Людмила Стефановна Петрушевская
Девятый том
(авторский сборник статей)
Мой театральный роман
Должна вас предупредить, что все наши, драматургов, театральные романы с режиссерами начинались в те веселые времена, которые люди потом назовут мрачной эпохой социализма. Суслов простер совиные крыла и т.п. Однако мы дружно играли с властями в казаки-разбойники, такая была городская партизанская война – им работа-зарплата, нам приключения на голову.
В январе 1972 года все это и началось – у меня зазвонил телефон, и чудный бархатный баритон сказал:
– С вами говорят из Московского художественного театра. Я Горюнов, помощник Олега Николаевича Ефремова по литературной части.
– Да, – ответила я.
Был, между прочим, поздний вечер, колдовское время.
– Не могли бы вы написать для нас пьесу, – произнес Баритон голосом судьбы.
Я, не подумавши, сказала со смехом:
– Это что, театральный роман начинается?
В ту же ночь я написала свою первую в жизни пьесу. Через полтора года, спасибо Ефремову, я ее выкинула, о чем ниже.
Олег Ефремов, его я прекрасно знала. Я с ним еще в детстве виделась. Нас водили всем классом в Детский театр. Среди юных зрителей (школьная форма, чернильница на парте с вытекающими отсюда последствиями, вечерами каток, голубые мерцают огни и т.д., чулки в резиночку рвутся именно на коленках, песня о купце Калашникове, достойны-ли-мы-комсомола) – среди этих жутких пацанов и идеальных девушек с косами, тургеневских Лолит, ходили слухи о Косте с гитарой из Детского театра. Действительно, занавес открылся, и он появился в глубине сцены, внимание! Мы забыли обо всем. У него было какое-то небывалое лицо. Тогда на экранах царил Кадочников-Дружников-Столяров, в крайнем случае Жаров-Черкасов, ну или рабочий паренек Крючков-Алейников-Чирков, а Костя, наш Ефремов, был личный для каждого, школьный, московский, с Пушкинской улицы, с известнейшего проходного двора, кумир с гитарой. У Кости к тому же была странная манера говорить (так говорят сейчас Кваша, Табаков, так говорил Евстигнеев). Он произносил фразы ясно, но слегка с замедлением, с оттяжечкой в бас, его непередаваемое тайное веселье как будто что-то обещало – во всяком случае, от голоса Кости у девочек и мальчиков замирало сердце, хотелось вокруг него стоять кружком, слушаться его, бегать для него за папиросами и пивом или быстро вырасти и куда-нибудь с ним пойти. Куда угодно вплоть до «воронка» и знаменитой «Черной кошки». Я была ребенок натренированный, росла во дворе райнарсуда и, бывало, из форточки подвального судебного туалета, из сырого ада, из-за решетки, от протянутой бледной руки брала деньги и бегала за «Беломором».
Короче, позови меня.
Первая наша обоюдная встреча, однако, состоялась поздней весной 1973 года, и Олег Ефремов действительно пожал мне руку в своем кабинете в старинном здании МХАТа, еще не капитально разрушенном, и целы были пока древние кованые фонари, двери с переплетами, стулья, мхатовские портьеры и темные зеркала, и стояла глубокая репетиционная тишина в коридорах, когда мой незабвенный учитель Михаил Анатольевич Горюнов вел меня по этому благородному пути к кумиру моей первоначальной юности, с которым мне так хотелось куда-нибудь пойти.
Однако что осталось в нас обоих с тех милых пор?
Его-то затаенное веселье сильно приугасло. Он, видимо, познал нечто. Позади был «Современник», схватки с Фурцевой, напряженка с идеей коллективного руководства театром, многие роли, огромные в кино и не столь заметные в театре, он – явно – предпочитал оставаться в тени, уходить в актеров, оттуда говорить, их голосами. Мужская часть труппы уже изъяснялась, на сцене и в жизни, почти исключительно его интонациями.
У меня тоже прошла довольно значительная часть жизни, к тому моменту я была нигде не работающая вдова с ребенком, что звучит не слишком весело. Таковой я, видимо, и выглядела, но практикующий выпивоха Михаил Анатольевич знавал виды и похуже в лице актрис без грима и ролей и просто не замечал ничего, а пер вроде танка, держа меня на броне как сына полка, чтобы доставить дитя к начальству и пристроить. К тому времени я уже написала для Горюнова «Уроки музыки», он своего добился и был в данный момент счастлив.
А Ефремов встретил меня не слишком весело, он был занят, в его кабинете сидели какие-то известные люди, и это была краткая аудиенция. Он взглянул, что-то мелькнуло в его взгляде, как бы ширкнула диафрагма в объективе. Затем он милостиво спросил:
– А еще что-нибудь у вас есть? (Проклятый вопрос, последний вопрос в отношениях режиссера и драматурга – после него стороны расстаются. Я об этом догадалась сразу. «Уроки» не будут поставлены во «МХАТе».)
– Ну что, – сказала я, – есть что-то.
Как мать невесты, у которой визитер спрашивает, нет ли еще каких-нибудь двоюродных девушек в доме.
И – пустое занятие – я начала ему рассказывать сюжет той своей пьесы, написанной в первую же ночь после звонка Судьбы. Попробуйте рассказать хоть «Гамлета», хоть «Царя Эдипа», посмотрим, что получится. (Ну, там один парень потерял отца, ну. А мать сразу же вышла замуж, как будто готовилась. В тех же туфлях что на похоронах, у нее же были и другие! Это важно. Короче. Ну и парню снится сон, ему помстилось, что ходит призрак отца и говорит, что этот отчим, ну, и убил его, то есть самого-то, ну, отца. Понимаете, да? Отчим отца парня. Это понятно? Отчим сына этого призрака убил этого самого призрака в ухо. Ну налил там что-то, нет, не призраку, он спал просто в живом состоянии, отец пасынка этого отчима, который налил в ухо. Ну, и этот сын сходит там с ума. Короче, всех там убивают к концу.)
– Ну, это у вас прием, этот призрак, – вяло бы возразил режиссер на рассказ автора данной пьесы.
Ефремов тоже мне как-то сказал без воодушевления то же самое, и, вернувшись домой, я выкинула пьесу в мусоропровод, и там она растворилась, как знаменитое легкое дыхание Бунина в мировом пространстве.
Выкинувши пьесу, я со своим кумиром покончила навсегда, однако жизнь богаче, чем нам кажется. Горюнов-то меня не покинул. Его звонки и посещения якобы просто так, его необъяснимая, преданная, безмолвная любовь к Ефремову заставляли меня думать и думать над тем, что имел в виду Олег Николаевич, вяло произнеся слово «прием». Я с ним мысленно разговаривала, ходила на его спектакли, даже написала ему несколько неотправленных писем – все почему: в тот момент все мои думы были о будущем Театре. Меня не устраивал театр существующий – ни Таганка со своими инсценировками разрешенных романов, ни МХАТ с его неореализмом в виде то ли горящей домны (аплодисменты), то ли горящей конфорки нормальной газовой плиты, ни «Современник», пир духа для одинокой младшей научной сотрудницы.
Но, несмотря на разницу в наших взглядах, я обожала Олега Николаевича, он в те годы был кто? «Deus ex machina». Бог, короче говоря. По-нынешнему «авторитет». Я была свидетелем, как он давал работу опальным режиссерам – Толе Васильеву, Додину, Виктюку, как заботился о жилье для таких, как они, как спасал гениальных мальчишек от Афгана; к нему шли вдовы, нуждающиеся – в том числе и нуждающиеся в квартирах, а затем дачах и машинах бедные таланты… Он спускался с облаков, с высей, в люди, в грязь, бездомность и войну, и кого-то вздымал вместе с собой на театральной люльке вверх, к огням рампы: смотри, все хорошо! Люди такого рода (как мой учитель Арбузов, например) обожают счастливый конец.
Но в то же самое время, когда я его спросила, какой свой спектакль он хочет, чтобы я посмотрела,- Ефремов вдруг задушевно ответил:
– Ну, «Заседание парткома», что ли.
А мне они были странно чужие, все его тельмановские бунтари-парторги, шатровские герои, шпарящие свой текст по неопубликованным стенограммам заседаний ЦК ВКПб, публикуемым только МХАТом, здесь и сейчас, с обязательным раскрытием образа Ленина на уровне гримерского чуда, так что неутыка Брежнев, посетивший спектакль, даже громко шептал при появлении Калягина (в бородке, руки за жилетку, на голове добавочная толстинка, лысина на лысине, чтобы создать купол ленинской головы) – скрежетал на весь зал: «Надо вставать?»
Но Горюнов – вот загадка – твердил свое: «Пишите, Стефановна, он поставит».
Я понимаю теперь, что сущностью Ефремова в те годы, сущностью государственного мужа и режиссера этой страны – было повлиять на ход событий силами театра, заставить партию дрогнуть и принять другие правила жизни. Заставить проводить совершенно другие заседания парткома, заседания чистых сердцем борцов, готовых на забастовку и отказ от премии!
Может, он и мне помогал именно из этих благородных побуждений типа «пусть цветут все цветы», в частности, вызвал меня, как вызывают члена партии в райком (ковер, пять телефонов, секретарша, библиотека, просители в предбаннике), и сказал кратко:
– Ну вот у вас «Чинзано».
– Да.
– Ну что это за пьеса, простите, двадцать страниц. Это пьеса?
– Да.
– Какая же это пьеса, если ее нельзя сыграть в театре!
– Играют же (скромно, я).
– Кто! (со знаменитым придыханием)
– Ваш же. Игорь Васильев. Олег Даль репетировал.
– Это не в театре, это не то. Напишите второй акт.
– Я по заказу не работаю.
– Продолжение, второй акт.
– А! Вы так хотите: в первом акте пьют мужики, во втором бабы.
– Ну!
– И одна говорит другой: запомни, вчера я ночевала у тебя!
– Ну!!!
Ефремов был доволен.
Я шла домой и злорадно думала: «Я напишу такой второй акт, что ты точно не сможешь поставить».
Написала. И он действительно не поставил. Но тут же своей волей защитил запрещенный спектакль Виктюка, который поставил мои «Уроки музыки» в университетском театре на Моховой.
Главное, что мне удалось за эти годы понять, это то, что он терпеть не может выверты, приемы, режиссерское присутствие на сцене. Он так хорошо знает театр, что ему просто скучно это делать. Высший пилотаж – это другое. Совершенно другое. Ни шва наружу. Ни следа работы. Все идет, как будто ставит сама жизнь. На зрителя надо воздействовать тайно.
С течением времени я оценила это профессиональное благородство Ефремова, но что толку-то, если он меня не ставил. Уже шли у меня «Три девушки в голубом» в постановке Ю.Махаева и Марка Захарова, и худсовет МХАТа даже откликнулся поздравительной телеграммой (редчайший случай в театре, но чувствовалась все та же рука Ефремова), шла «Квартира Коломбины» Виктюка в «Современнике».
Следующая глава этого романа открывается тем, что я пошла к Ефремову с банальной просьбой о помощи. Бывают такие моменты в жизни каждого. Юмор меня покинул. Я стучалась во многие двери. Олег был последней надеждой.
Он очень просто обещал помочь. Тут же снял трубку, сверился с одним телефоном в записной книжке, позвонил. Дорога была накатанная, как я поняла. Ефремов помог уже, видимо, многим. Я была полна благодарности, обычной, житейской благодарности, до слез…
Я почему-то вспомнила записку, которую Ингрид Бергман послала Ингмару Бергману, он все никак не мог занять в своем фильме эту великую актрису, а она ждала. И я слово в слово, со смехом, повторила эту записку. Там было два слова:
«Жизнь проходит»
Я не знаю, слышал ли Ефремов об этой истории с фамилией Бергман, но он сразу все понял и откликнулся:
– Ну. И где пьеса?
Назавтра я принесла ему «Московский хор».
Спектакль был сыгран первый раз на девяностолетие МХАТа и идет до сих пор. Вот уже десятый будет год.
Для Ефремова я написала и «Брачную ночь», она идет пять лет, а он для меня за две репетиции переделал, переставил спектакль «Темная комната», чтобы сыграть ее на фестивале в Бонне.
Ефремов делает вид, что ждет от меня новую пьесу – ему и старых-то девать некуда. Это у него такая форма общения со мной:
– Пьеса! Где пьеса!
Таскает с собой на гастроли.
Нет уже на свете Михаила Анатольевича Горюнова, моего любимого учителя, теперь Ефремов действует через свою помощницу Танечку Горячеву:
– Олег Николаевич всем сказал, что как только будет новая пьеса…
Ну что же – я тоже жду этого священного момента в нашем театральном романе, когда я смогу прийти к нему в кабинет с папкой, он будет сидеть на диванчике под переплетом мхатовского окна, похудевший, веселый, с вечной сигаретой при его-то кашле, и он скажет:
– Так. Где пьеса? Давайте-ка.
1998 год
О, театр!
Не знаю, что бы со мной стало, если бы меня не выгнали из студии «Наш дом». Была бы сейчас артисткой на пенсии?
Жизнь моя в театре складывалась двойным образом: за сценой, в гримуборной, девочки со мной не общались, а вслед что-то говорили и иногда посмеивались, мальчики держались нейтрально. Они были между собой друзья, а я пришла гораздо позже и так и осталась чужой. На сцене же все было нечеловечески прекрасно – добрые, чистые, милые лица девочек-мальчиков, гении в черных свитерах с белыми воротничками, огонь в глазах, мгновенное преображение, вход в роль – затем опять пауза, другой эпизод и т.д., вплоть до полного света в конце, до аплодисментов. Иногда это была буря, овации стоя. Мы выходили все вместе. Гений Леня Шварц, суровый Точилин, эксцентрик Саня Карпов, наш Марсель Марсо Илюша Рутберг… Затем – опять кулисы, тьма, ни слова ни рукопожатия, ничего. Бери шинель иди домой. Только Володя Панков, добрая душа, мне радовался. И один раз подошел Саня Торшин: «Старуха, ты хорошо работаешь. Но только не…» (далее шел практический совет не принимать этих слов близко к сердцу, т.е. трудиться).
Мне этого было достаточно (и будет достаточно до конца моих дней).
Еще был случай: после одного особенно удачного спектакля (пришли важные для нас зрители, в том числе великий Райкин с женой) я скатилась на первый этаж передать по телефону информашку стенографисткам (я работала корреспондентом в «Последних известиях» радио и рвалась на части между ночными репетициями, спектаклями и беготней с магнитофоном). Запыхалась, диктую. Кто-то подскочил ко мне: «Тебя Райкин ищет!» Так. Немая сцена. Стенографистка: «Слушаю». Я закончила диктовку и, бормоча про себя «Старик Державин нас заметил» и «меня искали – не нашли», не спеша поднялась в фойе. Райкина уже действительно не было, вместо него в толпе наших ребят стояла его жена Рома. Ребята расступились. Рома мне ласково и немного печально улыбнулась. Все.
Еще одно воспоминание из счастливых – на ночном спектакле кто-то сидел рядом с Олегом Ефремовым и потом пришел, передал: Олег очень смеялся во время нашей сцены про Иголкину и даже громко сказал: «Уберите от меня эту женщину!»
К тому времени в спектакле я играла только одну эту роль длиной в три минуты общего звучания, с двух других эпизодов меня почему-то уже сняли. Дела мои, видимо, шли к концу. И «про Иголкину» я играла, помню, с остервенением, каждый раз как последний. Все время меняла образ, прическу, грим, манеру говорить. Наконец я нашла одну деталь – отвечала на их реплики визгливым подобострастным смехом. Прямо заходилась в истерике от каждого слова Точилина.
Откуда-то этот смех я поймала. Он налетал как припадок. Остановиться было трудно. Зал отвечал таким же жутким хохотом.
Недавно, в одной из книг, которые мне дала прежняя наша артистка Леночка Люльки, ныне доктор наук, культуролог Елена Новик, я прочла о «магическом смехе». Может быть, это как раз и было то самое. Один раз так потемнело в глазах, что еле добралась до кулисы. Это была плата, видимо, за настоящее впадение в игру (Лена рассказала, что шаманов нельзя прерывать, они от этого заболевают. Но и не давать им камлать тоже нельзя).
Знаю, что потом никогда повторить этот смех мне не удавалось – да и зачем? В реальности так не смеются.
Меня выгнали из театра, поскольку я не рассмотрела в расписании очередного спектакля. Пропустила его, просто не пришла.
Потом кто-то позвонил (мой обожаемый Саня Карпов?) и сказал:
– Приходи на общее собрание.
– А что, могут взять обратно?
– Нет.
– А зачем тогда идти?
– Как зачем, это обязательно. Ты что! Приходи! Будет решение об исключении! Общее собрание, ты что! Важно!
– Так уже же есть решение (и т.д.).
И Лена Новик недавно вспомнила, что ее выгоняли два раза, но она и сама собиралась уходить.
А еще при мне выпроваживали на общем собрании нашего композитора Николая Пескова, это был черный ужас. Он пришел, надеялся, стоял бледный и все время говорил: «мин-ну-точку». Беспощадно выперли. И я тоже подняла руку, комсомолка проклятая. Он написал нам все песни.
Такой маленький тридцать седьмой год.
На мою роль кого-то пробовали, но потом просто вычеркнули эти слова из эпизода.
Ничего страшного не случилось, я бы и сама вскоре ушла, должен был родиться сынок.
Но много лет после этого мне снилось, что я выхожу на сцену. Эта свобода, счастье, золотой свет, прекрасные лица, возможность впасть опять в этот транс, играть, забыть все, захлебнуться, засмеяться – и поймать ответный хохот из той темной бездны, где люди, народы – о театр.
О бедном шамане замолвите слово.
2000 год
Даль Роальд
Предыстория катастрофы
Роальд ДАЛЬ
ПРЕДЫСТОРИЯ КАТАСТРОФЫ
Перевод А. Колотова
- Все в порядке, - произнес доктор. - Лягте на подушку, постарайтесь расслабиться.
Его голос звучал, словно приглушенный расстоянием в несколько миль, как будто, обращаясь к ней, он кричал издалека.
- У вас сын.
- Что?
- У вас отличный сын. Вы понимаете меня? Отличный мальчишка. Слышали, как он закричал?
- Доктор, с ним все в порядке?
- Разумеется.
- Покажите мне его.
- Одну минуточку.
- Вы уверены, что с ним все в порядке?
- Абсолютно уверен.
- Он все еще кричит?
- Постарайтесь отдохнуть. Не надо ни о чем беспокоиться.
- Почему он замолчал, доктор? Что с ним случилось?
- Не волнуйтесь, пожалуйста. Все абсолютно нормально.
- Я хочу видеть, дайте мне взглянуть на него.
- Дорогая моя, - доктор погладил ее руку, - у вас отличный, сильный, здоровый малыш. Вы мне не верите?
- Что делает с ним та женщина?
- Младенца готовят, чтобы он вам понравился. Его надо немножко обмыть. Потерпите, на это уйдет не более двух минут.
- Вы можете мне поклясться, что все нормально?
- Я вам клянусь. Лягте на спину, отдохните. Закройте глаза. Закройте, закройте глаза. Вот так, хорошо, умница...
- Я так часто молилась, чтобы он выжил, доктор.
- Конечно, он будет жить. А в чем дело?
- Все остальные умерли.
- Что?!
- Никто из моих детей не выжил, доктор.
Доктор стал у кровати, глядя на бледное, измученное лицо молодой женщины. Он видел ее впервые. Они с мужем недавно приехали в город. Жена хозяина гостиницы, помогавшая принимать роды, рассказала, что муж работал на границе, на таможне, и что они появились в гостинице неожиданно, с одним саквояжем и чемоданчиком, месяца три назад.
Муж пил запоем, и вообще - наглый, несносный коротышка, не то что жена, женщина молодая, набожная и деликатная. Она была все время грустна, ни разу не улыбнулась - за то время, что они прожили здесь, хозяйка ни разу не видела, как она улыбается. Говорили еще, что это его третий брак: первая жена умерла, а вторая развелась с ним из-за чего-то гадкого; но то были только слухи.
Доктор нагнулся и подтянул простыню повыше.
- Вам не о чем беспокоиться, - мягко сказал он. - Ребенок как ребенок, ничем не хуже других детей.
- Мне и про остальных говорили так же. А я всех потеряла, доктор. За полтора года я потеряла троих детей. Не удивляйтесь, что я так тревожусь.
- Троих?
- Он у меня за четыре года четвертый.
Доктор неловко переступил с ноги на ногу.
- Вам не понять, что это такое, доктор, - потерять их всех, всех троих, одного за другим. Они передо мной стоят как живые. Вот личико Густава, я вижу его так ясно, как если бы он лежал сейчас рядом со мной. Густав был очень славный мальчуган, но очень болезненный. Ужасно, когда они все время болеют, а ты ничем, ничем не можешь помочь.
- О да.
Женщина приоткрыла глаза и несколько секунд пристально смотрела на доктора; потом снова закрыла их.
- Мою дочурку звали Ида. Она умерла незадолго до Рождества, четыре месяца назад. Жаль, что я не могу показать вам Иду, доктор.
- Теперь у вас есть другой ребенок.
- Но Ида была такая хорошенькая!
- Да-да, - сказал доктор, - я знаю.
- Откуда? - вскрикнула женщина.
- Я не сомневаюсь, что она была прелестной девочкой. Но и ваш новый малыш не хуже.
Доктор отвернулся, отошел и посмотрел из окна на улицу. За окном был унылый пасмурный апрельский день. Огромные дождевые капли падали на красные крыши домов и разбивались о черепицу.
- Иде было два года, доктор... Ах, какая она была хорошенькая! Весь день я не могла отвести от нее глаз, с самого утра, когда одевала ее, и до вечера, когда она уже лежала в кроватке. Я так боялась, что с моей крошкой что-то случится, я уже привыкла жить в постоянном страхе. Я лишилась и Густава, и маленького Отто, у меня никого не осталось, кроме нее. Порой я по ночам просыпалась, подходила к ее кроватке на цыпочках и наклоняла ухо к ее ротику, чтобы убедиться, что она дышит.
- Постарайтесь отдохнуть, - подходя к постели, сказал доктор. Пожалуйста, постарайтесь отдохнуть.
В ее лице не было ни кровинки, кожа у рта и возле ноздрей приняла голубовато-серый оттенок. Несколько прядей влажных волос прилипли ко лбу.
- Когда она умерла... Я ведь уже была снова беременна, доктор. Он прожил во мне четыре месяца, когда умерла Ида, но после похорон я кричала: \"Я не хочу! Я больше не вынесу! Я не могу больше хоронить детей!\" А муж... Он расхаживал с большим стаканом пива между гостей, и вдруг быстро обернулся ко мне и сказал: \"У меня есть новости, Клара, хорошие новости\". Вы представляете, доктор? Мы не успели похоронить третьего ребенка подряд, а он стоит со стаканом пива в руке и говорит, что у него хорошие новости. \"Сегодня, - говорит, - я получил назначение в Браунау, так что давай собирайся без промедления. Там, - говорит, - ты, Клара, начнешь все заново. На новом месте, под наблюдением нового врача...\"
- Вам больше нельзя разговаривать.
- Ведь правда вы новый врач, да?
- Да, разумеется.
- И мы в Браунау?
- Да.
- Я боюсь, доктор.
- Вам надо взять себя в руки и ничего не бояться.
- А чем лучше этот, четвертый, тех, остальных?
- Вы должны выкинуть из головы подобные мысли.
- Не могу. Я знаю, у моих детей в крови есть что-то, что убивает их, да, да, точно.
- Но это же вздор!
- Знаете, доктор, что сказал муж, когда я родила Отто? Он вошел в комнату, посмотрел в колыбельку и сказал: \"Ну почему все мои дети непременно рождаются маленькими и слабыми?\"
- Навряд ли он мог так сказать.
- Он сунул голову прямо в колыбель Отто, как будто рассматривал крохотное насекомое, и сказал: \"Нет, мне просто непонятно, почему для меня ни разу не нашлось ничего получше. Вот что мне непонятно\". А через три дня Отто умер. На третий день мы его окрестили, а вечером он умер. Потом умер Густав, потом Ида. Все умерли, доктор. Дом вдруг опустел.
- Не надо об этом вспоминать.
- Он тоже маленький?
- Нормальный ребенок.
- Но маленький?
- Ну, может быть, он не великан, но зачастую те, что поменьше, приспосабливаются лучше других. Вы лучше представьте, милая фрау, что через год он будет учиться ходить. Разве вам не приятно думать об этом?
Она не ответила.
- А через два года он будет болтать не переставая, так что от его болтовни у вас разболится голова. Вы выбрали для него имя?
- Имя?
- Да.
- Не знаю. Кажется, муж говорил, что, если родится мальчик, он назовет его Адольфусом.
- Значит, он будет Адольф.
- Да, муж хочет Адольф, чтобы напоминало Алоис. Мужа зовут Алоис.
- Отлично.
- Нет, нет, - внезапно вскрикнула женщина, привстав с подушки. - Меня так же спрашивали, когда родился Отто, значит, и этот тоже умрет. Его надо поскорее окрестить!
- Спокойно, спокойно, - сказал доктор, осторожно удерживая ее за плечи. - Вы ошибаетесь, клянусь вам, вы ошибаетесь. Я просто любопытный старик, вот и все. По-моему, Адольфус - прекрасное имя, такие имена я люблю. А поглядите-ка, вот и он!
Хозяйка гостиницы, прижимая ребенка к своей необъятной груди, торжественно плыла через комнату.
- Ах, что за красавчик, - сияя, восклицала она. - Вы хотите подержать его, дорогая? Хотите, я положу его рядом с вами?
- Вы его хорошо запеленали? - спросил доктор. - Здесь очень холодно.
- Конечно же хорошо.
Младенец был туго завернут в белый шерстяной платок, из которого наружу торчала розовая головка. Хозяйка осторожно положила его на постель рядом с матерью.
- А вот и мы, - пропела она. - Теперь вы можете лежать рядом с ним и смотреть на него сколько захотите.
- По-моему, он вам должен понравиться, - с улыбкой сказал доктор. Чудесный малыш.
Мать не шевельнулась. Она даже не повернула к нему головы.
- Смелее, - подбодрила хозяйка, - он вас не укусит!
- Боюсь смотреть. Не верится, что у меня снова ребенок и что с ним все будет хорошо.
- Да не глупите же!
Мать медленно повернула голову и посмотрела на маленькое, бесконечно спокойное личико, лежавшее рядом с ней на подушке.
- Это он?
- Конечно.
- О... о, как он прелестен.
Доктор отвернулся, подошел к столу и стал складывать инструменты в сумку. Мать, лежа на кровати, смотрела на ребенка, гладила его и тихо, ласково ворковала.
- Привет, Адольфус, - шептала она. - Здравствуй, мой маленький Адольф.
- Ш-ш! - прошипела хозяйка. - Кажется, муж идет.
Доктор подошел к двери, открыл ее и выглянул в коридор:
- Герр Гитлер!
- Да?
- Вы можете войти.
Маленький человечек в темно-зеленой форме тихо вошел в комнату и огляделся.
- Поздравляю, - сказал ему доктор, - у вас сын.
У человечка были пышные бакенбарды, тщательно расчесанные под Франца-Иосифа. От него шел сильный запах пива.
- Сын?
- Да.
- Как он?
- Отлично, и жена тоже.
- Ну хорошо.
Он повернулся и странной подпрыгивающей походкой направился к кровати, на которой лежала его жена.
- Ну, Клара, - сказал он, улыбаясь в усы, - как твои дела?
Он наклонился к ребенку. Потом он наклонился ниже. Быстрыми, резкими движениями склоняя торс, он наконец приблизил лицо к головке младенца, так что между ними оставалось не больше двенадцати дюймов. Повернувшись к нему лицом, жена умоляюще глядела на него.
- У него великолепные легкие, - заявила хозяйка. - Слышали бы вы, как он орал, когда только родился.
- Боже мой, Клара...
- Что, дорогой?
- Но он еще меньше Отто!
Доктор быстро сделал к нему два шага.
- С ребенком все в порядке, - сказал он.
Муж медленно выпрямился, отвернулся от кровати и глянул на доктора. Он был ошеломлен и растерян.
- Не лгите, доктор, - произнес он. - Я знаю, что это значит. Все будет опять как прежде.
- Послушайте, - сказал доктор.
- А вы, доктор, знаете, что произошло с остальными?
- Забудьте про остальных, герр Гитлер. У вас родился сын.
- Слабый и маленький!
- Послушайте, любезный, он только что появился на свет!
- Все равно...
- Что вы хотите? - вмешалась хозяйка. - Свести его в могилу своими разговорами?
- Хватит! - резко оборвал доктор.
Мать плакала. Ее тело содрогалось от рыданий. Доктор подошел к мужу и положил ему руку на плечо.
- Приласкайте ее, - шепнул он. - Пожалуйста. Это очень важно.
Он взял мужа за плечо и стал тихонько подталкивать к краю кровати. Муж в нерешительности колебался. Доктор сжал его плечо крепче, настойчиво подавая знаки пальцами. В конце концов муж неохотно нагнулся и поцеловал жену в щеку.
- Ну ладно, Клара, - сказал он. - Не плачь.
- Я так молилась, чтобы он выжил, Алоис.
- Ну, да.
- Несколько месяцев подряд я приходила в церковь и на коленях молила, чтобы ему была дарована жизнь.
- Ну, да, Клара, я знаю.
- Трое у нас умерли, но больше я не вынесу, понимаешь?
- Ну, разумеется.
- Он должен выжить, Алоис, должен, должен... Смилуйся над ним, Господи!..
Брат Алеша
Виктор (входя): Люся, я принес пленку. Люся: Все записалось? (начало пьесы, написанной в день похорон А.Н.Арбузова)