобы освободить достаточно пространства для посадки. Барабаны и жуткие горны зазвучали громче, боевые кличи сьельсинов наполнили воздух, едва не заглушая двигатели буксиров. Неоднократно до меня донеслись слова «элуша» и «ижкурра».
Магнус оглядел свои ноги. Повязки уже насквозь промокли от свежих выделений крови. Теперь кровь уже пропитывала белые простыни. Он потерял много крови, и, хотя злости в нем хватило бы на то, чтобы подпитывать организм долгие недели и месяцы выздоровления, доктор Феллоуз был обеспокоен большой кровопотерей. «Самое опасное сейчас, — сказал он, — это недостаток свежей крови, и все будет зависеть от того, насколько быстро ваш организм его восполнит. Поскольку в ногах застряло постороннее тело, раны кровоточили не так сильно, как могли бы. Вам повезло, что вы остались живы».
Когда громадный корабль наконец опустился ниже границы крепостных стен, солдаты на земле выстрелили из простых ракетниц, и тусклое небо расчертили столбы зеленого и синего дыма, направляя курс. Я никогда не видел «Тамерлан» так близко, стоя на земле. Линкор класса «Эриэль» возвышался над всеми; на его фоне казалась крошечной даже голова Наблюдателя, ставшая святилищем в сердце этих мертвых земель. В его огромной тени химеры в белой броне выглядели муравьями. Корабль опускался все ниже, и я увидел, что орудия и люки ангаров проржавели и покрылись щербинами за время долгого простоя без обслуживания.
Повезло. Да, именно так Магнус описал бы свое положение. Но он был готов испытать удачу еще раз, воспользовавшись тем шансом, что подарили ему Бруно и доктор Феллоуз.
Все годы моего заключения он, должно быть, лежал где-то на поверхности Дхаран-Туна или внутри какого-то меньшего корабля-мира, который Вати перегнало сюда от Падмурака. Даже с расстояния в милю отчетливо виднелись боевые отметины и следы разграбления; в тяжелой броне наверху фюзеляжа были заметны глубокие геометрически ровные трещины. Длинноцепочечные молекулы адаманта разорвались под мощным огнем. Абордажные корабли сьельсинов по-прежнему пронизывали нижние палубы, как отравленные наконечники стрел в боку железного великана.
Боль волнами хлынула от ног вверх, и он закрыл глаза. Эти приступы стали привычными с тех пор, как его уложили на кровать. Доктор говорил, что это кровь пытается пробиться в недоступные участки тела. Магнус крепко зажмурился, но все равно не смог сдержать слез. Гримаса боли исказила его лицо, так что обнажились желтые зубы. Боль была такой громкой, что он не расслышал, как открылась дверь спальни.
«Тамерлан» был уже в тысяче футов над пустыней, ниже ярких дымовых столбов. Я заметил, что посадкой с земли руководило белоголовое Хушанса. Пятьсот футов. Столбы зеленого дыма, более высокие, чем энарские колонны, но недолговечные, отмечали пространство для посадки. Триста футов. Двести. Черные башни, сталактитами свисающие с днища умирающего корабля, коснулись вершин энарских колонн. Репульсоры буксиров загорелись ярче, жарче, синее. Линкор покачнулся. Направляющий шпиль ударил по древней колонне. Сколько лет эта колонна несла здесь дозор? Сколько миллионов лет прошло с тех пор, как зловещие строители установили ее?
Открыв глаза, он увидел перед собой Великого епископа. За его спиной толпились все десять горничных — полный штат. Магнус еще не отошел от болевого шока, поэтому не мог говорить. Великий епископ подошел ближе; к его поясу справа на боку была пристегнута дубинка-кость. Время от времени он сжимал ее в кулаке.
Она упала за считаные секунды.
— Я собираюсь приобщить тебя к религии, Рори.
А следом на нее упал «Тамерлан». В ста футах над землей буксиры отцепили тросы. Не знаю, сколько колонн было разрушено падением линкора, но грохот от удара заглушил и барабаны, и гром на всех планетах вселенной, потому что для меня он был вестником конца света. Огромные облака серой пыли взмыли в небо, накрыв команду химер и заставив остановиться беснующуюся толпу.
Наступила тишина.
Великий епископ расправил полы мантии и сел на край постели. Это движение заставило Магнуса закричать сквозь стиснутые зубы.
Я знал, что будет дальше.
— Твоя прислуга рассказала мне о том, как плохо ты к ним относился. И дело не только в рукоприкладстве. Они говорят, что ты сознательно унижал их, принуждая совершать действия, ведущие к деградации личности. Можно сказать, развращал до скотского состояния.
Ближайший – левый – борт «Тамерлана» оказался всего в миле от храмовой лестницы, и падение корабля повергло сьельсинскую орду в хаос. Следуя полученным с помощью имплантатов приказам, химеры принялись наводить порядок в рядах Бледных. Я услышал выстрелы; железные демоны открыли огонь по толпе, раскидывая трупы бунтовщиков, чтобы страхом заставить остальных вести себя тихо.
Великий епископ отстегнул дубинку и легко постучал ею несколько раз по левой ладони. Потом наклонился к Магнусу. Так близко, что Магнус чувствовал его гнилое дыхание.
Инстинкт послушания у сьельсинов развит очень сильно, и через считаные минуты химерам удалось согнать толпу в плотную группу и расчистить мощеную дорогу от храма до того места, где лежал разбитый «Тамерлан».
— Ты знаешь, что у нас в городе есть законы, наказывающие за подобные деяния.
Мне хотелось протестовать, остановить великого царя, разорвать цепи. Но я понимал… знал, что, даже если это удастся, мне будут противостоять и сам царь, и его «Белая рука», и присягнувшие на верность аэты, и химеры, и скахари, и полмиллиона буйных сьельсинов.
— Когда это ты исполнял хотя бы один закон? — произнес Магнус сквозь стиснутые зубы.
Что я мог сделать? Только умереть.
— Ты удивишься, узнав, каким чистым человеком я был все эти годы.
Увидев первых людей, выходящих из руин моего мира, я упал на колени. Слезы захлестнули глаза, и я мог различить лишь красное и черное: офицеров в черной повседневной одежде и обслуживающий персонал в темно-красных комбинезонах. Сириани опустошил кубикулу «Тамерлана», разморозил половину из девяноста тысяч спавших на корабле. А может, и всех.
Великий епископ коснулся дубинкой колена Магнуса. Даже это вызвало оглушительный приступ боли. Магнус тяжело задышал от мрачного предчувствия.
— Ты правил этим домом, не оглядываясь на закон и приличия, и теперь я хочу, чтобы ты на собственной шкуре испытал, что значит быть жертвой. Я спущу тебя в подвал, где твои горничные будут делать с тобой все, что пожелают. Именно все. Я буду рядом — исключительно для того, чтобы предложить помощь нашего Господа и принять от тебя предсмертное покаяние.
Они выходили без доспехов, некоторые спотыкались, еще не придя в себя после фуги, придерживали друг друга и пятились от окружающих их омерзительных тварей. Солдаты Бледного царя не торопили их, не подгоняли хлыстами, как несчастных рабов на параде. Сириани спланировал все мастерски, до мелочей. Можно было практически учуять запах слюней на демонических клыках, почувствовать нарастающий с каждой секундой голод.
Первой я узнал Айлекс. Ее зеленая кожа и пушистые волосы выделялись на фоне бледных лиц и сумерек. Когда я увидел ее лицо – первое знакомое и дружелюбное лицо за столько лет одиночества, – мое сердце оборвалось.
Великий епископ постучал по голени Магнуса концом дубинки. Магнус вскрикнул.
– Айлекс!
— Должен сказать, Рори, я с нетерпением жду этого действа.
Я вскочил и бросился к алтарю, невзирая на цепи, собираясь перепрыгнуть через зловещий камень и сбежать по ступенькам к друзьям. Еще на ходу я заметил рядом с Айлекс группу офицеров в черном. Я разглядел бритую макушку и большие уши коммандера Халфорда, а потом – миниатюрную фигурку. Лориан!
Горничные приблизились, и Великий епископ встал с кровати. Магнус видел лицо каждой молодой женщины. Они еще боялись, но быстро преодолевали страх. Магнус понял, что, как только страх сменится злостью, ему придет конец.
Цепь натянулась, едва не задушив меня. Мои ноги продолжали нести меня вперед, и я рухнул на спину, ударившись головой.
— Прошу вас, дамы, приступайте, — произнес Великий епископ.
– Почему? – прошипел я, не обращаясь ни к кому конкретно. – Почему все так?
Женщины переглянулись и сделали шаг вперед. Руки вцепились в волосы и бороду Магнуса. Они рвали на нем волосы, и он снова кричал от боли. Еще больше рук вцепилось в него самого. Они подтянули его к краю кровати. А потом, все вместе, повалили на пол. Его покалеченные ноги тяжело ударились об пол, и болевой шок достиг своего пика. Магнус пытался что-то объяснить горничным, но его крик никак не складывался в слова. Так, волоком, они протащили его по коридору, через кабинет и сбросили с лестницы. Каждая из женщин снимала со стен и вытаскивала из ящиков инструменты.
– Dajaggaa o-tajun junne! – ответил мне холодный, замогильный голос.
Глаза горничных горели нетерпением: каждой хотелось быть первой.
Эти слова были адресованы не мне; ошалев от удара и внезапной радости одновременно с ужасом и сожалением, я не сразу понял их. Железные руки схватили меня и поставили на ноги. Не успел я отдышаться и даже моргнуть, как солдаты ткнули меня лицом в алтарь и прижали, держа за волосы. Если бы я в последний момент не успел повернуть голову, мой нос был бы сломан. Голова закружилась. Шум толпы приглушился, словно я слышал его сквозь воду. Я как будто вернулся в детство, на пустынные, недружелюбные ночные улицы Боросево, и попался хулиганам.
– Только не так… – простонал я – или подумал, что простонал.
В таком состоянии ей везде спалось бы плохо, но ветер, гулявший на вершине деревянной наблюдательной башни, беспокоил ее всю ночь. Холодный и пронизывающий, он проникал в щели и задувал в спину, как бы она ни легла. Серый рассвет она встретила с благодарностью; бодрствование было куда менее мучительным, чем попытки заснуть.
Сквозь звон в голове я расслышал лязг цепей. Цепь, что сковывала мне руки, протянули в железный затвор под алтарной плитой так, чтобы я не мог поднять голову. Я заметил в алтаре борозду – копию тех, что были на пиршественных столах Дхаран-Туна. Я знал, чем все кончится, видел это тысячу раз. Сириани Дораяика, Бич Земной, Шиому Элуша, царь сьельсинов, схватит меня за волосы и оттянет голову. Кривым кинжалом Элуша перережет мне горло от уха до уха. Моя кровь прольется на алтарь, станет единственным красным пятном в этом гиблом месте.
Боль и слабость в каждой части тела теперь были ее постоянными спутниками, и она решила, что безопаснее оставаться наверху, чем спускаться вниз. Ее восхождение было опасным. Башни давно не использовались и стояли бесхозными, так что у лестницы недоставало несколько ступенек. Проповедница все равно рискнула подняться, потому что поняла: ей не подобраться к коровникам, где спали Избранные.
Но не сейчас.
Когда они чувствовали ее приближение, то по стадам пробегала волна беспокойства. Она перекидывалась с одного поля на другое, пока всем Избранным не становилось ясно, что она рядом. Десять тысяч Избранных были настроены против нее. Возможно, они чувствовали ее болезнь и не хотели с ней мириться. Так она думала поначалу. Впрочем, со временем реальность опровергла ее предположение и доказала его глупость.
Мои страдания еще не закончились.
Все было очень просто. Они чувствовали запах собственной плоти, исходивший от ее одежд и, возможно, от кожи. Они знали, что она одна из тех, кто поедает их, одна из тех, ради кого они умирали. Так с чего бы они стали терпеть ее рядом с собой? Делиться с ней своим кровом?
Другие жертвы подходили ближе, собирались у подножия лестницы. Я не мог отвести от них взгляд. Хуже того, не мог прекратить улыбаться. После стольких лет одиночества, стольких мучений без дружеского плеча рядом, я испытывал от встречи с ними противоестественную радость. Слезы текли без остановки, но, к счастью, их скрывали отросшие волосы.
Ждать оставалось недолго, и она это знала. В эти последние дни она на многое стала смотреть по-другому. У нее появилось время подумать, ужаснуться тому, что лежало впереди, после ее физической смерти. Она оказалась отлученной от Бога, который не отвечал ей. А значит, она была отрезана от проповедников, даже от Великого епископа — не могла же она говорить с ними об этом! Она была врагом Магнуса и каждого рабочего завода, потому что обладала религиозной властью над ними. Она была врагом горожан, потому что насильственно насаждала покровительство «Велфэр».
Сьельсинская стража притормозила людей, преградив путь скрещенными саблями. Позади легионеры все еще выбирались из развалин «Тамерлана», сопровождаемые конвоирами с саблями или пиками. Красный отряд собирался на площадке, окруженной толпой сьельсинов, которых удерживали от нападения только химеры. Моя команда выстроилась передо мной широким клином.
И вот теперь, когда ее жизнь была на исходе, она могла быть честной, по крайней мере с собой.
Когда совсем рассвело, она встала и выглянула наружу. Внизу, на полях, лежала прозрачная дымка. Сквозь нее проступали четкие контуры пастбищ, стены коровников. Избранные начинали выходить из загонов. Они шли нетвердой походкой, переваливаясь с боку на бок. Выйдя в поле, они потягивались и зевали. Потом выстраивались друг за другом, соприкасались телами. Некоторые терлись головами. Кто-то почесывал кончиками пальцев шею и спину соседей. Она совсем не знала о таких ритуалах.
Около двадцати человек в повседневной офицерской одежде стояли плечом к плечу под лестницей. Айлекс, дриада с высокими скулами и голыми руками, по-прежнему выделялась на общем фоне. Ее янтарные глаза моргали, глядя на меня. Рядом с ней стояла Элара – последняя из моих мирмидонцев, ведь Паллино наверняка погиб. Встретившись со мной глазами, она кивнула, но ничего не сказала. Ее большие карие глаза застилали слезы. Дальше стояли ночной капитан Халфорд, Коскинен, Феррин и младшие офицеры, которых я почти не знал. Сначала я не узнал Тора Варро. Я никогда не видел, чтобы он носил что-то помимо зеленых роб схоластов-халцентеритов, но теперь он переоделся в офицерскую форму. Его бронзовое лицо не выражало эмоций и чувств; он словно был памятником самому себе. Справа от него – почти в центре – стоял Лориан Аристид, едва доставая макушкой до локтя схоласта. Его отросшие белые волосы были криво завязаны и закинуты на плечо, чтобы не лезли в лицо. Без трости и серебряных шин он выглядел почти как ребенок. Если бы не болезненное выражение на его бескровном лице, он бы и в самом деле сошел за ребенка. Его бледные, бесцветные глаза тоже встретились с моими, и он кивнул.
Но она не завидовала Избранным.
То, что Лориан промолчал, вдвойне свидетельствовало о сложности нашего положения.
– Адр! – не выдержала Элара.
Эти создания проживали свои короткие жизни в стаде и под контролем скотников. Голые и угнетенные, они проводили каждый день на пастбище или в загоне. С самого рождения их уродовали, как то было предписано Книгой даров и Псалтырью живота. И наконец, их систематически уничтожали, чтобы накормить голодных жителей Эбирна. А ртов было много. Одно поколение сменялось другим, и так бесконечно.
Я едва расслышал ее за гулом толпы нелюдей, но понял по движению губ.
Она наблюдала за стадами, пока над горизонтом вставало солнце, видела, как Избранные поворачиваются к нему лицом — все до одного — и впитывают его свет. Но уже по прошествии нескольких минут, стараясь успеть до прихода скотников, они разделялись на группы или возвращались в загоны, снова становясь животными.
Когда пришли скотники, Мэри Симонсон снова легла. Она не хотела, чтобы ее видели. Она лежала на сырых, медленно гниющих досках и плакала.
Потому что знала, что правда вовсе не правда. Никакой Бог не ответит на ее призывы. Да и как он смог бы это сделать?
– Где Паллино? – спрашивала она.
Пропажа сотни проповедников отчасти сказалась на расстановке сил, но, даже если бы они были в строю, это не изменило бы ситуацию в городе. Жители нервничали и раздражались. Взрывы на газовой станции обернулись шоком для всех. Осознание того, что в городе больше нет электричества — даже в зажиточных кварталах, — было болезненным ударом. От дома к дому распространялись слухи о борьбе за власть между Мясным Бароном и «Велфэр».
Но я лишь помотал головой, не зная, радоваться или печалиться отсутствию старого мирмидонца. Паллино здесь не было. Как и Бандита, Отавии…
…и Валки.
Ходили и другие разговоры. О том, что пророк Джон с бандой своих сподвижников планирует уморить город голодом. Стада Избранных неумолимо сокращались. Друзья пророка Джона из числа рабочих завода уже начали уничтожать мясо. Говорили и о массовом забое скота, о снижении поголовья Избранных с целью еще выше поднять цены на мясо. Эбирну суждено было разделиться на богатых и голодных. Большинство горожан, случалось, недоедали — неделю-две в году, когда сокращались поставки мяса. Верно и то, что некоторые жили на грани голода, но чтобы такая угроза нависла над всем Эбирном, до этого прежде не доходило. Избранные существовали в огромных количествах — это было Господне пожертвование, чтобы люди могли жить. Если бы поголовье резко сократилось, город мог оказаться перед лицом голодной смерти.
– Адр! Что с ним случилось?
До зерновых баронов тоже доходили слухи. У них были свои шпионы, и их рассказы были близки к истине. Зерновые бароны не могли допустить, чтобы начался массовый забой скота, иначе пришлось бы сокращать поставки зерна. Им не было дела до того, что происходило в Эбирне, пока город существовал. И именно люди зерновых баронов, более организованные, чем простые обыватели Эбирна, повели горожан колонной к поместью Магнуса. Их требования были просты: не сокращать поголовье Избранных. Не уничтожать пригодное мясо. Призвать к ответу пророка Джона.
Обычно ласковое лицо Элары исказилось от гнева и страха. Зажмурившись, я прижался лбом к холодному камню.
То, что они пошли к Магнусу, а не к Великому епископу, красноречиво говорило о реальной расстановке сил.
«Погиб, – хотелось ответить мне. – Погиб и похоронен».
Делегацию возглавили несколько сотен самых уважаемых и храбрых жителей. По пути следования по улицам Эбирна численность протестующих горожан возрастала. Люди выходили из домов и, когда узнавали о маршруте шествия, присоединялись. К тому времени, как колонна покинула центр Эбирна, в ее рядах были тысячи.
Бич Земной обошел алтарь и встал над лестницей, медленно осматривая людей, с двух сторон окруженных его ордой.
Обнаружив, что поместье пусто, не считая жалких останков Рори Магнуса, они принялись его крушить. Двое юношей подожгли шторы в гостиной, и в особняке начался пожар. Смельчаки выбежали из дома и смотрели, как полыхает пламя. Когда начали рушиться внутренние перекрытия, взметая огромные столпы искр и пламени, народ вдохновился еще больше.
«Только не так…»
Толпа вышла на дорогу и с песнями и криками двинулась в сторону от города. Зерновые бароны и их люди затерялись в массе горожан, которых они уже не могли контролировать. Процессия направилась к мясному заводу Магнуса.
Снова застучали траурные барабаны, и Бледный царь вскинул серебряную руку к небу, а другую отставил в сторону под улюлюканье и гвалт голосов.
– Izhkurrah! Izhkurrah! Izhkurrah!
Парфитт решил выкурить сигарету на улице. Атмосфера в доильном зале стала невыносимой, хуже, чем на скотобойне. Каждая корова, которую приводили на ручную дойку, отчаянно сопротивлялась, и ее не только стреноживали, но и били. Новый управляющий молочным цехом даже не пытался контролировать жестокость. Парфитта от этого тошнило.
Элуша опустил руку и, когда шум немного улегся, обратился не к орде, а к собравшимся людям.
Серость утра так и не развеялась, и, хотя стало светлее, облака низко нависали над головой, давили, душили все живое. Он отошел от молочного цеха, чтобы не слышать ударов и ругани своих товарищей по работе. Он подошел к забору, откуда просматривалась дорога и окрестная пустошь.
– Кто из вас капитан? – спросил он на стандартном, чтобы пленники поняли.
Если бы Парфитт пропустил этот момент, то не оказался бы одним из первых, кто увидел Шанти и пророка Джона с его крохотным отрядом. Они бежали по дороге, исполненные упрямой решимости, и быстро приближались к воротам. Парфитт успел подумать в этот миг только о том, что они идут сюда на верную смерть, команда самоубийц, чья гибель ровным счетом ничего не изменит. Его охватил приступ отчаяния. Он их боялся.
Офицеры заерзали, переглядываясь, дожидаясь, кто первый ответит. Я мог лишь гадать, каково им было сейчас. К добру или худу, я прожил среди Бледных несколько лет. Для остальных пребывание здесь было наверняка равносильно аду или ночному кошмару наяву, от которого не скрыться.
По двору уже вышагивал Торранс с толпой рабочих и десятками головорезов Магнуса в черных пальто. Тусклый серый свет отражался от их ножей, цепей и металлических крюков. Испугавшись, что его увидят, привлекут в отряд, Парфитт, держась возле забора, перебежал за угол молочного цеха, откуда мог наблюдать за происходящим, оставаясь незамеченным.
Никто не ответил, и царь повторил:
Казалось, произошел обмен словами между группировками, которые так сильно отличались друг от друга; Коллинз говорил за своих людей вместе с Шанти, Торранс выступал как представитель большинства. Люди Коллинза и Шанти не вошли в заводские ворота. Ни один из скотников не вышел за территорию завода. Группировка Торранса выглядела куда более нервной и раздраженной. Скотники принялись оскорблять своих противников. Вскоре в воздух взметнулось холодное оружие. Парфитт видел, что рабочие даже смеются. Будь он среди них, наверное, тоже смеялся бы. У кучки тощих людей было против них не больше шансов, чем у Избранных.
– Кто из вас капитан?
Как он и думал, Торранс первым объявил бой пророку. Управляющий конвейером махнул рукой, и группа из тридцати или более скотников рванула за ворота. Парфитт даже не понял, что произошло дальше. Он не успевал и глазом моргнуть, как скотники падали один за другим. Их ножи рубили воздух, но не достигали цели. Вместо того чтобы разить неприятеля, скотники падали от ударов, которых Парфитт, он был в этом уверен, даже не видел. Мачете и разделочные ножи стучали по камням, оброненные или мертвыми, или потерявшими сознание скотниками, — как было на самом деле, Парфитт не мог определить на расстоянии.
Он наклонил голову, встряхнув серебряными украшениями. Его плащ и тога в имперском стиле поверх органического доспеха колыхались с каждым движением, совсем не похоже на нашего императора. Позади Вати, Ауламн и летающая сфера с мозгом Хушансы алчно взирали на происходящее. Великан Теяну нависал над офицерами и лестничными ступенями. Бронированные химеры и скахари в черно-синих доспехах держали узкие знамена с символом «Белой руки»… а вдали? Серо-зеленые башни и крепостные стены Актеруму – воплощенного Пандемониума – возвышались над миром и разбитым «Тамерланом».
Хохот и улюлюканье во дворе стихли, сменившись гробовым молчанием.
По сигналу царя Ауламн прыгнуло вперед, раскинув громадные перепончатые крылья. Вайядан спикировал на офицеров и схватил одного когтями. Взмахнув крыльями, чудовище взмыло вверх, подняв небольшой вихрь. В тысяче футов над пустыней оно отпустило человека. Тот с криком упал на песок посреди сьельсинской орды, которая мгновенно накинулась на него, как акулы в кровавой воде. Выполнив приказ, Ауламн приземлилось рядом с Вати перед глазницей Миуданара.
Парфитт увидел еще одну маленькую группу, приближавшуюся к заводу по дороге. Люди бежали. Двое, немного отставшие от остальных, были очень похожи на маленьких девочек. Еще десять человек и двое детей, подумал Парфитт. И этого все равно было недостаточно для подкрепления. Они все равно не совладают со столь мощным противником.
– Отвечайте! – потребовал Сириани, не повышая голоса. – Кто из вас капитан? – И поднял руку, угрожая вновь натравить на людей своего крылатого любовника и раба.
– Я! – ответил тонкий усталый голос.
Весть о появлении пророка Джона быстро разнеслась по заводу, и, обернувшись, Парфитт увидел, как со всех сторон на подмогу оборонительным силам спешат рабочие, вооруженные чем попало. Торранс заранее предупредил их, что они могут понадобиться. Но никто не думал, что это произойдет так скоро. Толпа во дворе росла, и новое пополнение, не видевшее недавнего поражения своих товарищей, внесло в ряды свежую струю энтузиазма. Снова раздались крики, теперь еще громче.
Посмотрев вниз, я увидел, как сквозь ряды продирается худой узкоплечий мужчина.
– Я! – повторил он, вскидывая руку.
Казалось, Торранс пребывал в замешательстве, не зная, как подобраться к пророку. Заставить рабочих отступить на заводскую территорию было уже трудно. Они хотели крови. Большинство особенно жаждало крови Ричарда Шанти. Парфитт слышал, как имя бывшего забойщика выкрикивают вновь и вновь. Они ненавидели его как предателя. Пальцы и ножи были направлены в его сторону, на него сыпались угрозы, звучали призывы кастрировать Шанти, распилить его живьем.
На нем был черный офицерский костюм, но голова была побрита, как у простого солдата. Бастьен Дюран всегда был молчаливым невзрачным человеком, скучным, педантичным счетоводом, постоянно находящимся в тени амазонки Корво. Я не испытывал к нему большой симпатии, считая слишком равнодушным и чересчур формальным для наемника, и в прошлом мы не раз спорили. Бастьен был исполнительным офицером, но, на мой взгляд, трусоватым.
Парфитт почувствовал слабость и зашатался. На его теле выступил пот. Для пророка и Шанти это был конец. Всем им суждено было умереть сегодня. И тогда город смог бы вернуться к прежней жизни, в которой правили кровь и жадность. Он понял, что ему представляется последняя возможность и в его силах сделать решающий шаг. Он не был знаком с Джоном Коллинзом, толком не знал Ричарда Шанти, но он верил в них больше, чем в банду мясников и скотников, в Магнуса и его головорезов. Почему — Парфитт и сам не знал.
Вот и теперь он, кажется, пытался спрятаться за спиной других.