-- Неужели ты ничего не чувствуешь?

— Да-да, — ответил Глен. — Хочешь кофе? Она улыбнулась в знак согласия, и Глен повел ее в буфет.

-- Да вынь же ее!

24. Патологически ваш

-- Неужели не больно?

-- Больно ужасно. Вынь ее.

Два человека играли крайне важную роль в правлении больницы Св. Губбина. И у каждого из них была в этом своя, особая выгода. И оба они твердо знали, что не собираются расставаться с тем, что имеют, с тем, что было для них особенно ценно.

-- С тобой что-то происходит.

Алан Свит был одним из них. Он пригласил к себе становившегося все более назойливым Джеффри Клементса, молодого патологоанатома, на откровенную беседу по поводу продолжавшихся обвинений с его стороны в нарушении врачебной этики на отделении.

-- Я же сказал -- больно ужасно. Ты что, не слышишь?

Только Джеффри открыл рот, как почувствовал на своем лице хлороформную маску. Он попытался оказать сопротивление, но Фредди Ройл, второй из не желавших обнародования находок молодого доктора, был родом из деревни и обладал мертвой хваткой.

Зачем они делали все это со мной?

Алан Свит подбежал к нему, чтобы помочь удержать их жертву, но Джеффри уже терял сознание.

Когда я был возле моря, мне дали деревянную лопатку, чтобы я копался в прибрежном песке. Я вырывал ямки размером с чашку, и всякий раз к ним подбиралось море, а потом и оно не смогло добраться до них.

Постепенно приходя в себя, Джеффри Клементе понял, что связан по рукам и ногам и не может пошевелиться. И, несмотря на то что крашеная блондинка по имени Кэнди сидела на нем верхом и трахала анус доктора пристегнутым к животу искусственным членом, а девица по имени Джэйд терлась промежностью о его бородатое лицо, Клементе чувствовал себя счастливым и расслабленным.

Год назад врач сказал мне:

— У-ух, а-атлично смотритесь! — прокричал Фредди Ройл, снимая всю сцену на видеокамеру в старой квартире Перки. — Да-а, мышечные релаксанты и в самом деле творят чудеса, а, Джеффри, дружище?

-- Закройте глаза. А теперь скажите, я двигаю вашим большим пальцем ноги вверх или вниз?

В своем полуидиотском счастливом состоянии Клементе смог лишь неслышно простонать в кустистый пах девицы по имени Джэйд.

-- Вверх,-- отвечал я.

— Многие могут увидеть эту пленку, Джеффри. Конечно же, мы оба знаем, что этого не случится, правда? — с улыбкой обратился к нему Свит. — Дела, как дела, я думаю, — рассмеялся Фредди. — У-yx, смотрится а-атлично!

-- А теперь?

-- Вниз. Нет, вверх. Кажется, вверх. Странно, что нейрохирургу вздумалось вдруг забавляться с пальцами его ног.

25. Лоррейн едет в Ливингстон

-- Все верно, доктор?

Ребекка отлично чувствовала себя в Форуме. Наркотик открывал ей новые стороны в музыке. Все ее волнения прошли, — она сидела в чил-ауте и наслаждалась накатывающимися внутри нее волнами МДМА и музыки. Она посмотрела на Лоррейн, танцующую под апокалиптически безумные звуки гудков и сирен, — сумасшедший кошмар мегаполиса FX поверх соблазнительно неугомонного брейк-бита. Ребекка поехала в Ливингстон вместе с Лоррейн — развеяться и забыть. Лоррейн танцевала в группе знакомых ей ребят. Джангл впервые звучал в Форуме, — играли двое лучших лондонских ди-джеев. Лоррейн выглядела совершенно счастливой. Ребекка подумала о названии своего нового романа: Лоррейн едет в Ливингстон. Скорей всего, он никогда не будет напечатан. Но это было уже неважно.

-- Вы очень хорошо справились.

И тут, в самом разгаре ливингстонского джангла, с Лоррейн что-то случилось. Она обнималась с кем-то, прижимаясь губами к лицу, которое было рядом с ней весь вечер. И это было приятно. Лоррейн было хорошо. Она была рада, что вернулась в Ливингстон. Вернулась домой.

Но это было год назад. Год назад он чувствовал себя довольно хорошо. Того, что происходит с ним сейчас, прежде никогда не происходило. Возьмите для примера только одну вещь -- кран в ванной.

Почему это сегодня утром кратэ в ванной оказался с другой стороны? Это что-то новое.

И ВЕЧНО ПРЯЧЕТСЯ СУДЬБА — Любовный роман с корпоративной фармацевтикой

Понимаете, это не то чтобы совсем неважно, но интересно все-таки знать, как же это произошло.

Уж не думаете ли вы, что это она его переставила, взяла гаечный и трубный ключи, пробралась ночью в ванную и переставила?

Кении Макмиллану
Вы действительно так думаете? Что ж, если хотите знать, так и было. Она себя так ведет в последнее время, что вполне могла пойти и на такое.

ПРОЛОГ

Странная женщина, трудная -- вот что она такое. Причем обратите внимание, раньше она такой не была, но теперь-то какие могут быть сомнения в том, что она странная и трудная -- это бывает с ними. Особенно ночью.

Столдорф — живописная деревушка, как на открытке из Баварии, расположенная милях в восьмидесяти на северо-восток от Мюнхена на самом краю Бэйришер Вальд, густого лесного массива. Теперешняя деревня на самом деле была уже второй под названием Столдорф, — средневековые развалины первой находились в миле от нее; тогда разлившийся Дунай вышел из берегов и затопил часть поселения. Дабы избежать затопления в будущем, деревню перенесли подальше от берега непокорной реки к самому краю горного леса, башнеподобными ступенями нависающего над чешской границей.

Да. ночь. Хуже ночи ничего нет.

Гюнтер Эммерих, предки которого жили здесь издавна, избрал умиротворенную, идиллическую деревушку в качестве постоянного места жительства. Когда местную аптеку выставили на продажу шесть лет тому назад, Эммерих решил приобрести ее, оставив суетный мир больших корпораций и жизнь, полную стрессов.

Когда он ночью лежит в постели, разве ен не чувствует того, чего касаются его пальцы? Он опрокинул лампу, она проснулась и неожиданно села в кровати, тогда он попытался нащупать в темноте лампу, лежавшую на полу.

-- Что ты там делаешь?

И он не пожалел о своем решении. Гюнтер Эммерих пребывал в довольстве, чувствуя себя человеком, у которого есть все, что ему нужно. К тому же его отчасти тешило ощущение, что именно так его и воспринимали окружающие — пожилой человек, имеющий молодую жену, ребенка, здоровье и достаток. Положение местного аптекаря вкупе со старинными родственными связями создало благоприятные условия для принятия его в жизнь деревенского общества, обыкновенно закрытую для посторонних. Будучи скромным по природе, Эммерих был далек от того, чтобы выставлять напоказ свою удачно сложившуюся жизнь, и потому не вызывал зависти у соседей. Именно это качество и подвело его в корпоративном мире, где люди с куда более скромными способностями взбирались гораздо выше по карьерной лестнице лишь благодаря своему умению громче бить в барабаны. Здесь же, в Столдорфе, этот недостаток превращался в настоящее достоинство. Местные жители уважали тихого, вежливого и усердного соседа, восхищались красотой его молодой супруги и ребенка. Но, несмотря на то, что у Гюнтера Эммериха были все основания быть довольным жизнью, в нем присутствовало смутное и фаталистичное беспокойство; будто он предчувствовал, что однажды может лишиться всего, что имеет. Гюнтер Эммерих осознавал, как хрупка жизнь.

-- Я уронил лампу. Извини.

Что касается Бриджитт Эммерих, то она была еще более заодно с окружающим миром, чем ее супруг. В юности у нее были проблемы с психикой и наркотиками, но теперь она считала, что самой большой удачей в жизни было выйти замуж за этого пожилого аптекаря. Она еще помнила о своем прошлом в Мюнхене, в районе Ньюперлах, где она употребляла и продавала амфетамины. Как иронично, что она вышла замуж за фармацевта! Она осознавала, что их связь не была основана на взаимной страсти, но растущая привязанность за четыре года их совместной жизни создала прочную основу взаимоотношений и окрепла еще сильнее с рождением сына.

-- О Боже!-- сказала она тогда.-- Вчера он уронил стакан с водой. Да что с тобой происходит?

Как-то врач провел перышком по тыльной стороне его руки, но он и этого не почувствовал. Однако он что-то ощутил, когда тот царапнул его руку булавкой.

Не вызывающая сомнений открыточная прелесть Столдорфа тем не менее была по сути своей обманчива — как и большинство местечек, деревня обладала несколькими лицами. Столдорф находился в одном из самых, до недавнего времени, недоступных районов Европы, на краю старого раздела между Западом и Востоком, именуемого «железным занавесом». В темноте ночи глухой лес, нависавший над деревней, порождал ауру недобрых предчувствий, создавая почву для старинных сказок о Страшном Звере, таящемся в укромных уголках лесной чащи. Религиозность Гюнтера Эммериха не мешала ему оставаться при этом человеком науки. Он не верил в сказки о Страшном Звере, который обитает в глухой чаще и следит за жителями из глубины леса. Однако иногда ему казалось, будто за ним наблюдают, следят, его разыскивают. Гюнтер знал гораздо больше о том зле, на которое способны именно люди, а не сказочные чудовища.

-- Закройте глаза. Нет, нет, вы не должны подглядывать. Крепко их закройте. А теперь скажите: горячо или холодно?

Бавария была когда-то центром подъема и распространения нацизма. У многих стариков в Столдорфе были свои тайны, и потому они никогда не задавали вопросов о прошлом. Эта местная черта особенно нравилась Гюнтеру Эммериху. Он хорошо знал, что такое тайны.

-- Горячо.

-- А так?

Однажды холодным декабрьским утром Бриджитт взяла их малыша Дитера с собой в Мюнхен за рождественскими покупками. Как истинный христианин, Гюнтер Эммерих был противником коммерциализации Рождества, но, так или иначе, радовался празднику и обмену подарками. Поскольку ребенок появился на свет перед самым Рождеством в прошлом году, это будет их первый настоящий семейный праздник вместе. В прошлом году у Эммерихов были проблемы. После рождения ребенка у Бриджитт началась депрессия. Гюнтер старался помочь и часто прибегал к молитве. Религия была в своем роде их крепостью: они даже познакомились, работая в христианской миссии в Мюнхене в качестве волонтеров. Впоследствии Бриджитт полностью поправилась и теперь с удовольствием готовилась к праздничным дням.

-- Холодно.

Все изменилось в считанные минуты. Она оставила ребенка всего на пару минут в коляске у входа в магазин подарков на оживленной Фюссгангерзон, одной из центральных улиц Мюнхена, заскочив внутрь, чтобы купить приглянувшуюся ей заколку для галстука Гюнтеру в подарок. Выйдя из магазинчика, она обнаружила, что и ребенок и коляска исчезли: вместо них ее встретила зияющая пустота. Страх леденящим холодом пробежал по ее спине, раскалывая по пути один за другим все позвонки спинного мозга. Поборов парализующий ужас, она в панике начала осматривать все вокруг — ничего, кроме толп в поисках рождественских подарков. Она видела коляски, но среди них не было ее коляски, ее ребенка. И, будто подкошенная разрушительной молнией ужаса, лишившей ее способности стоять прямо, Бриджитт Эммерих смогла лишь, издав громкий стон, рухнуть прямо на праздничную витрину магазинчика.

-- А так?

— Was ist los? Bist du krank? — спросила ее пожилая дама поблизости.

-- Холодно. То есть горячо. Ведь горячо, правда? -- Верно,-- сказал врач.-- Вы очень хорошо справились.

Но Бриджитт продолжала кричать, и лица всех рождественских прохожих были обращены к ней.

Но это было год назад.

Полиции не с чего было даже начинать. Кто-то видел, как молодая пара катила коляску от магазина приблизительно в то время, когда исчез ребенок Бриджитт. Но никто не запомнил, как выглядели эти люди — очередная молодая пара с ребенком. Хотя все свидетели отмечали нечто необычное в облике этой молодой пары. Нечто, с трудом поддающееся определению. Возможно, нечто необычное в том, как они двигались.

А почему это в последнее время выключатели на стенах, когда он пытался нащупать их в темноте, переместились на несколько дюймов в сторону от хорошо знакомых ему мест?

Через восемь дней убитые горем Эммерихи получили из Берлина анонимную посылку. Внутри, завернутые в полиэтилен, были две маленькие, посиневшие, пухленькие ручонки. Супруги моментально поняли, чьи это ручки и что это значило, но лишь одному Гюнтеру была известна причина.

Да не думай ты об этом, сказал он самому себе. Лучше об этом вообще не думать.

Судебные медики заверили их, что ребенок определенно не мог выжить после этой ампутации, выполненной каким-то грубым инструментом вроде пилы. Над локтевыми суставами были обнаружены следы, говорящие о том, что руки были зажаты в тисках. И если Дитер Эммерих не скончался моментально от болевого шока, то он был мертв в считанные минуты от массивного кровотечения.

Однако, раз уж мы об этом заговорили, почему это стены гостиной чуть-чуть меняют цвет каждый день?

Гюнтер Эммерих знал, что это прошлое настигло его и мстит теперь. Он отправился в гараж и снес себе половину головы из карабина, о существовании которого его жена никогда даже не подозревала. Соседи нашли Бриджитт Эммерих в луже крови, после того, как она, наевшись таблеток, перерезала себе вены. Ее отвезли в психиатрическую лечебницу на окраине Мюнхена, где она провела свои последние шесть лет в бреду кататонии.

Зеленые, потом голубовато-зеленые и голубые, а иногда... иногда они медленно плывут и меняют цвет на глазах, словно смотришь на них поверх тлеющих углей жаровни.

Вопросы сыпались равномерно, один за другим, точно листы бумаги из типографского станка.

Запары

А чье это лицо промелькнуло в окне за обедом? Чьи это были глаза?

-- Ты что-то увидел?

Если честно, то я спокойно обошелся бы без этих чертовых запар, особенно в сравнении с ерундовой работенкой, которая нам предстояла вечером. Но, так или иначе, вот так все оно и вышло. Чужие сюда не заходят, тем более такой тусовкой. Только не на нашу территорию, черт возьми.

-- Нет, ничего,-- ответил он тогда.-- Но лучше нам задернуть занавески, тебе так не кажется?

— Зашли вот освежиться, — говорит этот заносчивый илфордский мудила.

-- Роберт, ты что-то увидел?

Я повернулся к Балу, потом опять к ротастому илфордскому ублюдку:

-- Ничего.

— Ну-ка, давай, блин, освежимся. На улице.

-- А почему ты так смотришь в окно?

Я сразу понял, что ублюдок в штаны наложил, потому что ротастый с хитрым дружком своим как-то погрустнели, это было чертовски заметно.

-- Лучше нам все-таки задернуть занавески, тебе так не кажется?-ответил он тогда.

Лес из Илфорда, он еще ничего, говорит:

— Слушайте, ребята, нам не нужны неприятности. Пошли, Дейв, — говорит мне.

Он шел мимо того места, где паслась лошадь, и снова услышал ее: храп, мягкие удары копытами, хруст пережевываемой травы -- казалось, это человек с хрустом жует сельдерей.

Ну уж нет, они сюда не будут ходить и варежки разевать. Этому не бывать. Я делаю вид, что не слышу, киваю Балу, и мы направляемся к выходу.

-- Привет, лошадка!-- крикнул он в темноту.-- Лошадка, привет!

— Ты, — говорит Бал этому ублюдку Гипо и его ротастому приятелю, — давайте-ка на улицу, живо, суки!

Неожиданно он почуял, как за спиной у него раздались шаги -- кто-то настигал его медленными большими шагами,-- и он остановился. Остановился и тот, другой. Он обернулся, вглядываясь в тьму.

Они идут за нами, но мне кажется, что очко у них уже играет. Несколько ребят из Илфорда тоже хотят пойти за нами, но Риггси говорит:

-- Добрый вечер,-- сказал он.-- Это опять ты? Он услышал, как в наступившей тишине ветер шевелит листья в изгороди.

— Сидите смирно, суки, и пейте ваше сучье пиво.

---- Ты опять за мной идешь?-- спросил он. Затем он повернулся и продолжил путь вслед за собакой, а человек пошел за ним, ступая теперь совсем неслышно, будто передвигался на носках. Он остановился и еще раз обернулся.

Сами разберутся.

-- Я не вижу тебя,-- сказал он,-- сейчас так темно, Я тебя знаю?

И вот мы с Балом наедине с обоими илфордскими чуваками, и гаденышам уже некуда деться, — они — как бараны, которых ведут на бойню. Но тут я вижу, что один из них не пустой — вытаскивает нож и лезет на Бала. Второй тоже дергается, я-то думал, что просто врежу ему спокойно, но он, сука, сам напросился. Он пару раз меня пихает, но, дурачок, не понимает, что мы в разном весе, и я гораздо тяжелее, поэтому мне по фиг — могу принять пару толчков, чтобы подойти поближе, — что я и делаю — и тут уж все быстро заканчивается. Я бью его в челюсть и пару раз пинаю, и он ложится на асфальт парковки паба.

Снова тишина, и прохладный летний ветерок дует ему в лицо, и собака тянет за поводок, торопясь домой.

-- Ладно,-- громко сказал он.-- Не хочешь -- не отвечай. Но помни -- я знаю\" что ты идешь за мной.

— У нас тут, сука, паренек из Рембрандта! Весь по холсту размазан! — ору я чуваку, который весь скрючился на палубе, задор его уже куда-то делся. Я опускаю тяжелый сапог ему на горло, и он наполовину хрипит — наполовину задыхается. Бью его пару раз ногой. Жаль, конечно, совсем в парне боевого духа не осталось, поэтому я бросаю его и иду на подмогу к Балу.

Кто-то решил разыграть его.

Но Бала сначала нигде не видно, а потом он появляется, глаза горят, как у черта, а по руке течет кровища. Похоже, сильно задело. Этот ублюдок резанул его и свалил, подлая трусливая сука.

Где-то далеко в ночи, на западе, очень высоко в небе, он услышал слабый гул летящего самолета. Он снова остановился, прислушиваясь.

— Этот урод мне руку порезал! С ножом был, сука! Мы с ним честно один на один вышли! Конец ублюдку! Конец ему! — кричит Бал, тут он видит парня, которого я замочил, — лежит себе на асфальте и стонет, и в глазах его загорается огонь.

-- Далеко,-- сказал он.-- Сюда не долетит. Но почему, когда самолет пролетает над его домом, все у него внутри обрывается, и он умолкает и замирает на \'месте, и, будто парализованный, ждет, когда засвистит-закричит бомба. Да вот хотя бы сегодня вечером.

— СССУКИ! ЕБАНЫЕ ИЛФОРДСКИЕ СССУКИ! — И он начинает пинать илфордского до одури, а тот сворачивается в комок, пытаясь защитить лицо.

-- Почему это ты вдруг пригнулся?-- спросила она тогда.

— Стой, Бал, сейчас я его тебе разогну, — говорю я и бью ногой ублюдка внизу спины, от чего он распрямляется, и Бал теперь может хорошенько врезать тому по морде.

-- Пригнулся?

— Я НАУЧУ ВАС, СССУКИ ИЛФОРДСКИЕ, ПЕРО ВЫТАСКИВАТЬ В ЧЕСТНОЙ ДРАКЕ, УРРРОДЫ!

-- Да. Чего ты испугался?

Мы так и оставили илфордского мудилу валяться на парковке. Ему бы досталось побольше, не будь он одним из наших парней, не в смысле с Майл Энда, а из Фирмы. Вообще-то, хоть они и зовут себя Фирмой, но они все-таки не настоящая Фирма. И мы им это, сукам, доказали. Простые солдаты, все они. До настоящих идей им далеко.

-- Пригнулся?-- повторил он.-- Не знаю, с чего это ты взяла.

Но, так или иначе, мы бросаем чувака на парковке и снова заходим в паб допить свои напитки. Бал снимает майку и обматывает ею руку. И стоит тут, как настоящий чертов Тарзан. Рана выглядит довольно серьезно, нужно бы ее поскорей зашить в травме в Лондонской больнице неподалеку. Но придется ему потерпеть — нужно героем себя показать и лицо не потерять.

-- Ладно уж, не прикидывайся,-- сказала она, сурово глядя па него своими голубовато-белыми глазами, слегка прищурившись, как это бывало всегда, когда выказывала ему презрение. Ему нравилось, как она прищуравается -- веки опускаются, и глаза будто прячутся, когда презрение переполняет ее.

Мы и в самом деле героями вернулись в бар: рты до ушей, как у двух чертовых Чеширских котов. Наши ребята встречали нас с гордостью, а пара илфордских незаметно свалила. Лес из их тусовки подошел к нам.

Вчера, лежа рано утром в кровати,-- далеко в поле как раз только начался артиллерийский обстрел -- он вытянул левую руку и коснулся ее тела, ища утешения.

— Ну что, добились своего, все по чести, ребята, — говорит он. Неплохой чувак этот Лес, нормальный

-- Что это ты делаешь?

парень.

Но Бал что-то не очень счастлив. И понятно — с порезанной-то ручищей.

-- Ничего, дорогая.

— Не все так по чести, приятель. Какой-то урод подсунул Гипо перо!

-- Ты меня разбудил.

Лес пожимает плечами, будто не знает ничего про это. Может, и в самом деле не знает. Неплохой чувак Лес.

-- Извини.

— Ничего не знаю об этом, Бал. А где же Грини и

Ему было бы легче, если бы только она позволила ему по утрам, когда он слышит, как грохочут пушки, придвигаться к ней поближе.

Гипо?

Скоро он будет дома. За последним изгибом дорожки он увидел розовый свет, пробивающийся сквозь занавески окна гостиной, он поспешил к воротам, вошел в них и поднялся по тропинке к двери. Собака все тянула его за собой.

— Этот ротастый — Грини, да? В последний раз его видели разобранного на чертовы детали снаружи на парковке. А гаденыш Гипо побежал к подземке. Наверное, сел на Восточную линию через чертову реку. В следующем сезоне его возьмут побегать за чертову миллуэльскую

Он стоял на крыльце, нащупывая в темноте дверную ручку.

команду.

Когда он выходил, она была справа. Он отчетливо помнил, что она была с правой стороны, когда он полчаса назад закрывал дверь и выходил из дома.

— Да ладно тебе, Бал, мы все тут за Вест Хам [прим.3]. Это уж точно, — говорит Лес. Лес, вообще-то, ничего, но что-то в чуваке мне стало неприятно. Я откинул голову и врезал ему по носу. Послышался хруст, и Лес отшатнулся, пытаясь рукой остановить хлестнувшую рекой кровь.

Не может же быть, чтобы она и ее переставила? Вздумала разыграть его? Взяла ящик с инструментами и быстро переставила ее на внутреннюю сторону, пока он гулял с собакой, так, что ли?

— Черт подери, Задира… мы же заодно все тут… зачем же друг друга дубасить… — говорит он, а у самого кровь из носа хлещет на пол. Да уж, кровища вовсю. Неплохо врезал. Ему нужно бы голову вверх задрать, тупица. Хоть бы платок ему кто-нибудь дал.

Он провел рукой по левой стороне двери, и в ту самую минуту, когда его пальцы коснулись ручки, что-то в нем разорвалось и с волной ярости и страха вырвалось наружу. Он открыл дверь, быстро закрыл ее за собой и крикнул: \"Эдна, ты здесь?\"

— А вы, илфордские ублюдки, запомните это хорошенько, — кричит им Бал, кивая в мою сторону. Он смотрит на Короче и на Риггси.

Так как ответа не последовало, то он снова крикнул, и на этот раз она его услышала.

— Пошли, ребята, покажем им за Леса и за ребят. Мы все ж-таки чертова Фирма, в конце концов!

-- Что тебе опять нужно? Ты меня разбудил.

— Эй! — кричу я илфордским. — Кто-нибудь, дайте старине Лесу платок или хоть бумаги принесите ему из сортира! Хотите, чтоб он сдох от потери крови, что ли?

-- Спустись-ка на минутку. Я хочу поговорить с тобой.

Они все повскакивали с мест, ублюдки.

-- Умоляю тебя,-- ответила она,-- успокойся и поднимайся наверх.

Я оборачиваюсь на Криса, хозяина бара, он моет стаканы. Похоже, не нравится ему все это.

-- Иди сюда!-- закричал он.-- Сейчас же иди сюда!

— Прости, Крис, — говорю я ему, — просто нужно было парню пару уроков дать. Все нормально.

-- Черта с два. Сам иди сюда.

— Он кивает в ответ. Хороший мужик Крис.

Он помедлил, откинул голову, всматриваясь в темноту второго этажа, куда вела лестница. Он видел, как перила поворачивали налево и там, где была площадка, скрывались во мраке. И если пройти по площадке, то попадешь прямо в спальню, а там тоже царит мрак.

Илфордские выпивают еще по паре кружек, но видно, что им неуютно, и они по очереди находят предлог, чтобы свалить. Бал же сидит до последнего: хочет выглядеть героем из-за своей руки. Не нужно, чтобы этот гаденыш Гипо хвастал, что напугал ножом Бала Литча.

-- Эдна!--кричал он.--Эдна!

Когда все уходят, Риггси мне говорит:

-- А, иди к,черту!

— Не стоило все же так, Задира. Зря ты Лесу заехал. Он же нормальный парень, и мы и в самом деле заодно.

Да уж, он скоро совсем рехнется со своим экстази, сопляк. Меня в такое не втянешь.

Он начал медленно подниматься по ступеням, ступая неслышно и касаясь перил,-- вверх и налево, куда поворачивали перила, во мрак. На самом верху он хотел переступить еще через одну ступеньку, которой не было, однако он был готов к этому и шума не произвел. Он опять помедлил, прислушиваясь, и хотя и не был уверен в этом, по ему показалось, что далеко в поле опять начали стрелять из пушек, в основном из тяжелых орудий, семидесятцпятимиллиметровых, при поддержке, наверно, пары минометов.

Теперь -- через площадку и в открытую дверь, которую легко найти в темноте, потому что он отлично знал, где она, а дальше -- по ковру, толстому, мягкому, бледно-серому, хотя он и не чувствовал, и не видел его.

— Фигня все, — говорит Бал. — Задира прав. Ты меня опередил, Дейв. Ну да, эти парни нам нужны, но не настолько, как они, суки, думают.

Дойдя до середины комнаты, он подождал, прислушиваясь к звукам. Она снова погрузилась в сон и дышала довольно громко, со свистом выдыхая воздух между зубами. Окно было открыто, и занавеска слегка колыхалась, возле кровати тикал будильник.

— Мне его отношение не понравилось, — говорю я им. — Уважения в нем не хватало, ясно?

Теперь, когда его глаза привыкали к темноте, он уже мое различить край кровати, белое одеяло, подоткнутое под матрас, очертания ног под одеялом; и тут, будто почувствовав его присутствие в комнате, женщина пошевелилась. Он услышал, как она повернулась, потом повернулась еще раз. Дыхания больше не было слышно. Лишь слышно было, что она делает какие-то движения и один раз скрипнули пружины, точно кто-то прокричал в темноте.

Риггси трясет головой, видно, что ему неприятно, и он не засиживается, что даже к лучшему, потому что после того, как Бала зашили в травме, он, я и Короче идем прямо к нему подготовиться к сегодняшнему дельцу, которое мы и собирались обсудить, пока эти илфордские мудаки не пришли и не помешали нам.

-- Это ты, Роберт?

Сидим у него дома, вполне довольные собой; хотя Бал и выглядит слегка грустным, думаю, из-за своей руки. Я смотрю на себя в его большое зеркало: я на самом деле чертовски крепкий парень. В тренажерном зале довольно много железа тягал. Но кое-что еще надо бы подправить.

Он не сделал ни одного движения, не издал ни единого звука.

Потом оборачиваюсь на своих приятелей; хоть они и бывают иногда настоящими подонками, но все же это лучшие друзья на свете.

-- Роберт, это ты здесь?

Бал на голову ниже меня, но тоже тяжеловес. Короче послабее и абсолютно непредсказуем. Иногда изрядно достает, но, вообще-то, нормальный чувак. А вот Риггси бывает с нами все меньше в последнее время. Мы раньше всегда были вчетвером, а теперь нас все чаще трое. Но хоть Риггси и нет рядом, он все равно с нами.

Голос был странный и весьма ему не нравился.

— Риггси-то теперь, — фыркает Бал, — мистер чертов мир-да-любовь, а?

-- Роберт!-- Теперь она совсем проснулась.-- Где ты? Где он раньше слышал этот голос? Он звучал как-то резко, неприятно, точно две высокие ноты столкнулись в диссонансе. И потом -- она не выговаривала \"р\", называя его имя. Кто же это был, кто когда-то называл его Обетом?

Мы все весело посмеиваемся над нашим миролюбивым дружком.

-- Обет,-- снова сказала она.-- Что ты здесь делаешь?

Лондон, 1961

Может, то была санитарка из госпиталя, высокая такая, белокурая? Нет, это было еще раньше. Такой ужасный голос он должен был помнить. Дайте-ка немногкко подумать, и он вспомнит, как ее зовут.

В эту минуту он услышал, как щелкнул выключатель лампы, стоявшей возле кровати, и свет залил сидевшую в постели женщину в розовом пеньюаре. На лице ее было выражение удивления, глаза широко раскрыты. Щеки и подбородок, намазанные кремом, блестели.

Брюс Стурджес, по своему обыкновению, был в зале заседаний за пятнадцать минут до начала собрания. Он еще раз прошелся по слайдам, проверяя резкость изображения, отбрасываемого проектором на экран, с каждого места в обитой деревом и пропахшей табачным дымом комнате. Удовлетворенный, Стурджес отошел к окну и взглянул на строящийся напротив новый бизнес-центр. Казалось, что фундамент кладут уже целую вечность, но он знал, что после его укладки строение быстро поднимется к небу, меняя городской пейзаж, и, по крайней мере, хоть несколько людей это заметят. Стурджес завидовал архитекторам и проектировщикам. Вот кто мог создавать себе памятники при жизни.

-- Убери-ка эту штуку,-- говорила она,-- пока не порезался.

-- Где Эдна?-- Он сурово смотрел на нее. Сидевшая в постели женщина внимательно следила за ним. Он стоял в ногах кровати, огромный, широкоплечий мужчина, стоял недвижимо, вытянувшись, пятки вместе, почти как по стойке \"смирно\", на нем был темно-коричневый шерстяной мешковатый костюм.

Его размышления были прерваны появлением остальных участников. Первым вошел Майк Хортон, за ним жизнерадостный Барни Драйсдейл, с которым Брюс провел вчера бурный вечер, полный выпивки и тайных разговоров в пабе Белая Лошадь, за углом от Трафальгарской площади. В небольшом оживленном баре, основными клиентами которого были служащие из расположенного рядом южноафриканского посольства, они с Барни провели несколько часов, обсуждая это заседание. Сейчас Барни подмигнул ему и стал оживленно болтать с входящими сотрудниками, постепенно занимавшими кресла вокруг огромного стола из полированного дуба.

-- Слышишь?-- строго сказала она.-- Убери ее.

Как обычно, сэр Альфред Вудкок появился последним, с хладнокровным спокойствием усаживаясь во главе стола. В голове Брюса Стурджеса пронеслась мысль, всегда приходившая к нему, когда сэр Альфред вот так садился на свое место: Я ХОЧУ СИДЕТЬ ТАМ, ГДЕ СЕЙЧАС СИДИШЬ ТЫ.

-- Где Эдна?

Тихий гул разговоров моментально стих, и громкий голос Барни, который еще продолжал говорить, прозвучал одиноко в наступившем молчании.

-- Что с тобой происходит, Обет?

— Ээ… простите, сэр Альфред, — извинился он уверенным тоном.

-- Со мной ничего не происходит. Просто я тебя спрашиваю: где моя жена?

Сэр Альфред нетерпеливо улыбнулся, но в этой улыбке сквозила утешительная доза покровительственного одобрения, которую, казалось, заметил лишь один Барни.

— Доброе утро, джентльмены… Мы собрались сегодня в основном, чтобы обсудить теназадрин, предлагаемый нам новый продукт… или, скорей, Брюс сейчас нам расскажет, почему мы должны выбрать его в качестве нового продукта. Брюс, — кивнул Стурджесу сэр Альфред.

Женщина попыталась спустить ноги с кровати.

Стурджес поднялся с места, ощущая свежий прилив сил. Уверенным жестом, словно отвечая на ледяную неприязнь в лице Майка Хортона, он нажал на кнопку проектора. Глупый Хортон, проталкивающий свою никому не нужную микстуру от стоматита. Да, теназадрин сметет всю эту мелочь. Брюс Стурджес был уверен в своем продукте, но, что более важно, Брюс Стурджес был уверен в самом Брюсе Стурджесе.

-- Что ж,-- произнесла она наконец изменившимся голосом,- если ты действительно хочешь это знать, Эдна ушла. Она ушла, пока тебя не было.

— Благодарю вас, сэр Альфред. Джентльмены, я докажу вам сегодня, почему, если наша компания не выберет сегодня этот продукт, мы упустим возможность, которая может выпасть лишь раз или два за всю историю фармацевтики.

-- Куда она пошла?

-- Этого она не сказала.

Именно это и сделал Брюс Стурджес в своей презентации теназадрина. Хортон почувствовал, как первоначальная атмосфера недоверия, висящая в комнате, растаяла. Он видел одобрительные кивки, а затем и общее настроение растущего признания. Он почувствовал, как у него пересохло во рту, и ему вскоре страшно захотелось глотнуть своей хваленой микстуры от стоматита: продукт, который, как он только что понял, будет выпущен еще ох как не скоро.

-- А ты кто?

На окраине

-- Ее подруга.

-- Не кричи на меня,-- сказал он.-- Зачем поднимать столько шума?

Ах ты, черт, жарко в этой долбаной лыжной маске — главный ее недостаток. Но и не думай даже… Дело-то пустяковое — как два пальца обоссать. Место мы изучили, все их привычки семейные назубок знали. Надо отдать Короче должное — вычисление он классно проводит. Да и, к вашему сведению, с этими пригородными лохами работать — проблемы никакой. Все, как один, на полном автопилоте. И быть тому, бля, вечно, и это хорошо для дела, а раз для дела хорошо, то, как говорила когда-то старушка Мэгги, хорошо и для Британии, ну, в общем, что-то в этом духе.

-- Просто я хочу, чтобы ты знал, что я не Эдна. Он с минуту обдумывал услышанное, потом спросил:

-- Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Единственная пакость — дверь открыла баба. Я — в роли вырубалы, ну и вмазал ей прямо в варежку. Она брык — ебанулась назад с таким тяжелым стуком и, типа, лежит там в корчах, будто у нее приступ случился. Но ни звука, не вякает вроде. Ступаю через порог и закрываю дверь изнутри. Сучка валяется передо мной — и противно и жалко как-то. И, знаешь, такая злоба во мне на нее закипела, вот. Бал садится перед ней на корточки и приставляет перо ей к горлу. И вот она, наконец, собирает глаза в кучу и видит прямо перед собой этот нож, так у нее зенки чуть не повылазили. Тут она обеими руками давай за юбку хвататься — к ляжкам прижимает. Я от этой картины просто фигею, будто нам чего от нее надо, вот корова, извращенцев нашла, тоже мне.

-- Эдна мне сказала.

Он снова помолчал, внимательно глядя на нее, несколько озадаченный, но гораздо более спокойный, притом во взгляде его даже появилась некоторая веселость.

Тут Бал начинает ворковать ей прямо в ушко тихим своим вест-индийским говорком:

В наступившей тишине ни он, ни она не решались сделать какое-либо движение. Женщина была очень напряжена; она сидела, опершись на руки, немного согнутые в локтях, упираясь кистями в матрас.

— Лежи-ка тиха — цила будишь. А шутки играть с нами вздумаишь — так твой белый задница завтра с лапшой скушаю, женсчина.

-- Видишь ли, я люблю Эдну. Она тебе говорила когда-нибудь, что я люблю ее? Женщина не отвечала.

Бал — настоящий профи, в этом ему не откажешь. Он себе даже под маской глаза и губы затемнил. Тетка лишь пялится на него, зрачки — как блюдца, будто ее только что экстази накачали.

-- Думаю, что она сука. Но самое смешное, что я все равно ее люблю.

Тут появляется и муженек.

Женщина не смотрела ему в лицо, она следила за его правой рукой.

— Джеки… Боже мой…

-- Эта Эдна -- просто сука.

— ПАСТЬ ЗАТКНИ, КОЗЕЛ ВОНЮЧИЙ! -

Теперь наступила продолжительная тишина; он стоял недвижимо, вытянувшись в струнку, она неподвижно сидела на кровати, и неожиданно стало так тихо, что они услышали сквозь открытое окно, как журчит вода в мельничном лотке на соседней ферме.

ору на него я своим джоковским акцентом. — ЕШЛИ

Потом он произнес, медленно, спокойно, как бы ни к кому не обращаясь:

ЖЕНУШКА ТВОЯ ТЕБЕ ДОРОГА — СИДИ ТИХО, МАТЬ ТВОЮ! УСЕК?

-- По правде, мне не кажется, что я ей еще нравлюсь.

— Он тихо так кивает, мол, согласен, и бормочет что-то вроде:

Женщина подвинулась ближе к краю кровати.

— Забирайте все, все, но прошу вас…

-- Убери-ка этот нож,-- сказала она,-- пока не порезался.

Перепрыгиваю к нему и мочу башкой об стенку. Три раза: раз — для дела, два — для кайфа (ненавижу таких уродов), и три — на удачу. Потом заезжаю ему коленкой по яйцам. Он со стоном стекает вниз по стенке на пол, жалкий урод.

-- Прошу тебя, не кричи. Ты что, не можешь нормально разговаривать?

— Кому сказано — пасть заткнуть! Повторять не буду, — сделаете, как сказано, никому плохо не будет, усек?

Неожиданно он склонился над ней, внимательно вглядываясь в ее лицо, и поднял брови.

Он молча кивает, зашуган вусмерть и только и мечтает, что слиться со стенкой, которую подпирает.

-- Странно,-- сказал он.-- Очень странно. Он придвинулся к ней на один шаг, при этом колени его касались кровати.

— И, слышь, — короче, захочешь в героя поиграть, твою миссус придется на органы сдавать, поял?

-- Ты вроде немного похожа на Эдну.

Он снова кивает, уже, видно, и в штаны наделал.

-- Эдна ушла. Я тебе уже это сказала. Он продолжал пристально смотреть на нее, и женщина сидела не шевелясь, вдавив кисти рук в матрас.

Интересно, вот, когда я еще пешком под стол ходил, знакомые отца — такие же вот, как наш прилизанный говносос, — все говорили, что нашего шотландского акцента разобрать не могут. Но, что забавно, на таких вот, как сегодня, разборках, все, суки, слышат и отлично понимают — ни слова, ни буквы не пропустят.

-- Да,-- сказал он.-- Интересно.

— Ну войт, пай-дядя, веди себя карашо, — говорит Короче, каная под Мика-ирландца. — Та-ак. Теер буду вам признаелен, коли вы достаете все деньжата да брюли, что есь в дое и сите все это в этот вот мешочек, яненько? Коли все буди тихо-мирно, тк и не нао буть маюток тормошить, что наерху спят. Даай-ка, жией.

-- Я же сказала тебе -- Эдна ушла. Я ее подруга. Меня зовут Мэри.

С акцентами это мы здорово придумали: отличное оружие мусоров путать. Мой конек — шотландский джок, спасибо папашке с мамашкой. У Короче ирландский ничего, хоть он иногда и перегибает палку. Но вот вест-индийский треп Бала — это что-то, просто великолепен.

-- У моей жены,-- сказал он,-- маленькая смешная родинка за левым ухом. У тебя ведь нет ее?

Обосравшийся муженек тусуется по дому с Короче, пока мы с Балом заняты миссус: так и держим ножик у ней перед носом. По мне, так уж слишком жестко, хоть она, конечно, и грязная сучка. Иду готовить нам по чашке чая, работенка не из легких, учитывая, что мы все в перчатках и при всем маскараде.

-- Конечно, нет.

— Печенье имеется, хозяйка? — обращаюсь я к бабе, но бедняга, похоже, онемела от страха. Показывает мне на шкафчик над кухонным столом. Ну, я открываю и все такое. — И-ить твою… — коробочка «Кит-Кэтов». Да это же просто зашибись, круто, в общем.

-- Поверни-ка голову, дай я взгляну.

Блин, как все-таки жарко в этой уродской маске.

-- Я уже сказала тебе-- родинки у меня нет.

— Садись-ка, хозяйка, на диванчик, — советую я ей. Она — ни с места.

-- Все равно я хочу в этом убедиться. Он медленно обошел вокруг кровати.

— Ну-ка, усади-ка ее на задницу, Бобби, — говорю я Балу.

-- Сиди на месте,-- сказал он.-- Прошу тебя, не двигайся.

Он перетаскивает ее на кушетку, приобнимая одной рукой, будто он хахаль ейный или что-то вроде.

Ставлю перед ней чашку.

Он медленно приближался к ней, не спуская с нее глаз, и в уголках его рта появилась улыбочка.

— Даже не думай кому в лицо плеснуть, хозяйка, — предупреждаю ее, — помни о малютках, что наверху сопят. Червям ведь скормим, на хрен.

Женщина подождала, пока он не приблизился совсем близко, и тогда резко, так резко, что он даже не успел увернуться, с силой ударила его по лицу. И когда он сел на кровать и начал плакать, она взяла у него из рук нож и быстро вышла из комнаты. Спустившись по лестнице вниз, она направилась в гостиную, туда, где стоял телефон.

— Да я и не… — выдавливает из себя она. Вот бедолага. Сидела себе дома, телек глядела, а тут вдруг такое. Даже неприятно думать про это.

Балу это все явно не по душе.

— Пей-ка свой сраный чай, женсчина. Мой друг Херсти, он тебе хороший чай сделал. Пей чай, Херсти. Мы тебе не рабы здеся. Белая свинья!

— Эй, потише, не видишь, девчонка не хочет чаю, значит, и не обязана его пить, — останавливаю я Бала, или, как я его зову, Бобби.

Когда мы ходим на такие вот дела, мы всегда зовем себя Херсти, Бобби и Мартин. В честь Бобби Мора, Джеффа Херста и Мартина Питерса из Хаммерсов [прим.4], которые выиграли нам первое место на чемпионате мира в 66-м. Бэрри был Бобби, капитаном, я — Херсти, первым нападающим. Короче воображал себя Мартином Питерсом, мозгами, на десять лет опередившим свое время и все такое.

Как и ожидалось, деньжат нашлось не особо: наскребли всего около пары сотен. В таких пригородных домишках и чертова гроша не выудишь. Мы и занимаемся этим в принципе, потому что несложно, а вставляет. К тому же навыки организации, планирования поддерживаем. Нельзя покрываться ржавчиной. Именно поэтому мы — Фирма номер один по всей долбаной стране, потому что знаем план и организацию. Любой идиот руками размахивать умеет; но вот план и организация отличают профессионалов от простых беспредельщиков. Короче все же смекнул неплохо — взял у муженька номера кредиток и отправился погулять по соседским банкоматам — возвращается аж с шестью сотнями. Уродские автоматы эти со своими лимитами. Лучше всего дождаться полуночи, потом где-то в 23:56 снимаешь две сотни, а потом еще две сотни в 00.01. Но сейчас 23:25, и ждать придется слишком долго. Вообще-то всегда лучше рассчитывать время с запасом, на случай сопротивления. Но в этот раз все уж как-то слишком просто вышло.

Мы связываем их ремнями, а Бал перерезает телефонный провод. Тут Короче кладет руку на плечо муженька.

— Теерь слуай. Вы, реята, в полицию луше не хоите, слыште? Ведь парочка преестных маышей — Энди и Джессика, так мило спят себе там наверху, а?

Они кивают, как завороженные.

— Вы ж не хоите, шоб мы венулись за ними, правда?

Правда?

Они только зенки свои вылупили — ну, точно, в штаны наложили. Я и говорю: