— Какое такое пророчество?

— Пари, которое мы заключили, когда она заявила: «В тот день, когда умру, я буду богаче тебя».

— Не пудри мне мозги, Асьер. Ты имеешь в виду тот ребяческий треп?

— Тот ребяческий треп осветил мне путь и сделал меня тем, кто я есть. Вот почему я стал фармацевтом, а вовсе не потому, что мне нравится смешивать микстуры. Аннабель поставила передо мной цель, помогла понять, что я не хочу быть похожим на отца-неудачника, не хочу прозябать, хочу зарабатывать бабки. Клянусь, я вспоминал ее слова каждый день с четвертого июля девяносто второго года, когда эта чертова баба их произнесла.

«Эта чертова…» — мысленно отметил я.

— И видишь, как все повернулось. Пари свое Аннабель проиграла. В день смерти она была не богаче меня. Мы были равны, у нас обоих было по полтора миллиона евро в банке.

— Значит, она выиграла в лотерею и отдала тебе часть…

— Я сказал, что брошу Арасели, что перееду к ней, что мы будем семьей, но я прошу у нее доказательства того, что она тоже хочет серьезных отношений.

— Например, общий счет в банке.

— Как ни странно, она не кривлялась. Она не заботилась о деньгах — материальные потребности были у нее как у бомжа, и ей вполне хватало того, что она зарабатывала на комиксах. Она не была материалисткой — целыми днями жила в собственном выдуманном мире, у нее не было времени ходить по магазинам и делать покупки, это для нее было слишком обыденно. Ей не стоило особого труда поделиться со мной этими миллионами.

Я посмотрел на Асьера. Потом посмотрел на часы у себя на запястье.

Дедушка ждал нас с Германом в Вильяверде к ужину. Альба и ее мать ужинали вместе в Лагуардии и пригласили к себе Эстибалис, у которой семьи не было; в противном случае она провела бы рождественскую ночь одна или с нами. Уже половина седьмого вечера, мне пора было идти, но чем дольше я расспрашивал Асьера, тем больше вопросов у меня возникало. Я хорошо его знал — он редко откровенничал, а значит, у меня еще не скоро появится новая возможность поболтать с ним по душам.

— А то, что ты сразу же снял двести тысяч евро, ее не насторожило?

— Ты не поверишь, но мы об этом не говорили, даже не касались этой темы. Скорее всего, она не проверяла ежедневно остаток на счете; к тому же я снял эти деньги в понедельник, а в четверг она была уже мертва.

— Ты хоть понимаешь, насколько подозрительным все это покажется судье?

— А ты понимаешь, что я говорю тебе правду, несмотря на то, что это может мне навредить, — и все равно говорю тебе гребаную правду, Унаи? — сердито буркнул он.

— Что ты собираешься делать с деньгами?

Он задумался. Это меня удивило: холодный мозг Асьера заранее должен был все спланировать.

— Как только ты закончишь свое расследование, поймаешь виновного и никто не будет больше меня подозревать, я расстанусь с Арасели. Сниму со счета свои миллионы. К счастью, мы поженились на условии раздельного владения собственностью, и она не сможет ни на что претендовать. На эти деньги я рассчитаюсь с долгами и возьму тайм-аут, чтобы переосмыслить свою жизнь.

— Не думал, что тебе это нужно. Ты выглядишь таким…

«Самодовольным», — мысленно закончил я фразу.

— Я не знаю, хочу ли и дальше быть фармацевтом. Аптека — всего лишь способ зарабатывать, а это становится все труднее. Не хочу тратить время и силы, заклеивая пластырем пробоины в тонущем корабле. Может, закрою обе аптеки и вложу деньги в какое-то новое дело… А может, буду управлять своим имуществом до выхода на пенсию… Не знаю пока. В этой жизни мне хотелось только денег, чтобы жить по-человечески, а не прозябать, как отец, и Аннабель мне их дала. Забавно, правда?

Этого было достаточно, более чем достаточно для моих ушей. Допрос подошел к концу. В желудке тянуло — из-за вина или из-за того, что я только что услышал от Асьера…

— Ладно, я узнал достаточно. Можешь идти, Асьер.

— Да, пойду-ка я, пожалуй. Так будет лучше, — сказал он, встал и начал спускаться по ступенькам. — Знаешь, что я скажу тебе, Кракен? Ты испортил мне глинтвейн, а заодно этот чертов сочельник. Пойду домой, Арасели и родители меня заждались. Счастливого Рождества.

Некоторое время я наблюдал, как угрюмый Асьер спускается по лестнице и лавирует между пешеходами, спешащими домой, чтобы готовить семейный ужин, самый важный в году.

Я не знал, что делать дальше — защищать ли Асьера, который запросто мог стать следующей жертвой, или просить у судьи ордер на арест, потому что у моего друга имелись мотивы и достаточно хладнокровия, чтобы собственными руками убить Ребекку, Аннабель и Хоту.

39. Гора До́бра

15 июля 1992 года, среда

Между четырьмя членами компании росло напряжение, которое сказывалось в мелочах.

— Эй, можешь дать бритву?

— Не, у меня кончились.

Ложь.

Крошечные стычки, трение, раздражение — пока еще невысокая стена, растущая между ними.

Доверие, шутки, открытость — все это осталось в прошлом. Прежняя близость угасала по мере того, как проходили дни, и четверо друзей, разинув рот, взирали на нимфу, поселившуюся у них в спальне, на существо из иного мира, куда более интересного, чем тот, который они знали до встречи с ней.

Унаи с беспокойством наблюдал за своим приятелем Хотой, потихоньку разводил ему вино водой, старался увести подальше от напряженной атмосферы, где обитала Аннабель и некогда верные друзья неразлучной команды.

Лучо добавлял огня. Только и слышалось: «Кракен, Кракен»… особенно если рядом была Аннабель Ли.

Сауль каждое утро наблюдал за повторяющейся сценой и в середине недели все-таки решил разрядить обстановку. Как-то под вечер он предложил им съездить в Пуэнте-Виесго под предлогом того, что где-то в тех краях расположено множество кантабрийских городищ. Пока они поднимались на Добру, он рассказывал про название этой горы, которое на самом деле — теоним, то есть происходит от имени божества, кельтского Дуброна, и означает «место, где много воды». И что неподалеку нашли алтарь местного бога Эрудина.

А еще он потихоньку следил за Хотой, который болтал с Ребеккой, и ему это не нравилось. Они что, касаются друг друга руками? Сауль плохо видел их со своей точки и немного ускорился.

Стоял душный июльский вечер. Сауль, сделав несколько быстрых шагов вверх по тропинке, воспользовался тем, что Унаи шагал рядом, чтобы поговорить с ним по душам.

— Вижу, тебя задевают шутки твоего друга, — начал он.

— Я не люблю прозвища, — ответил Унаи. — За ними всегда прячется злоба.

— Ты явно не из тех, кого дразнят в школе, правда?

— Меня — нет, а брата дразнят. У меня есть младший брат, Герман. Ему одиннадцать, и у него ахондроплазия.

— То есть он карлик?

— Можно и так сказать.

— И тебе приходилось его защищать?

— Проблема не в том, должен ли я защищать его или нет. Рано или поздно меня не окажется рядом, и ему придется защищаться самостоятельно, понимаешь?

— Понимаю.

— Терпеть не могу прозвища, — повторил Унаи. — Это зло.

— Твое новое имя — не прозвище, а тотем.

— Что?

— Древние тоже носили такие прозвища. Выбирали животное, чьи лучшие качества хотели бы перенять, и делали его своим тотемом. Сделай то же самое — носи свое прозвище с гордостью.

— Кракен — это кальмар, а я не похож на кальмара.

— Во времена Средневековья это животное считалось мифологическим. Его можно встретить в портуланах[40] и бестиариях, подобно морским змеям или Левиафану. Он появляется в скандинавских текстах, в «Эддах», которые читали скальды или поэты-викинги. А сейчас, тысячу лет спустя, вдруг выяснилось, что эти звери существуют. Их выбрасывает на берег даже здесь, в Кантабрии. Необыкновенное животное, упрямое, живучее, невероятной природной силы, которую ему не нужно демонстрировать. Это имя не кажется мне тяжким бременем.

«Что ты знаешь о моей жизни», — с горечью подумал Унаи.

И это было правдой. Ни Сауль не знал о жизни Унаи, ни Унаи не знал о жизни Сауля.

Оба продолжали подъем молча, исподволь следя за парой, которая двигалась в нескольких метрах впереди. Сауль следил за Ребеккой, а Унаи — за своим другом Асьером, о котором он беспокоился после сцены в Гастелугаче.

* * *

Не склонный к откровениям, Унаи все же выбрал подходящий момент, и когда они наконец достигли вершины Добры и уселись передохнуть, заметил, что свидетелей поблизости нет, и подсел потихоньку к добряку Хоте.

— Слышь, ты в порядке? — спросил он.

— В порядке.

— А как же Аннабель и Асьер?

— С моей стороны это был чистый трах, у нас больше ничего не было. Что же касается Асьера… пусть пользуется. Долго они не продержатся.

— Я тоже так думаю. Не похоже, чтобы они занимались любовью; скорее, это напоминало ненависть. Какая уж там любовь… Нет, конечно, нет. Хотя беспокоит меня не Асьер — он тверже камня, чего с ним сделается? Я беспокоюсь о тебе… Ты правда в порядке? Можешь мне все рассказать.

— Хорошо, я расскажу тебе, Унаи. Аннабель Ли переметнулась к Асьеру так быстро, что не успела как следует меня зацепить. Конечно, я был разочарован, не буду отрицать. Но вчера я разговаривал с мамой, и она сказала, что отцу стало хуже. А я здесь, развлекаюсь… Я сказал, что поеду в Виторию, а она принялась меня разубеждать, чтобы я не сходил с ума, что она все контролирует, чтобы я как следует набрался сил перед тем, что ждет нас обоих дальше, что по ночам она дежурит в Чагорричу. Она права. Мне здесь хорошо, я набираюсь сил, чтобы… Только никому не говори, Унаи, но я не собираюсь поступать на архитектурный.

— Что?

— Серьезно, не собираюсь. Я хочу быть фотографом и заниматься искусством.

Унаи провел пальцами вдоль носа.

— Ты уверен?

— Я никогда не чувствовал себя лучше, чем сегодня утром, когда отправился в Сантильяну и получил проявленную пленку. Ты должен увидеть эти фотографии. В жизни не подумал бы, что способен сотворить такое. В них есть сила, которая… не знаю, в них как будто я сам. Это сложно объяснить. Враждебный мир, чувство, что ты взаперти… все есть в этих фото. Главное — увидеть. Я буду фотографом, Унаи. К черту планы и это дурацкое строительство.

— К черту так к черту, — согласился Унаи, радуясь и тревожась одновременно.

* * *

Несколько часов спустя Унаи сидел в одиночестве в их общей комнате. С первого этажа доносились голоса людей, накрывающих на стол и расставляющих тарелки и столовые приборы.

Он почувствовал тяжесть шагов — кто-то поднимался по лестнице.

Он знал, что это она, — никто не двигался так, как она, по этому многовековому дому.

— Так значит, ты теперь с Асьером, — заметил Унаи, увидев, что вошла Аннабель Ли, и сделал вид, что сосредоточенно складывает джинсы.

Она посмотрела на него, как на маленького ребенка, — возможно, таковым он и был для этой старушки, выглядящей как подросток.

— Разумеется, я сделала это не для того, чтобы помирить их, если ты это имеешь в виду. Меня не беспокоит их враждебность; наоборот, она помогает поддерживать форму.

Унаи сжал губы. Он не понимал, как ей это удается, но Аннабель Ли всегда сбивала его с толку. Она поддерживала в его душе постоянное чувство неопределенности, и, что самое худшее, он становился все более зависимым от нее.

— И что? — настаивал Унаи; он просил, он требовал разъяснений — «объясни мне, чтобы я понял».

— Я доказала ему, что он тоже уязвим.

— В каком смысле?

— В таком, что появится кто-то вроде меня и взорвет к чертям весь ваш мир. Все вы уязвимы.

— Ты говоришь так, будто знаешь меня всю жизнь, — раздраженно возразил он.

— Я действительно знаю тебя всю жизнь, дорогой Унаи. Теперь, когда мы расчистили территорию и твои друзья вышли из игры, ты выслушаешь меня? Можем ли мы вернуться к нашей истории там, где ее оставили?

— Видишь ли, дорогая Аннабель Ли, это так не работает.

И Унаи зашагал вниз по лестнице; сердце же его перекачивало в этот момент гораздо больше крови, чем следовало.

40. Синяя Борода

26 декабря 2016 года, понедельник

В понедельник после праздников мы с Эсти встретились, чтобы поговорить. Накопилось много дел, пора было все обсудить. Я заехал за ней в ее квартиру в доме № 1 на Портал-де-Кастилия, которую она снимала с тех пор, как рассталась со своим бывшим. Эстибалис не нашла ничего лучше, чем поселиться в доме, известном как самое узкое здание во всей Витории. Как будто твердо решила быть одна, и этим выбором желала заявить миру, что прекрасно чувствует себя в квартире, рассчитанной ровно на одного.

Мы молча прошли до Флориды и углубились в парк, где, как обычно в это время, были выставлены куклы в натуральную величину для рождественского вертепа.

Начались отпуска и каникулы, и целые семьи с детьми прогуливались среди фигур прачек, гончаров и овец. Фотографировали римского легионера и искали Ирода, чтобы сделать с ним селфи.

Мы спрятались от гуляющих в укромном уголке позади здания парламента, где убежищем нам служила каменная скамья, имитирующая ствол дерева.

Эсти пришла в футболке, на которой можно было прочитать: «Позаботься о том, чтобы быть цельным, и все придет к тебе само. Лао Цзы».

— Что это? — спросил я.

— Рождественский подарок Альбы.

— Она теперь твоя гуру?

— Увидела эту майку, ей понравилось, вспомнила обо мне и подарила за рождественским столом, вот и все. — Эсти пожала плечами.

— Вот уж действительно, дружба движет миром… Что ж, очень рад, — ответил я. — Как прошел ужин?

— Все было мило, тихо и уютно… По-семейному. Ее мама приняла меня как свою младшую дочь. Она очень спокойная женщина. Такое впечатление, что она нарочно стала такой после всего, что случилось. Постепенно пришла в себя, а потом решила видеть мир именно такими глазами: спокойными… Ничего общего с тем, какой была моя мать.

— Беспокойная, как ты?

— Слабая.

Эсти явно хотелось сменить тему.

— Общался с Асьером? — спросила она.

— Да.

Я рассказал ей обо всем, что услышал от Арасели и Асьера, о том, что у него есть алиби в утро обоих убийств, если только Арасели ничего не скрывает и не лжет ради спасения мужа. Потом рассказал об отношениях Аннабель Ли с двумя моими приятелями.

Долгие объяснения полностью меня исчерпали, хотя обычно я предварительно их репетировал, доводя практически до совершенства.

— Если Асьер признался, что оба они спали с этой женщиной, как бы он ни отрицал свое отцовство, отцами могут быть оба. Попросим судью Олано разрешить нам провести ДНК-тест с использованием органического материала, который доктор Гевара извлекла из плода Аны Белен Лианьо, и сравним его с ДНК Хосе Хавьера Уэто, — прокомментировала Эсти, сосредоточенно следя за моей мучительной речью.

«Думаешь, это надо? — написал я. — Один из потенциальных родителей мертв, а другой не имеет отношения ни к одному из преступлений; у нас нет ни одного физического доказательства того, что он бывал в тех местах, зато есть показания его жены, подтверждающие алиби».

— Нам бы очень помогло, если б отцом ребенка действительно был Хота. По крайней мере, твой друг Асьер оказался бы вне потенциальной опасности.

— Это зависит от того, насколько убийца в курсе таких подробностей, — заметил я. — В любом случае продолжай начатое. Поговори с Альбой, пусть запросит ордер. Расследование должно продвигаться.

Затем я рассказал ей о таинственной подруге, с которой Аннабель Ли общалась в последнее время и которая появилась в социальных сетях, когда та объявила о беременности.

Эсти что-то записала — и решила поручить Милан поиск возможных кандидатов. Та мониторила аккаунт Аннабель с самого начала расследования и любую улику нашла бы быстрее, чем кто-либо из нас.

— Поговорим о смерти жены Сауля. Пауланер уже рассказал тебе о несчастном случае? — спросил я.

— Да, почти сразу. Странная и очень печальная смерть: Асунсьон Переда Аргуэсо ушла рано утром прогуляться в окрестностях их шале на побережье Кантабрии. Было еще темно. В докладе сказано, что Сауль был дома и спал, а Ребекка, их дочь, которой было тогда двенадцать лет, на выходные уехала с ночевкой к тете по материнской линии, сестре Асунсьон Переды, с которой была очень близка.

— Почему ты говоришь, что ее смерть была «странной»?

— Очевидно, жена Сауля упала в колодец, находившийся вровень с землей на одном из полей в окрестностях шале. Полиция пришла к выводу, что она его не заметила, поскольку было еще темно. Споткнулась, упала в колодец и при падении ударилась головой о стену, а затем частично погрузилась в воду. Колодец был узким, всего метр двадцать в диаметре и шесть метров в глубину. Когда Сауль проснулся, заметил ее отсутствие и вызвал полицию и соседей, чтобы отправиться на поиски, супруга уже умерла.

Эсти выразительно умолкла, словно ожидая моей реакции или желая услышать от меня что-нибудь умное.

— Ммм… ты ничего не заметил? — спросила она с загадочным видом.

— А что я должен был заметить?

— Женщина в колодце, захлебнувшаяся в воде… неужели ты не видишь параллель с остальными жертвами?

— На сегодняшний день это случайная смерть; жена Сауля не была жертвой убийства, — напомнил я.

— Унаи, не беси меня. Это же настоящая семейная драма — сперва умирает жена, затем дочь, а теперь покончила жизнь самоубийством еще одна его дочь, приемная!

«А что тут такого? Да, Эсти, семейная драма. Посмотри на свою семью, посмотри на мою. Называй это драмой, если хочешь, а лучше признай, что жизнь иногда бывает очень подлой. Но Сауль — не тот человек, который способен на подобную дикость, тем более по отношению к дочери и Ане Белен». — Все это мне пришлось написать — у меня и так голова шла кругом.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я с ним жил. Он был очень чутким, он действительно о нас заботился. Ради Ребекки готов был на все. Он явно не притворялся.

Эстибалис встала — она принадлежала к тому типу людей, которые не выдерживают долгого сидения и неподвижности. Теперь она расхаживала взад-вперед по мосту и не знала, верить мне или нет. Ей трудно было мне верить, и она предпочла сомневаться.

— Раз так, несчастный он мужик. Ну и досталось ему… — сдалась она наконец. — А может, кто-то сознательно ему гадит, а он почему-то молчит?

— Не представляю, кто это может быть. Его чванливая сестра или какой-то завистник в университете? А может, всему виной интрижка с замужней коллегой?

— Вот и я не знаю, — проговорила Эсти и снова уселась рядом со мной, сосредоточенная на своих мыслях. — Он невероятно привлекательный и харизматичный тип, а сексуальности в нем по самую макушку. Ты видел, как на него пялятся студентки? И он это знает. Не женился повторно, хотя овдовел уже более двадцати пяти лет назад. При этом ему совсем не идет образ безутешного вдовца или монаха.

— Наверняка были какие-то истории, как и у всех нас. Просто он сдержанный парень. Однако это не делает его подозрительным.

— И все-таки кто-то обмолвился насчет женоубийцы. Да еще эта кличка — Синяя Борода… Я уже говорила со студентами. Ты слышал когда-нибудь настоящую историю о настоящей Синей Бороде? От нее мороз идет по коже.

— Честно говоря, нет; а что, это важно?

— По крайней мере, она по-своему любопытна. Синяя Борода — персонаж из сказки Шарля Перро, написанной в семнадцатом веке. В ней рассказывается об одном богатом человеке, прославившемся благодаря густой синей бороде. Он женился то на одной, то на другой, несмотря на свою темную славу: стоило ему жениться, как вскоре он становился вдовцом. Его последняя жена нарушила запрет — не входить в потайную комнату. Вошла и увидела висящие тела предыдущих жен. В последний момент ее спасли братья, получившие просьбу о помощи. Прежде всего в этой сказке наказывается женское любопытство, как и в притчах об Адаме и Еве, жене Лота или Пандоре…

— Очень интересно, — подбодрил я Эсти.

— Хуже всего то, что рассказ Перро — адаптация реальной истории Жиля де Ре, французского барона, родившегося около тысяча четыреста пятого года в Бретани. На поле боя он был непобедим, покровительствовал Жанне д’Арк… Но я покопалась в его истории в свете криминологии двадцать первого века — это действительно была психопатическая личность, страдающая тяжелой формой шизофрении.

Бабушка, ведущая за руку внучку, прошла в двух шагах от нас, и Эсти умолкла, пока они не скрылись в гроте Младенца Иисуса.

— Существует теория, что Жиль де Ре участвовал в Столетней войне, чтобы удовлетворить свои инстинкты: ему нравилось убивать, он любил чужие страдания, — продолжала она. — Во Франции он стал героем, но когда сожгли Жанну д’Арк, его как будто прорвало, начался темный период. Он совершал ритуальные жертвоприношения, в деревнях вокруг замка Тиффож годами исчезали крестьянские дети, которые так и не были найдены. Дети пропадали сотнями. Убийства и похищения людей не прекращались до тех пор, пока не вмешалась церковь и епископ Нантский не приговорил барона к смерти. В итоге его повесили и сожгли на костре, что, кстати, очень напоминает Тройную Смерть.

— Не зацикливайся на этом, — предупредил я.

— Расскажу тебе о пытках, которым де Ре лично подвергал этих мальчиков и девочек; он сам в них потом признался. О них известно благодаря сохранившимся судебным протоколам. Выключи эмпатию, а то ночью не уснешь.

Я выключил — по крайней мере, мне так показалось.

— Ладно, рассказывай.

И Эстибалис рассказала то, что я готов был услышать, а также и то, чего не желал бы знать вовсе.

Это было подробное повествование о том, на что способен человек только из-за того, что наделен физической силой и властью.

Предпочитаю опустить детали. Они попросту ни к чему.

Рассказ о настоящей Синей Бороде произвел на меня тягостное впечатление.

То, что некто пытал, насиловал, расчленял и убивал множество детей в течение восьми лет, пользуясь полной безнаказанностью, причем происходило это во Франции пятнадцатого века, оскорбляло мое сознание абсолютной вседозволенностью, которую обеспечивали преступнику тогдашние правители. Никто не обращал на него внимания, власти бездействовали.

Не делал ли я теперь то же самое?

Так или иначе, я никак не ограничивал виновника стольких смертей.

К тому же сейчас столкнулся с одним из моих самых застарелых заблуждений: доверием к хорошим людям.

Я с самого начала не хотел ссориться с Голден Герл. Несмотря на предупреждение Матусалема, проходили дни, а я усердно избегал встречи лицом к лицу с той, которую знал не по аккаунту в соцсетях, а как человека, которому столько раз смотрел в глаза, с которым разговаривал…

Пришло время вернуться в Кантон-де-лас-Пульмониас.

41. Кантон Пульмониас

26 декабря 2016 года, понедельник

Я хотел застать ее врасплох и, предвидя, что она способна отследить мои перемещения по взломанному мобильному телефону, оставил его дома и отправился в ее берлогу с новым устройством, спрятанным во внутреннем кармане пальто. Я действовал так, будто Голден действительно опасна…

Похоже, все мы давно уже превратились в настоящих параноиков и подозревали даже статуи на улице Дато.

Я прошел через Старый город, размышляя о том, как лучше начать разговор, и наконец углубился в сады возле ее дома, расположенного в Кантоне-де-лас-Пульмониас: спрятанные во внутреннем патио, они сохраняли холод покруче любого холодильника, и снег, оставшийся после недавнего снегопада, так и белел на живых изгородях.

Это был безмятежный идиллический пейзаж, настоящий городской оазис; он подействовал на меня благотворно, помогая успокоить нервы и стереть страшные образы, которые Эстибалис посеяла у меня в памяти своими историями об этой чертовой Синей Бороде.

Если б кто-то сказал, что в таком мирном месте находится генеральный штаб одного из самых легендарных компьютерных пиратов Европы, я попросту не поверил бы.

Я постучал в дверь костяшками пальцев. Было слышно, как Голден ковыляет по коридору, подволакивая оперированную ногу.

— Да?

— Это Унаи; мне нужна твоя помощь. Думаю, карта снова доставляет мне неприятности, — обратился я через дверь с заранее подготовленной речью.

Несколько секунд Голден размышляла, наконец решилась и открыла.

— Что ж, посмотрим на эту карту… похоже, сейчас их делают не такими, как раньше, — ворчала она за дверью, не спеша открывать железную цепочку. Затем протянула руку, готовясь взять у меня несуществующую симку.

Тут я неожиданно взял ее сухие пергаментные пальцы и галантно поцеловал, как это обычно делал Герман.

Сработало.

Она умилилась.

И впустила меня в свой бункер.

Я знал, что голова ее лихорадочно работает, силясь найти объяснение тому, как она сумела проворонить мое приближение к дому, но слова насчет карточки вызвали у нее некоторое доверие.

— Не угостишь меня солеными крекерами? — мурлыкнул я с кошачьей улыбкой.

Мне хотелось покинуть коридор, войти в гостиную и увидеть ее лицо, чтобы она без уловок объяснила мне то, что казалось необъяснимым.

— Вижу, разговариваешь ты намного лучше, Кракен. Ты не представляешь, как я рада этому. Однако мне не хотелось бы, чтобы соседи видели, как ты разгуливаешь по моему дому. В Витории ты личность известная, а нам это только повредит. Давай, садись.

Я проследовал за ней. Ее белая грива вздрагивала от неуверенных после недавней операции шагов.

Квартира мало походила на типичное жилье пожилой пенсионерки. Декор был функциональным и современным, никаких фарфоровых статуэток и вязаных крючком салфеточек. Модульные книжные стеллажи забиты миллионами CD- и DVD-дисков. Ее квартира ничего не говорила о личности владельца, словно была съемной.

Я не хотел начинать издалека — прежде всего потому, что такие люди, как Голден, заставляют говорить собеседника, а сами при этом отмалчиваются и в итоге получают от тебя больше информации, чем тебе удается получить от них.

Я уселся на диван, просевший под моим весом, и ждал, пока она займет место в кресле напротив.

— Неужели все так плохо, что приходится искать ответы на форумах юных самоубийц? — взял я с места в карьер.

Эхо моего вопроса разнеслось по всему дому. В ответ она молчала, словно опустился занавес и зрители поняли, что это всего лишь спектакль.

Голден помрачнела, но тут же взяла себя в руки. Она была умелой притворщицей; вероятно, из нее получился бы отличный игрок в покер.

— Это не имеет отношения к тебе, — только и сказала она.

— Но ты ищешь «что-то» на основе «чего-то», что имеет ко мне непосредственное отношение. Не говоря уже о «Тейзерах».

Голден посмотрела на меня; лицо ее выражало бесконечную нежность, как у фермера, который знает, что этого теленка ведут на убой.

— Для тебя это опаснее, чем ты себе представляешь, дорогой Кракен. Ответь-ка лучше на мой вопрос, прямо и чистосердечно. Со временем ты поймешь, что я пытаюсь спасти тебе жизнь. Скажи, это тот мальчик Матусалем тебя предупредил?

— Давай оставим Матусалема в покое. Ты мне не ответила.

Голден не торопилась. Но в итоге сдалась.

— Ладно. Согласна. Я не была с тобой откровенна; пора тебе кое-что объяснить, — мрачным тоном пробормотала она.

— Видишь, мы начинаем договариваться… Наверное, все дело в Рождестве.

— Конечно, в Рождестве. Ну, устраивайся поудобнее, Унаи, мне есть о чем тебе рассказать. Принесу печенье и немного вина, чтобы не грызть его всухомятку.

Я кивнул, хотя не собирался пить в компании хакерши, и она заковыляла своей шаткой походкой на кухню.

* * *

О том, что произошло дальше, я почти ничего не помню.

Не помню, как она нанесла мне удар, и не знаю, что за предмет оказался у нее в руках.

Теперь, спустя время, я понимаю, что убивать меня Голден не собиралась. Что, прежде чем сбежать, нарочно оставила дверь приоткрытой, чтобы соседка из квартиры напротив сразу увидела мое тело, распростертое на полу в гостиной, и вызвала «Скорую помощь».

До сих пор слышу — а может, все это болезненные конвульсии моего мозга, — как после удара, глядя на меня сверху, она пробормотала без малейшего сожаления:

— Чертов парень… Снова в бега. Чертова жизнь… Мать твою за ногу, Мату!

Но я ей этого не простил, никогда не простил.

Человека, которого однажды уже застрелили, не бьют по голове.

42. Больница Сантьяго

9 января 2017 года, понедельник

Судья Олано подписал постановление о розыске и задержании Глории Эчегарай, известной также как Голден Герл, пропавшей без вести.

Целых тринадцать дней меня продержали в больнице Сантьяго. Лечащие врачи едва позволяли мне двигаться, пока КТ однозначно не показала, что черепно-мозговая травма оказалась нетяжелой; не было даже внутреннего кровотечения, которое пришлось бы ликвидировать, а кровь, которая наполняла мне рот, оставляя привкус ржавчины, сочилась из лопнувшего сосуда рядом с височной костью. Кровотечение, хоть и обильное, было вызвано поверхностным повреждением.

В первые дни у меня раскалывалась голова; потом ныли ноги из-за того, что я не двигался; в последние дни у медсестер хватало терпения, потому что удержать меня в неподвижности было практически невозможно. Главное, чего мне хотелось, это побыстрее вернуться к расследованию, особенно теперь, когда был сделан такой важнейший прорыв, пусть он и стоил мне страшного синяка на правом виске.

Как только мое здоровье немного пришло в норму, явилась Эстибалис. С собой она захватила результаты анализа ДНК: отцом ребенка, которого ждала Аннабель Ли, был Хота.

Мне потребовалось несколько дней, чтобы осознать эту новость. Помимо прочего, сложно было мириться с тем, что существует прямая связь между его смертью и будущим отцовством.

В чем-то больница сыграла мне на руку. Так, Альба навещала меня рано утром, во время обеда и вечером. Ежедневно. Ее живот рос с той же скоростью, что и наши нежные отношения.

Иногда она приносила мне планшет, и мы смотрели старые фильмы, которые нравились нам обоим. «Подозрительные лица», «Одержимость»… редкие жемчужины категории B, которые объединяли нас и позволили мне наконец узнать что-то о ней, о непрозрачной и таинственной Альбе.

9 января меня выписали.

К тому времени моя маленькая семья удвоилась: дедушка и Ньевес Диас де Сальватьерра, мать Альбы, обменивались рецептами каракатицы в чернилах, а Герман, мой логопед и Альба бегали за мной следом по Дато, потому что тоска по доброму куску картофельного омлета делала меня неуловимым.

Я пользовался тихим часом, когда посещений в больнице не было, — совершенствовал речь, готовил небольшие выступления и даже побил собственный рекорд в двадцать пять слов, который в день, когда я выписался, достиг тридцати восьми. Я постоянно бросал вызов самому себе; я делал это для себя и для дочери, чей отец должен быть здоровым полноценным человеком.

В участке царила эйфория: наконец-то у нас появился подозреваемый. Некто осязаемый, пусть даже он сразу же исчез, не оставив следа.

Голден, казалось, привыкла убегать, прихватив с собой все необходимое: в описи, составленной в ее квартире в Кантоне-де-лас-Пульмониас, не осталось ни единого следа какого-либо компьютерного оборудования, которое могло послужить уликой. Коллеги из отдела киберпреступности вынесли все компакт-диски и внимательно их просмотрели, но они были всего лишь копиями ее работы в «Циско» — подозреваю, касавшейся официальной части, той, что не переходила границы закона.

Это случилось утром, когда меня отпустили.

Наш «синий чулок» Милан принесла новости мне в больницу как раз в тот момент, когда я переодевался, готовясь выйти на улицу, чтобы наконец-то оставить позади однообразную рутину больничной жизни.

— Инспектор Айяла, я не могла ждать. Я выяснила истинную личность Голден, — пропыхтела она, будто бежала три этажа по лестнице и нуждалась в передышке. Возможно, так оно и было.

Милан появилась как раз в тот момент, когда я собирался снять с себя нелепую ночную рубашку, которая едва закрывала бедра, к тому же имела сзади отверстия, через которые задувал сквозняк.

— Успокойся, Милан. — Я положил руку ей на плечо. Милан машинально ее стряхнула, словно ее ударило электрическим током.

Я с сожалением отстранился. Даже не-психолог мог догадаться, что Милан относилась к типу людей, всеми силами избегающих физического контакта. Я даже задумался о том, какое детство было у человека, столь чуждого миру чувственных проявлений.

Милан вытащила несколько стикеров из карманов своего теплого пальто. Щеки у нее пылали; она всеми силами старалась не смотреть ни мне в глаза, ни на мою ночную рубашку.

— Видите ли, — нервно пояснила Милан, — вы передали нам информацию о том, что Голден Герл родилась в Витории в сорок восьмом году и зовут ее Глория Эчегарай, и что она почти сорок лет жила в кантоне Семинарио на улице Фрай Захария Мартинес в доме номер девять с доном Бениньо Ларреа Руисом де Эгино. В первую очередь меня встревожило то, что такого человека не существует: его нет ни в базах данных, ни в центральном архиве. Зато у нее есть номер социального страхования. В общем, это выдуманный персонаж — кто-то подделал необходимые документы.

— Этого не может быть. — Я сел на кровать и озадаченно почесал затылок.

Я сам смотрел сквозь пальцы, когда Голден подделала свидетельство о браке, никогда не существовавшем, чтобы остаться в квартире, которую делила со своим партнером в течение десятилетий: мэрия Витории отказала, потому что брак не был зарегистрирован.

Я смолчал, потому что Голден сдавала в то время комнаты в этой квартире, а снимал их некий тип, объявленный в розыск по обвинению в семейном насилии. Я обратился к ней за помощью, она мне помогла, и вскоре я задержал негодяя, избивавшего детей и жену.

У меня не хватило хладнокровия выдать Голден, но я воспользовался ее компьютерными знаниями и попросил оказать мне кое-какие услуги. И вот прошло несколько лет, а мы все еще оставались должны друг другу то за одно, то за другое и возвращали долги.

Не самые здоровые отношения, согласен. Но я представить себе не мог, что ее партнера, с которым она якобы жила сорок лет, никогда не существовало, что она лгала мне, разыгрывая карту сострадания к бедной беспомощной пенсионерке, чтобы обеспечить себе квартиру в историческом центре города. Жульничала с самого начала. Это меня очень задело.

— Продолжай, — взмолился я. — Ты сказала, что личность Голден Герл тоже фальшивая.

— Да. Вы велели мне разыскать Глорию Эчегарай, которая работала сотрудницей компании «Циско», однако до девяносто третьего года данных о ней не существует. Это побудило меня заняться отпечатком пальца в удостоверении личности, оказавшегося поддельным. Этот отпечаток совпадает с отпечатком пальца Лурдес Переда Аргуэсо, чье удостоверение истекло, информации о смерти также не существует, и тем не менее она перестает появляться в бумагах в девяносто третьем году, что совпадает с появлением Глории Эчегарай: водительские права, социальное страхование…

— Как, вы сказали, ее зовут на самом деле?

— Как раз собиралась про это поговорить. Не знаю, обратили ли вы внимание, но Лурдес Переда Аргуэсо родилась в Сантильяна-дель-Мар, Кантабрия, в сорок девятом году, то есть шестьдесят семь лет назад. Та же фамилия, что и у покойной жены Сауля Товара, чьи обстоятельства смерти мы расследуем.

— Может, просто совпадение?

— Ага, и город, в котором они родились, тоже один и тот же… Я проверила: жена Сауля Товара, Асунсьон Переда Аргуэсо, родилась двенадцать лет спустя, то есть в шестьдесят первом году. В том же году, что и ее муж Сауль. Думаю, они сестры, инспектор. Вы не дали мне времени установить личность родителей, но, если они совпадут, сомнений не останется.

У меня слегка закружилась голова. Мне не хотелось показывать Милан обуревавшие меня чувства, поэтому я так и сидел на кровати в ночной рубашке с открытой задницей.

— Получается, Голден Герл на самом деле тетя Ребекки, — сказал я.

Теперь я понимал, почему она заинтересовалась расследованием, обнаружив в моем телефоне странную смерть Аннабель Ли: тот же почерк, что и у убийцы ее племянницы…

По крайней мере, так мне хотелось думать.

43. Сад секвой

9 января 2017 года, понедельник

Знаю, что должен был отправиться прямиком домой, чтобы как следует отдохнуть, однако новость, принесенная Милан, изменила мой маршрут, так что в итоге я прошел мимо своего дома на площади Белой Богородицы и зашагал к Новому собору.

На лестнице у главного входа, напротив водяных струй, бьющих прямо из асфальта, обычно отрабатывали прыжки и развороты юные скейтбордисты, лихо рассекавшие на разрисованных досках. Я любил исподтишка наблюдать за ними, когда проходил мимо храма, направляясь перекусить в «Сагартоки», к тому же Альба жила в доме 22 на улице Прадо, и я частенько ее провожал до дома. Случалось, среди скейтбордистов я замечал парня с синими волосами, прикрытыми белым капюшоном. Выдавала его и доска с изображением библейского патриарха.

В то ледяное утро, окутанное густым туманом, я отправился специально на его поиски. Приметив его, незаметно подкрался и подождал, пока он закончит свои акробатические трюки. Его приятели жестом предупредили его о моем присутствии. Я понимал, что он вот-вот бросится наутек, вскочив на скейтборд, схватил его за птичью лапку и увидел полные ярости глаза Матусалема.

— Ты решил наехать на меня в офлайн-режиме?

— Мне нужна твоя помощь, — прошептал я.

— Спрячемся где-нибудь, где потише, — неохотно согласился Мату. — Ах да, ты же не в курсе, что такое осмотрительность…

— Кто бы говорил… Ты знаешь даже о том, что я ем по утрам на завтрак.

— Эй, а ты разговариваешь, — заметил он, закрывая лицо капюшоном.

— Пойдем в Сад секвой, разговор будет серьезный, — отозвался я.

Парень сжал челюсти; его ангельские глаза пристально смотрели на горгулью Нового собора.

— Хорошо, но только в виде исключения.

— Договорились, — пообещал я и направился вслед за ним.

Мы обошли собор и оказались в небольшом дворике рядом с древними Урсулинами под сенью гигантского дерева. Поблизости не было ни камер, ни посетителей. Я поманил Мату за собой, и тот с некоторой подозрительностью шагнул во дворик.

— Ну, говори, — сказал он, оказавшись возле ствола секвойи.

— Голден сбежала, — доложил я.

— Это верно, хотя и не совсем точно.

— Поясни.

— Очевидно лишь то, что Голден исчезла из Сети и уничтожила за собой все следы, включая свои странствия по «Дип веб».

— С каких пор? — спросил я.

— С двадцать шестого декабря. Она стала невидимкой.

— Можешь использовать свои сверхспособности и разыскать ее?

— Сперва объясни, что произошло в реальном мире. Уродливый синяк у тебя на физиономии имеет к этому отношение?

— Она напала на меня, ударила по голове и сейчас в розыске. Личность, под которой я ее знал, оказалась прикрытием, она ее больше не использует.

— Ого, вот же чертова бабка!

— Можешь ее отследить? — настаивал я.

Мату вздохнул, словно давая понять, что это невозможно.

— Попробую объяснить подробно, а ты слушай внимательно и постарайся понять, что взрослым дается непросто: если она покинула онлайн, я не смогу ее найти.

— Ты хочешь сказать, что лучший хакер современности не может найти эту старую прохиндейку?

— Напрасно ты пытаешься сыграть на моем эго; ты же знаешь, что моя единственная цель — благополучие Тасио. Я буду и дальше защищать тебя там, внизу, но предупреждаю: если ты намерен и дальше вторгаться в мой физический мир и в моем окружением поползут слухи, что я тусуюсь с легавым, все кончено.

— Ладно, давай договоримся: если увидишь на моем балконе белый крест, это будет означать, что на следующий день встречаемся в один час тринадцать минут в склепе Нового собора. Такой вариант тебя устраивает?

— Устраивает. — В следующую секунду он чуть не добавил «круто придумал», но вовремя себя остановил и вслух ничего не произнес.

— Договорились. Агур[41], Мату.

— Агур, Кракен.