В половине пятого вечера мы все еще сидели на том же месте, когда сверху вдруг послышался рокот и одиночный «Мессершмит-110» на низкой высоте пронесся над нашим лагерем.
«Сто десятый», как мы его называли, представлял собой скоростной двухмоторный истребитель с экипажем из двух человек и с более широким радиусом действия, чем одномоторный «сто девятый».
Мы вскочили на ноги, чтобы увидеть, как он разворачивается над водами залива и возвращается, держа курс прямо на нас и по-прежнему летя на очень малой высоте. Он демонстрировал полнейшее презрение к нашей противовоздушной обороне, потому что знал, что у нас ее просто нет, и, когда он пронесся над нами во второй раз, мы разглядели летчика и заднего стрелка, которые, откинув крышу кабины, в упор смотрели на нас.
Пилот истребителя никак не рассчитывает встретиться лицом к лицу с вражеским летчиком. Для него враг — это самолет. Но сейчас я видел обычных людей. От близости этих двух немцев у меня по спине побежали мурашки. Я видел, как их бледные лица в обрамлении черных шлемов поворачиваются ко мне, очки подняты высоко на лоб, и на какую-то тысячную долю секунды мне показалось, что наши с пилотом взгляды встретились.
Пилот совершил три мастерских виража над нашим лагерем и улетел на север.
— Все! — сказал Дэвид Кук. — Засекли!
Люди по всему лагерю сбивались в кучки и обсуждали последствия появления 110-го. Недолго немцы нас искали.
Мы с Дэвидом точно знали, что произойдет дальше.
— Можно прикинуть, — сказал я. — Чтобы вернуться на базу и доложить о нашем местонахождении, ему потребуется примерно полчаса. Еще полчаса уйдет на подготовку к вылету всей эскадрильи. И еще через полчаса они будут здесь и вышибут нам мозги. Значит, эскадрилья сто десятых начнет бомбить нас через полтора часа, то есть в шесть вечера.
— Мы могли бы сами атаковать их, — сказал Дэвид. — Если мы всемером заранее поднимемся в воздух, то сможем напасть на них сверху.
К нам подошел начальник строевого отдела.
— Приказ командира, — сказал он. — Сегодня вечером вы все барражируете над кораблями военно-морского флота, и как можно дольше. Взлет ровно в шесть вечера!
— В шесть часов! — воскликнул Дэвид. — Но ведь они явятся именно в это время!
— Кто явится? — не понял строевик.
— Эскадрилья сто десятых, — сказал Дэвид. — Мы все вычислили. Они прилетят бомбить нас на земле в шесть вечера.
— Похоже, вы располагаете лучшей информацией, чем ваш командир, — сказал строевик.
Мы попытались объяснить ему, что, по нашему мнению, должно произойти, но все было напрасно.
— Выполняйте приказ, — сказал строевик. — Наша задача — прикрывать корабли, эвакуирующие армию.
— Какие корабли? — сказал Дэвид. — Какую армию?
Я был всего лишь лейтенантом, но пропади все пропадом, если я это так оставлю.
— Послушайте, — сказал я, — не могли бы вы получить для нас разрешение взлететь не в шесть, а, скажем, в половине шестого или хотя бы без четверти? Нам бы это очень помогло.
— Попробую, — сказал строевик и ушел. Неплохой он был малый, все-таки.
Вернулся он через пять минут и помотал головой.
— По-прежнему ровно шесть, — сказал он.
— Где все эти корабли, которые мы должны прикрывать? — спросил я.
— Между нами, — сказал строевик, — похоже, они и сами не знают. Придется вам полетать над морем и поискать их.
Когда он ушел, я сказал:
— Вот что я сделаю. В пять пятьдесят пять я буду сидеть в своей кабине на самом конце взлетной полосы с работающим двигателем и ждать сигнала. Потом пулей сорвусь с места.
— А я сразу за тобой, — сказал Дэвид. — Думаю, если нам повезет, мы уберемся еще до их появления.
Без пяти шесть я сидел наготове в своем «Харрикейне» с работающим двигателем в самом конце взлетной полосы. Дэвид сидел рядом, готовый тут же последовать за мной. Штабной офицер стоял на земле неподалеку, поглядывая на свои наручные часы. Пятеро других летчиков тоже уже выводили свои самолеты из-под оливковых деревьев.
Ровно в шесть штабной офицер поднял руку, и я открыл задвижку дросселя. Через десять секунд я уже был в воздухе и направлялся к морю. Оглянувшись, я заметил Дэвида, который летел неподалеку от меня. Он догнал меня и пристроился с правого борта, едва не задевая мне крыло. Через минуту я посмотрел назад, рассчитывая увидеть за нами остальные пять «Харрикейнов». Их не было. Дэвид тоже оглядывался. Потом он посмотрел в мою сторону и покачал головой. Разговаривать друг с другом мы не могли, потому что наши радиостанции не работали. Но надо было выполнять приказ, так что мы продолжали полет над морем. Обогнули дымящийся артиллерийский корабль на случай, если он вдруг взорвется прямо под нами, и полетели дальше на поиски военных кораблей.
Мы летали над морем больше часа, но за все это время не увидели ни одного корабля. Позже мы узнали, что главная эвакуация осуществлялась с берегов Каламата, на много километров к западу от Аргоса, и Ю-88 и «Стуки» беспрестанно их бомбили. Но нам никто ничего не сказал. Мы возвращались назад, и, подлетая к Аргосскому заливу, я вдруг кое-что заметил. Это был самолет, маленький двухмоторный самолет, который летел по направлению к Аргосу, прижимаясь к прибрежным горам.
Ага! — подумал я. Немецкий разведчик. Решил провести рекогносцировку местности. Немец, кто же еще? Кроме немецких, других самолетов в Греции не было, не считая наших «Харрикейнов», а это был никакой не «Харрикейн». Сейчас он у меня получит, сказал я себе, снял гашетку с предохранителя и включил обзорное поле прицела. Потом открыл дроссель и спикировал прямо на двухмоторный самолетик.
В следующее мгновение я увидел «Харрикейн» Дэвида, несущийся рядом в опасной близости от меня. Он отчаянно раскачивал крыльями, махал мне рукой из кабины и мотал головой из стороны в сторону. И все время показывал на самолет, который я собирался атаковать.
Я опять поглядел на этот самолетик. О Боже мой, на фюзеляже — эмблема Королевских ВВС! Еще пять секунд — и я бы по нему выстрелил. Но что делает маленький гражданский безоружный самолетик в зоне боевых действий? Теперь я видел, что это «Хэвиленд Рапид», двенадцатиместный пассажирский самолет. Мы оставили его и направились к нашему летному полю.
До него еще оставалось несколько километров, когда мы увидели дым. Кое-где черный, кое-где серый, он плотным покрывалом лежал на нашем летном поле и оливковой роще. Я с ужасом представил, что мы увидим после приземления, если, разумеется, еще сможем приземлиться в таком дыму.
Мы описывали круг за кругом над дымовой завесой в надежде, что она рассеется. Но ветра совсем не было. Хорошо еще, что удалось разглядеть большой камень, который, как я помнил, обозначал начало посадочной полосы, но все остальное было окутано дымом. Стрелка моего указателя уровня топлива в баках была на нуле, так что теперь или никогда. То же самое было у Дэвида. Он пошел на посадку первым, и я потерял его из вида из-за густого дыма. Выждав шестьдесят секунд, я пошел следом. Нешуточное дело — сажать «Харрикейн» на такую узенькую полоску травы в густом дыму, но, ориентируясь на большой камень, я все-таки сел более или менее куда нужно. Потом, когда самолет бежал по земле со скоростью сто тридцать километров, потом сто десять, потом девяносто пять, я закрыл глаза и молил Бога, чтобы не врезаться в Дэвида или в какую-нибудь преграду на пути.
Не врезался. Я остановился и сразу же вылез из самолета.
— Дэвид! — позвал я. — Ты как?
Я ничего не видел в пяти метрах перед собой.
— Я здесь! — отозвался он. — Сейчас вылезу!
Вместе мы на ощупь добрались до лагеря. Здесь царил некоторый беспорядок, но, к нашему изумлению, земля вовсе не была завалена окровавленными трупами. Даже раненых оказалось на удивление мало.
А произошло вот что. Я взлетел ровно в шесть. Дэвид последовал за мной в одну минуту седьмого. Еще трое успели оторваться от земли, то есть всего в воздух поднялось пять самолетов. Но когда шестой набирал скорость для взлета, из-за оливковых деревьев выскочила свора «Мессершмитов». Во взлетавшего летчика попала пуля, и он погиб. Седьмой выскочил из своего «Харрикейна» и нырнул в щель. Его примеру последовал весь лагерь. Там они все и сидели, согнувшись в три погибели, пока «Мессершмиты» кружили над лагерем и методично расстреливали все, что попадалось на глаза, — самолеты, палатки, бензовоз, склад боеприпасов, ведра с маслинами и бутылки с вином.
Все это случилось более сорока лет тому назад, но даже по прошествии времени я почти уверен, что нас семерых следовало отправить в полет задолго до шести с заданием не патрулировать несуществующие военные эвакуационные корабли, а охранять наше родное летное поле. И произошло бы грандиозное сражение. Скорее всего, мы потеряли бы больше самолетов, но мы бы наверняка подготовились и напали на них со стороны солнца, кроме того, у нас было бы серьезное преимущество в высоте. Возможно, мы даже многих бы сбили. С другой стороны, легко критиковать командиров задним числом, такие игры любят все младшие чины. Не следует этим увлекаться.
Мы с Дэвидом на ощупь брели по задымленному лагерю. Кто-то, кажется, строевик, кричал:
— Все пилоты сюда! Быстро! Быстро!
Мы пошли на голос и нашли строевика, вокруг него собрались пилоты, появившиеся здесь Бог знает откуда. Стояли шестеро наших — все, что осталось от нашей эскадрильи, — но кроме них я увидел еще, наверное, десять незнакомых лиц. Сквозь дым пробирался открытый грузовичок. Он остановился возле нас, а потом строевик зачитал имена самых старших пилотов среди всех нас. Ни Дэвида, ни меня в этом перечне, ясное дело, не было.
— Вы пятеро, — приказал строевик, — немедленно вылетаете на Крит на оставшихся «Харрикейнах». Все прочие пилоты, и только пилоты, садятся в этот грузовик. На поле стоит небольшой самолет, на котором вы все вместе покинете страну. Ничего с собой не брать, кроме бортжурналов.
Мы разбежались по палаткам за своими бортжурналами. Я поискал свой драгоценный фотоаппарат. Его нигде не было. Скорее всего, его стащил один из многочисленных греков, шатавшихся по лагерю. Кто бы он ни был, я его не винил. Теперь он сможет продать хороший цейсовский фотоаппарат немцам, когда они придут. Но я нашел две отснятые пленки и сунул их в карман брюк. Схватив бортжурнал, я выбежал из палатки и вместе с другими пилотами залез в грузовик.
Потом мы выехали из лагеря и по разбитой грязной колее докатили до небольшого поля. На нем стоял маленький «Хэвиленд Рапид», тот самый, который я чуть не сбил тридцать минут назад. Мы сели в самолет. Теперь мне стало понятно, почему строевик приказал взять с собой только бортжурналы. Поле в длину и двухсот метров не достигало, и, когда пилот открыл дроссельные задвижки и пошел на взлет, мы все были уверены: у него ничего не выйдет. Каждый лишний килограмм груза в салоне самолета осложнял его задачу. Мы подскочили у каменной стены в конце поля и затаили дыхание, пока самолет пошатывался в воздухе. Получилось. Все приветствовали пилота радостными криками.
Я сидел у окна, Дэвид — рядом со мной. Всего двадцать минут назад мы были среди дымящихся оливковых деревьев и догорающих палаток. А теперь летели на высоте 300 метров над Средиземным морем по направлению к Северо-Африканскому побережью. Садилось солнце, и море под нами из светло-зеленого становилось темно-синим.
— Садиться придется ночью, — сказал я.
— Такому пилоту это раз плюнуть, — отмахнулся Дэвид. — Раз уж он ухитрился взлететь с крошечного поля, да еще с такой толпой на борту, значит, он все может.
Мы приземлились через два часа на освещенном лунным светом клочке песка, который назывался Мартин Багуш. Это в Ливии, в Западной пустыне. В темноте мы нашли грузовик, который возвращался в Александрию, и все летчики забрались в его кузов. В Александрию мы въехали на рассвете, грязные, небритые, не имея при себе ничего, кроме бортжурналов. Ни у кого не было египетских денег.
Я повел всех девятерых молодых пилотов по александрийским улицам к великолепному особняку майора Бобби Пила и его жены, той самой богатой английской пары, которая приютила меня после госпиталя несколько недель назад. Я позвонил. Дверь открыл дворецкий-суданец. Он встревожено уставился на толпу взъерошенных молодых людей, собравшихся у парадного входа.
— Привет, Салех, — поздоровался я. — Майор и миссис Пил дома?
Он продолжал удивленно смотреть на нас.
— О, сэр! — наконец воскликнул он. — Это вы! Да, сэр, майор и госпожа Пил сейчас завтракают.
Я вошел в дом и окликнул своих друзей из столовой. Пилы были замечательными людьми. Они предоставили в наше распоряжение весь дом. На всех четырех этажах были ванные комнаты, и мы сразу ринулись туда. Откуда ни возьмись появились бритвы, мыло для бритья и полотенца. Все мы выкупались, побрились, затем уселись вокруг огромного обеденного стола и за роскошным завтраком стали рассказывать Пилам о Греции.
— Вряд ли кому-то еще удастся оттуда выбраться, — сказал Бобби Пил. Он был слишком стар для службы в армии, но занимал какую-то высокую должность при военном штабе. — Военные моряки стараются спасти как можно больше наших солдат, — сказал он, — но им очень трудно. У них нет никакого прикрытия с воздуха.
— Это вы нам говорите, ага, — сказал Дэвид Кук.
— Там сам черт ногу сломит, — сказал кто-то.
— Согласен, — сказал Бобби Пил. — Не надо было нам вообще лезть в эту Грецию.
Александрия
15 мая 1941 года
Дорогая мама!
Даже не знаю, что тебе рассказать. В Греции нам пришлось несладко. Хорошего мало, когда приходится сдерживать половину германских ВВС, имея на руках буквально горсть истребителей. Мою машину немножко подбили, но мне всегда удавалось как-то выкручиваться. Труднее всего было улучить момент и приземлиться тогда, когда немецкие истребители не бомбят наш аэродром. Потом мы скакали с места на место, пытаясь прикрыть эвакуацию, прятали самолеты под оливковыми деревьями, забрасывали их ветками, напрасно надеясь, что враг не заметит их сверху. Во всяком случае, по-моему, хуже уже не будет…
Греческие события были лишь мелким эпизодом свирепствовавшей во всем мире войны, но для Среднего Востока они имели крайне серьезные последствия. Наши войска в Западной пустыне лишились людей и самолетов, потерянных в ходе этой провальной кампании, и в итоге численность этих войск сократилась до такой степени, что на протяжении двух следующих лет наша армия в пустыне терпела поражение за поражением, и в какой-то момент Роммель едва не занял Египет и весь Средний Восток. Только через два года армия пустыни вновь набрала силу, выиграла Аламейнское сражение и обеспечила безопасность Среднего Востока до конца войны.
Горстке летчиков, уцелевших после греческой кампании, невероятно повезло. У нас почти не было шансов остаться в живых. Те пятеро, что улетели на Крит на оставшихся «Харрикейнах», доблестно сражались на острове во время массированной воздушной атаки немцев. Знаю, что, по крайней мере, один из них, Билл Вейл из 80-й эскадрильи, выжил, выбрался с острова, когда его оккупировал враг, и потом продолжал сражаться, но что произошло с остальными, мне неизвестно.
ПАЛЕСТИНА И СИРИЯ
Захватив в мае 1941 года Грецию, немцы предприняли мощное вторжение с воздуха на Крит. Они взяли этот остров, а также остров Родос, и, окрыленные успехом, обратили свой взгляд на самые уязвимые территории Среднего Востока — Сирию и Ливан. Уязвимыми они считались потому, что их контролировала мощная боеспособная профашистская армия Виши.
Едва ли не все знают, сколько неприятностей доставил Британии французский флот Виши в 1942 году после падения Франции. Нашим военным морякам пришлось выводить из строя боевые французские корабли, бомбардируя их в Оране, чтобы они не достались немцам. Большинству об этом известно. Но мало кто слышал о том, какой хаос устроила армия Виши в то самое время в Сирии и Ливане. Она фанатично ненавидела Британию и поддерживала фашизм, и, если бы немцам в тот момент удалось укрепиться с их помощью в Сирии, им бы ничего не стоило оккупировать Египет. Поэтому французских вишистов надо было прогнать из Сирии, и как можно скорее.
Сирийская кампания, как она называлась, началась почти сразу же после греческой кампании, и многочисленная армия, состоявшая из британских и австралийских войск, отправилась в Палестину воевать с омерзительными пронацистскими французами. Эта маленькая война обернулась кровавой бойней, в которой были погублены тысячи жизней, и лично я никогда не прощу французских вишистов за бессмысленное кровопролитие.
Прикрывать нашу армию и флот с воздуха поручили остаткам старой доброй 80-й эскадрильи, и из Англии срочно доставили дюжину новых «Харрикейнов» взамен потерянных в Греции. Теперь я начинал понимать, почему так важно было вытащить нас, пилотов, из греческой мясорубки, пусть даже без самолетов. На подготовку пилота уходит больше времени, чем на изготовление самолета. Кстати, те наши греческие «Харрикейны» принесли бы еще много пользы, но, к сожалению, их не удалось спасти.
Восьмидесятая эскадрилья должна была собраться в Хайфе на севере Палестины в последнюю неделю мая 1941 года. Каждый пилот получил приказ забрать новый «Харрикейн» в Абу-Сувейре на Суэцком канале и лететь на аэродром Хайфы. Я обратился к командованию истребительной авиации на Среднем Востоке с просьбой, чтобы мой самолет в Хайфу отогнал кто-нибудь другой, потому что мне хотелось доехать туда самому на собственной автомашине. Я стал гордым обладателем девятилетнего седана марки «Моррис-Оксфорд» 1932 года выпуска. Машина была выкрашена ядовитой коричневой краской цвета собачьих экскрементов и на прямой ровной дороге развивала максимальную скорость до шестидесяти километров в час. С некоторой неохотой командование удовлетворило мою просьбу.
Через Суэцкий канал до Исмаилии ходил паром. Обыкновенный бревенчатый плот, который на веревках перетягивали с одного берега на другой. Я въехал на этот паром на машине, и меня перетащили на Синайский берег. Но прежде чем мне позволили пуститься в длительное и одинокое путешествие через Синайскую пустыню, пришлось предъявить чиновникам канистры с запасом бензина и пресной питьевой воды. Только после этого мне разрешили ехать.
Путешествие было чудесным. Впервые в жизни я за целые сутки не видел ни одного человека. Мало кому это удается. От канала до города Беэр-Шева на границе Палестины вела одна узкая твердая дорога, пролегавшая по вязким пескам пустыни. Мне предстояло преодолеть около трехсот километров, и на всем пути не было ни деревни, ни хижины, ни шалаша, вообще никаких признаков человека. И трясясь по этой бесплодной и безжизненной пустыне, я стал гадать, сколько же часов или суток придется мне просидеть в ожидании помощи, если вдруг моя старая машина сломается.
Выяснил я это очень скоро. Проехав пять часов подряд, мой радиатор закипел под свирепым полуденный солнцем. Я остановился, поднял капот и стал ждать, когда он остынет. Примерно через час мне удалось снять крышку радиатора и влить в него немного воды, но я понял, что ехать дальше нельзя, потому что двигатель закипит снова; Надо подождать, сказал я себе, до захода солнца.
Но опять же, я знал, что не могу ехать ночью — у меня не работают фары. Я не собирался рисковать, потому что в темноте наверняка съехал бы с твердой дороги и увяз в зыбучих песках. Я видел только один выход из создавшегося положения — дождаться рассвета и мчаться к Беэр-Шеве, пока солнце опять не начнет поджаривать мой мотор.
В качестве неприкосновенного запаса я прихватил с собой огромный арбуз, и теперь отрезал от него кусок и, выковырнув ножом черные семечки, с удовольствием съел сочную прохладную розовую мякоть, стоя рядом с машиной на самом солнце. Спрятаться было негде — только в машине, но она напоминала раскаленную печку.
Я мечтал хотя бы о маленькой тени, но ничего не было. На мне были военные шорты, рубашка и синяя летная пилотка на голове. Я нашел тряпку, смочил ее тепловатой питьевой водой и, намотав на голову, нахлобучил сверху пилотку. Помогло. Я медленно бродил туда и обратно по раскаленной полоске дороги и с восхищением разглядывал изумительный пейзаж, окружавший меня.
Палящее солнце, бескрайнее небо и со всех сторон бледное море желтого песка — словно бы из другого мира. Вдали виднелись горы, по правую сторону от дороги, бледные, но как бы подкрашенные яркими, как оперенье тропических птиц семейства танагра, чернилами, в которые подмешали немного синевы или покрыли голубоватой эмалью, они вдруг вырастали из пустыни и расплывались в знойном мареве на фоне неба.
Вокруг стояла всепоглощающая тишина. Не было слышно ни звука — ни щебета птиц, ни стрекота насекомых — и, стоя посреди величественного раскаленного неземного ландшафта, я чувствовал себя богоподобным существом, словно находился на другой планете, на Юпитере или Марсе, или в другом необитаемом месте, где никогда не вырастет зеленая трава и не расцветут красные розы.
Я вышагивал по дороге, дожидаясь, пока зайдет солнце и наступит прохладная ночь. И вдруг в песке почти у самой дороги заметил огромного скорпиона. Это была самка, иссиня-черная, сантиметров пятнадцать в длину, а на спине у нее, как пассажиры в открытом автобусе, сидели ее детишки. Я наклонился, чтобы сосчитать их. Раз, два, три, четыре, пять… всего четырнадцать! И тут она меня увидела. Уверен, за всю свою жизнь она не видела ни одного человека. Она высоко задрала хвост и растопырила клешни, приготовившись встать на защиту своего семейства. Я шагнул назад, не сводя с нее глаз. Засеменив по песку, она вскоре нырнула в дыру, оказавшуюся ее норой.
Когда солнце село, резко наступила темнота, и вместе с ней пришла благословенная прохлада. Я съел еще один ломоть арбуза, выпил немного воды и, устроившись поудобнее, заснул на заднем сиденье.
Выехал я засветло и через пару часов добрался до Беэр-Шевы. Я катил к северу через всю Палестину, миновал Иерусалим и Назарет, и к вечеру, обогнув гору Кармель, оказался в Хайфе. Аэродром располагался за городом на берегу моря, и я торжественно заехал на своей старой машине мимо охраны в ворота и поставил ее рядом с офицерской столовой — небольшой хижиной из досок и рифленого железа.
В Хайфе было девять «Харрикейнов» и столько же летчиков, и в последующие дни у нас не было ни минуты отдыха. Нашей главной задачей было охранять военные корабли. В Хайфе стояли два больших крейсера и несколько эсминцев, изо дня в день ходивших вдоль берега к Тиру и Сидону бомбардировать войска вишистов, засевшие в горах близ реки Дамур. И стоило нашим кораблям выйти из гавани, как налетали немцы и начинали их бомбить.
Прилетали они с Родоса, где сосредоточилась крупная эскадра «Юнкерсов-88», и почти каждый день мы сталкивались с этими Ю-88 над нашими кораблями. Они летали на высоте 2500 метров, и мы, как правило, их поджидали. Мы пикировали на них, стреляли по их двигателям, в нас стреляли их передние и задние стрелки, и по небу метались разрывные пули, вылетавшие с кораблей снизу, и когда такая пуля взрывалась рядом с тобой, то самолет подскакивал, как ужаленная лошадь.
Иногда к немцам присоединялись воздушные силы вишистов. Они летали на американских «Глен-Мартинах», французских «Девуасьенах» и «Поте-638», и нескольких мы сбили, а они убили четырех из наших девяти пилотов. А потом немцы подбили эсминец «Изида», и мы весь день по очереди охраняли его, отбивая атаки Ю-88, пока флотский буксир не оттащил его назад в Хайфу.
Однажды мы отправились бомбить самолеты вишистов на аэродроме близ Райяка, и когда среди бела дня спикировали на этот аэродром, то просто остолбенели, увидев у самолетов кучку девушек в ярких ситцевых платьях с бокалами в руках. Они пили с французскими пилотами, и я увидел бутылки вина, стоявшие на крыле одного самолета. Было воскресное утро, и французы явно развлекали своих подружек, показывая им самолеты, — только французы способны пригласить девушек на прифронтовой аэродром в самом разгаре войны.
На первом круге над аэродромом никто из нас не стрелял, и было очень смешно смотреть, как девицы побросали бокалы с вином и вприпрыжку побежали на высоких каблуках к ближайшему зданию. Мы сделали второй круг, но на этот раз они нас ждали и успели подготовить свою противовоздушную оборону. Наше благородство обошлось нам повреждениями нескольких «Харрикейнов», включая мой собственный. Все же мы уничтожили пять вражеских самолетов на земле.
Однажды утром в Хайфе командир эскадрильи отозвал меня в сторону и сказал, что в пятидесяти километрах за горой Кармель подготовлена небольшая взлетно-посадочная площадка, которую мы могли бы использовать в случае, если разбомбят наш аэродром в Хайфе.
— Я хочу, чтобы вы туда слетали и осмотрелись, — сказал майор. — Садитесь, только если будете полностью уверены в безопасности, и если вы все-таки сядете, я хочу знать, что это поле из себя представляет. Предполагается, что оно станет нашим тайным укрытием, где нас не найдут Ю-88.
Я полетел, как всегда, в одиночку, и через десять минут заметил посреди большого поля сладкой кукурузы ленточку укатанной сухой земли. С одной стороны росла плантация фиговых деревьев, и среди них стояли несколько деревянных хижин. Я приземлился, остановил самолет и выключил двигатель.
Вдруг из фиговой рощицы и из хижин ко мне устремилась толпа ребятишек. Они окружили самолет, подпрыгивая от возбуждения, кричали, хохотали и показывали на него пальцами. Их собралось не меньше пятидесяти. Потом появился высокий бородатый человек, подошел к детям и велел им держаться подальше от самолета. Я вылез из кабины, а человек шагнул ко мне и протянул руку.
— Добро пожаловать в наше маленькое селение, — сказал он с сильным немецким акцентом.
Я знал немало говоривших по-английски немцев в Дар-эс-Саламе, поэтому сразу узнал этот акцент, а в то время при виде любого человека, в котором было хоть что-то немецкое, в голове начинали звонить тревожные колокольчики. Более того, по словам командира эскадрильи, место это секретное, а меня торжественно встречает комитет из пятидесяти орущих детей во главе с бородатым великаном, выглядевшим, как пророк Исайя, и говорившим, как Гитлер. Неужели я что-то перепутал?
— Не думал я, что кому-то известно это место, — сказал я бородатому.
Тот улыбнулся.
— Мы сами убрали кукурузу и помогли раскатать полосу, — сказал он. — Это наше поле.
— Но кто вы? И кто эти дети? — спросил я.
— Мы — еврейские беженцы, — сказал он. — Все дети — сироты. Это наш дом.
У него были невероятно яркие глаза. Черный зрачок казался крупнее, чернее и ярче, чем у других людей, а радужная оболочка вокруг зрачков была пронзительно голубой.
Дети пришли в восторг при виде настоящего самолета-истребителя, они навалились на него и стали крутить руль высоты на хвосте.
— Нельзя! — закричал я. — Не трогайте самолет! Отойдите, пожалуйста! Еще сломаете что-нибудь!
Человек что-то резко сказал детям по-немецки, и они отскочили от самолета.
— Беженцы откуда? — спросил я. — И как вы сюда попали?
— Хотите чашечку кофе? — предложил он. — Пойдемте в мою хижину. — И подозвав трех мальчиков постарше, велел им охранять «Харрикейн». — Ваш самолет в надежных руках, — заверил меня он.
Я вошел следом за ним в маленькую деревянную хижину, стоявшую среди фиговых деревьев. Внутри была темноволосая молодая женщина, и бородач сказал ей что-то по-немецки, но не представил меня ей. Женщина набрала в кастрюльку воды из ведра, зажгла примус и поставила воду для кофе. А мы с хозяином сели на табуреты у простого стола. На столе лежала буханка хлеба, судя по всему, домашней выпечки, и нож.
— Вы удивились, увидев нас тут, — сказал бородач.
— Да, — сказал я. — Я не ожидал здесь кого-нибудь встретить.
— Нас много по всей стране, — сказал бородач.
— Простите, — сказал я, — но я не понимаю. Кто это — мы?
— Еврейские беженцы.
Я в самом деле не понимал, о чем он говорил. Последние два года я прожил в Восточной Африке, а в те времена Британские колонии были оторваны от жизни и варились в собственном соку. Местная газета, которую мы читали за неимением ничего другого, даже не упоминала о гонениях на евреев, устроенных Гитлером в 1938 и 1939 годах. Я понятия не имел о величайших в мировой истории массовых убийствах, которые сейчас совершались в Германии.
— Это ваша земля? — спросил я у него.
— Нет пока, — сказал он.
— Вы хотите сказать, что надеетесь купить ее?
Он поднял на меня глаза и на какое-то время замолчал. Потом сказал:
— Земля эта сейчас принадлежит одному палестинскому землевладельцу, но он нам разрешил тут жить. Еще он позволил обрабатывать некоторые поля, чтобы мы сами могли выращивать для себя еду.
— И куда вы отправитесь потом? — не унимался я. — Вы и ваши сироты?
— Никуда, — усмехнулся он в бороду. — Мы останемся здесь.
— Значит, вы станете палестинцами, — сказал я. — Или, быть может, уже стали.
Он опять усмехнулся, наверное, посмеиваясь над простодушием моего вопроса.
— Нет, — ответил он, — не думаю, что мы станем палестинцами.
— А что же тогда вы будете делать?
— Вы — молодой человек, который летает на аэропланах, — сказал он, — и вряд ли сможете понять наши трудности.
— Какие трудности? — спросил я.
Молодая женщина поставила на стол две кружки кофе и банку сгущенного молока с двумя дырочками сверху. Бородач накапал мне немного молока из банки и размешал единственной ложкой. Потом накапал себе и отхлебнул из чашки.
— У вас есть страна, в которой вы можете жить, и она называется Англией. Следовательно, у вас нет трудностей.
— Нет трудностей! — возмутился я. — Англия сражается не на жизнь, а на смерть совсем одна практически против всей остальной Европы! Мы воюем даже с вишистами, вот почему мы сейчас в Палестине! Чего-чего, а трудностей нам хватает!
Я немного разозлился. Меня возмутило, что этот человек сидит в своей фиговой роще и заявляет, что у меня нет трудностей, когда в меня стреляют каждый Божий день.
— У меня самого хватает трудностей, — сказал я, — к примеру, как бы остаться в живых.
— Это совсем маленькая проблема, — заявил бородач. — Наша гораздо больше.
Я онемел от изумления. Похоже, его ничуть не трогала война, в которой мы сражались. Его волновало лишь то, что он называл «своей проблемой», и я никак не мог понять, в чем же она состоит.
— Вам все равно, победим мы Гитлера или нет? — спросил я.
— Конечно, не все равно. Победа над Гитлером имеет огромное значение. Но это лишь вопрос месяцев или лет. С точки зрения истории, это очень короткая война. Кроме того, это война Англии. Не моя. Моя война идет еще со времен Христа.
— Я вас совсем не понимаю, — сказал я. Я начинал думать, что он сумасшедший. Похоже, он ведет какую-то свою войну, и она отличается от нашей.
Я до сих пор вижу ту хижину и бородатого человека с ясными пронзительными глазами, говорящего загадками.
— Нам нужна родина, — говорил он. — Нам нужна своя собственная страна. Даже у зулусов есть страна. А у нас ничего.
— Вы хотите сказать, что у евреев нет страны?
— Совершенно верно, — сказал он. — Пора и нам найти свое место.
Роберт Асприн
За далью волн
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Майор Питер Смит из двадцать второго подразделения СВВ, занимающегося борьбой с терроризмом, по заданию полковника Купера направлен под видом телохранителя к ученым, занятым осуществлением таинственного научного проекта. Генри Уиллкс и его подчиненные заняты созданием чего-то вроде машины времени. Задача Смита состоит в том, чтобы выяснить, действительно ли к осуществлению проекта имеют отношение члены ИРА, или это только слухи.
Питер, представившийся ученым «советником из рядов королевского морского флота», обнаруживает, что Уиллкс и его люди в работе над проектом продвинулись гораздо дальше, чем сообщали в своих отчетах: на самом деле они уже располагают действующей моделью устройства для перемещения во времени. Питер знакомится с физиком Марком Бланделлом, молодым аристократом, приятным и общительным, однако почти несведущим в деятельности ИРА. Питер завоевывает доверие Бланделла, притворившись его собратом, франкмасоном. На самом деле Питер, зная о том, что Бланделл — масон, тщательно изучил соответствующую литературу и освоил масонские знаки и фразы.
В работе над проектом участвует также известная своими республиканскими симпатиями Селли Корвин. В первый же вечер, когда компания ученых выпивает в местном кабачке, она называет номер подразделения Смита, но тот не обращает на это должного внимания. Ночью Питер просыпается от страшной догадки: он понимает, что Селли — «подсадная утка» из ИРА и что она его раскусила.
Однако схватить Селли Смиту не удается — она скрывается.., в 450 году нашей эры, при дворе исторически существовавшего короля Артура. Артус Dux Bellorum — Артур-полководец, цивилизованный аристократ. Он говорит по-латыни, носит тогу и считает себя преемником и потомком римлян, ушедших из Британии пятьдесят лет назад.
В это время, пятнадцатью веками ранее, Корс Кант Эвин, придворный бард Артуса, влюбляется в Анлодду, новую вышивальщицу принцессы Гвинифры, недавно прибывшую в Камланн (Камелот) «Автор отождествляет два эти города. На самом деле города разные. Камелот — столица царства Артура, а Камлаин — город, близ которого Артур погиб.». Он не догадывается о том, что на самом деле предмет его воздыханий — принцесса из Харлека.
Анлодда послана в Камланн отцом, харлекским принцем Гормантом. Она должна убить Артуса. Гормант мечтает об освобождении Харлека от саксов, и римских полководцев вроде Артуса.
А пятнадцатью веками позже Питер Смит неожиданно начинает видеть странный «лесной мир», — наложившийся на местность, где расположена лаборатория Уиллкса, альтернативную линию времени. Видение это наверняка вызвано теми переменами, которые вносит в историю исчезнувшая в веках Селли Корвин. Ей что-то удалось изменить, но что?
Ученые пытаются вернуть Селли обратно, но она сопротивляется, и остается единственный выход: Питер должен отправиться следом за ней в прошлое.
Однако вся сложность заключается в том, что машина отправляет в прошлое не физические тела. Она «когнипортирует» сознание. Таким образом получается, что сознание Селли переместилось в тело того (или той), кто уже живет в Камелоте. То же самое должно произойти и с сознанием Питера, когда он последует за Селли в прошлое.
Но происходит нечто непредвиденное: машина дает сбой, тело Питера едва не погибает. Его жизнь висит на волоске, связь с сознанием еле теплится.
Сам же «Питер», заброшенный в прошлое, «приземляется» в тело безграмотного полуварвара, принца и легата Ланселота, изгнанника, которому на родине, в Сикамбрии, грозит смертная казнь за попытку покушения на бывшего губернатора, а ныне короля Меровия.
Надо же было такому случиться, что как раз в это время, в Камланн прибывает король Меровий для того, чтобы заключить тайное соглашение с Артусом.
Питер знакомится с Меровием и тут же попадает под его чары. Меровий обаятелен, он вызывает поклонение, дружелюбен, — словом, он настоящий вождь. В жилах короля Сикамбрии течет «королевская кровь». Они с Питером пожимают друг другу руки, и Смит поражен: он ощущает опознавательные масонские прикосновения! А ведь до зарождения франкмасонства еще двенадцать столетий!
На пиру появляется Гвинифра и пытается усесться к Питеру на колени. Тот порывается встать и уйти. Судя по всему, у Ланселота с Гвинифрой — страстный роман, о котором Артус знает, но не вмешивается, покуда все происходит в «рамках благопристойности», как таковую понимают в Камланне.
Питер знакомится с Корсом Кантом и решает повыспрашивать у барда о придворных , в особенности о тех, кто в последнее время ведет себя странно, непривычно, кто может оказаться Селли Корвин, террористкой из двадцатого века.
Подозрения Питера падают на Анлодду. Во-первых, она прибыла в Камланн всего лишь на несколько недель раньше него самого, во-вторых, Питер неожиданно узнает, что она «политизирована». Взбалмошная рыжеволосая вышивальщица с отважным сердцем настоящего воина хранит какую-то страшную тайну.
А Анлодда и Корс Кант в каком-то смысле платят Питеру услугой за услугу: они отмечают, что в последнее время что-то странное творится с Ланселотом — причем перемены большей частью к лучшему. Он стал более рассудителен, менее кровожаден. Но самое удивительное — это откуда ни возьмись появившаяся грамотность сикамбрийца. Прежде Ланселот отчаянно противился насаждаемым Артусом римским порядкам, и в особенности — чтению и письму.
До сих пор Анлодде удавалось сдерживать свои чувства к юному барду. Теперь же, несмотря на то, что она решила жить по законам военного времени, она больше не в силах сопротивляться. Анлодда понимает, что ее любовь обречена, что она погибнет в тот самый миг, когда убьет Артуса. Одним ударом она убьет троих — Артуса, себя и Корса Канта.
Однако ей все же хватает сил сдержаться, не открыть свое сердце Корсу Канту, хотя тот повсюду следует за ней и признается в любви.
Питер, притворившись, будто задремал на пиру, подслушивает разговор Артуса с Меровием, из которого следует, что они страшатся наступления варваров на Британию после ухода римлян. Цивилизации конец, она может погибнуть, она будет растоптана раздвоенными копытами скакунов саксов, ютов и гуннов. Артус и Меровий решают противостоять наступлению тьмы варварства и сохранить цивилизацию.
Питер, пользуясь современными методами ведения допроса, — заставляет Корса Канта проболтаться: Артус и Меровий думают объединиться и создать британско-сикамбрийскую Римскую империю, основанную, однако, не на поклонении римско-католической церкви, а на поклонении истинной божественности Иисуса через посредство апостола Иакова.
Питер обескуражен: ведь никакой британско-сикамбрийской Римской империи никогда не существовало. Может быть, Селли уже удалось внести изменения в историю?
Церковь, естественно, такое положение дел совсем не устраивает. Ею посланы лазутчики, призванные посеять смуту в рядах полководцев Артуса, заронить в их души недовольство политикой Меровия. Это будет не так уж и трудно, ведь Меровий успел восстановить против себя многих, в том числе Кея и Бедивира.
Кей, дворецкий Камланна и легат двух легионов, раскрывает Питеру карты: оказывается, они — Кей, Бедивир и Ланселот, еще только узнав, что Меровий прибывает в Камланн, — решили выступить против него. Теперь же Кей открыто высказывается о возможности отделения от Артуса. Он говорит о том, что его двух легионов вместе с двумя легионами Ланселота хватит для того, чтобы превзойти числом преторианскую гвардию, воины которой хранят верность Артусу.
Питер в смятении. Как ему поступить? Объединиться с Кеем и предать первого великого короля Англии — Артуса — Dux Bellorum? Или ему следует отказаться от участия в заговоре и тем самым навлечь на себя подозрения? Кому он должен хранить верность, какая дорога выведет его к Селли Корвин, дабы он смог помешать ей осуществить задуманное и предотвратить превращение Англии в девственный лес?
Питер узнает, что через три дня должен драться на турнире с саксом Кугой, сыном короля Уэссекса Кадвина. Официально Куга находится в Камланне с дипломатической миссией, однако Корс Кант убежден в том, что тот шпионит за Артусом и Меровием и должен помешать заключению между ними союза. Юноша предлагает Ланселоту «случайно» убить Кугу во время поединка.
Этого же хочет и Анлодда. Она рассуждает так: тогда в убийстве Артуса обвинят саксов, которые, как все решат, сделали это из мести за убитого ближайшим приближенным короля Кугу. Тогда их любовь с Корсом Кантом будет спасена (в том случае, конечно, если юноша не узнает, кто на самом деле убил Dux Bellorum).
Но тут на политической арене появляется новый персонаж: королева Моргауза, мать Медраута (Мордреда), зовет Питера в свои покои и велит ему не убивать Кугу. Она пытается убедить Ланселота в том, что убийство или тяжелое ранение, нанесенное им саксу, чревато для Камланна тяжелыми последствиями. Питер, стараясь вести себя так, как бы на его месте повел себя Ланселот, делает Моргаузе предложение провести с ним ночь — этим она заплатит за то, что он сохранит Куге жизнь. Моргауза неохотно соглашается. Опомнившись, Питер хочет пойти на попятную, но не знает, как это сделать.
Питер боится предстоящего поединка с Кугой — но не потому, что может убить сакса, — он боится, как бы сакс не убил его. Он соглашается дать урок боевых искусств Медрауту — как для того, чтоб самолично попрактиковаться в технике ведения боя в пятом веке, так и для того, чтобы в бою понаблюдать за одним из основных подозреваемых. История рисует Мордреда коварным изменником, убийцей Артура, поэтому Питер решает, что для Селли Корвин он мог бы явиться вполне подходящей кандидатурой.
Однако Медраут кажется Питеру не похожим на того Мордреда, который описан в литературе. Он молод, страстен и чуть ли не боготворит Ланселота.
Анлодда вступает в тяжкий спор со своей совестью. Она не помышляла о том, чтобы стать убийцей. В свое время она советовала отцу заключить союз со свояком, ее дядей Лири, королем Эйра. Но Гормант, всегда завидовавший Лири, предпочел злодейство дипломатии, и Анлодде ничего другого не оставалось, как отправиться в Камланн.
Так или иначе она давно мечтала покинуть Харлек и избавиться от брата, Канастира, прозванного «сторуким». С тех пор как умерла их мать, Канастир не давал Анлодде прохода, и однажды чуть было не лишил ее девственности — это произошло, когда Анлодде было всего шесть лет. А через десять лет дядя Лири посвятил девушку в тайное общество «Строителей Храма», основанное королем Меровием. И вот теперь, через четыре года после посвящения, Анлодда стоит перед выбором: либо она не повинуется отцу и государю и тем самым нарушает кодекс чести принцессы, либо она выполняет волю Горманта и убивает Артуса, но тогда она предает идеалы братства Строителей и губит свою душу.
Она терзается и мучается, а ее любовь к придворному барду растет с каждым днем, и в конце концов разгорается с такой силой, что начинает грозить и Анлодде-принцессе, и Анлодде-Строительнице. Анлодда приглашает Корса Канта на конную прогулку, но не из сентиментальных побуждений — у нее созрел план.
А пятнадцатью веками позже Марк Бланделл начинает видеть «мир леса». Он полагает, что для него это означает одно — ему придется в конце концов отправиться в прошлое. Ученые предпринимают попытку вернуть сознание Питера обратно, но прерывают эксперимент, так как тело Питера едва не погибает.
В лаборатории появляется полковник Купер, чтобы выяснить, куда подевался один из его лучших сотрудников.
Питер ведет тренировочный бой с Медраутом. Хотя ему порядком достается от соперника, в последнюю минуту он ухитряется применить современный прием — и Медраут вылетает из седла. Майор СВВ понимает, что имеет шансы одолеть Кугу.., но имеет ли он право воспользоваться современными методами ведения рукопашного боя перед зрителями, среди которых может находиться Селли Корвин?
Корс Кант и Анлодда уезжают из Камланна, и, чтобы подготовить юношу к разным неожиданностям, Анлодда угощает его какими-то галлюциногенным грибом.
Однако настоящая неожиданность ждет ее, когда на их пути возникает Канастир в сопровождении двух бандитов-саксов и заявляет, что должен проверить, как Анлодда выполняет волю отца. Анлодда же подозревает, что явился он совсем для другого: для того, чтобы снова поприставать к ней с непристойными предложениями. Девушка в ярости. Она убивает одного сакса, ранит второго и мечтает убить Канастира, но тот гибнет под копытом собственной лошади.
Одурманенный Корс Кант все же слышит, как Анлодда называет Канастира «братом», а он ее — «принцессой».
После боя Анлодда уводит Корса Канта в потаенную пещеру, стены которой выложены кристаллами, и совершает ритуал его посвящения в Строители. Корс Кант признается в том, что знает, что Анлодда — принцесса. Анлодда не отрицает этого и просит юношу сохранить ее тайну. Для Строителей титулы мало что значат, а вот для других — увы… Барды не могут жениться на принцессах.., если, конечно, всем известно, что это принцессы.
Однако Анлодда позволяет барду завоевать себя.
Возвращаясь с «тренировки», Питер встречает Мирддина (Мерлина) — придворного чародея, кажущегося Питеру старым шарлатаном. Тот предупреждает Питера, намекает на то, что Медраут может предать его. Питер отмахивается от навязчивого старикашки.
Гораздо труднее ему отмахнуться от подозрений в отношении Анлодды. Они с бардом возвращаются в Камланн и рассказывают невероятную историю. На них якобы напали трое варваров, которых они прогнали. Тут появляется Куга и сообщает о том, что трое саксов найдены убитыми в лесу около Камланна. Корс Кант и Анлодда поспешно уходят, но позднее бард является к Питеру и открывает ему правду. И все же в сознании Питера образ Анлодды почему-то никак не желает соединяться с образом Селли Корвин — уж слишком Анлодда принадлежит этому миру и этому веку.
Анлодда вдруг понимает, что знает Кугу, и вспоминает, где видела его раньше: в Харлеке, в пиршественном зале, где он о чем-то тайком договаривался с Гормантом, ее отцом! Знает ли ее отец о том, что Куга — сакс, или он считает его нейтральным ютом? Или юты теперь заодно с саксами?
На следующий день Питер дерется на турнире с Кутой и чуть не погибает, но Корс Кант, судья поединка, вмешивается и спасает ему жизнь. Питер бросает оружие и побеждает Кугу в рукопашной схватке, применив-таки современный прием каратэ. У Корса Канта возникает видение. Он видит Артуса в луже крови, кровью забрызганы руки Ланселота и Гвинифры.
После поединка Гвинифра бросается к Питеру и заключает его в страстные объятия. Это происходит при таком скоплении народа, что Артус не выдерживает и решает отправить «Ланселота» с боевым заданием, дабы тот немного поостыл. Пришла весть от принца Горманта. На Харлек наступают юты, и принц просит прислать ему на выручку Ланселота, Кея и Бедивира.
Питер волнуется: что может натворить Селли в его отсутствие? Поэтому решает захватить с собой в поход как можно больше подозреваемых, дабы не спускать с них глаз. Гвинифру Артус, естественно, не отпускает, но разрешает Ланселоту взять с собой Корса Канта, Анлодду, Кея, Бедивира, Медраута и даже Меровия, если тот согласится. Питер упрашивает Меровия отправиться с ним «ради Сына Вдовы», то есть употребив масонский «пароль».
Вечером Корс Кант замечает, как в комнату Ланселота входит Бедивир. Как только Бедивир покидает комнату, туда проскальзывает бард и обнаруживает там бутылку отравленного вина. Звучат шаги Ланселота. Корс Кант вынужден вылезти в окно. Он висит, уцепившись за подоконник. Руки срываются, и он неминуемо должен упасть вниз на камни и разбиться, но его спасает призрачный меч, воткнутый в стену прямо под подоконником. Ухватившись за него, юноша подтягивается к окну и таким образом избегает падения.
В Камланн прибывает король Эйра Лири. Он желает присоединиться к альянсу Артуса и Меровия. Анлодда прячется, не желая попадаться на глаза Лири, так как боится разоблачения.
Питер не в силах более сопротивляться чарам Гвинифры. Его тянет к ней, как мотылька на пламя, хотя он знает, чем грозит истории их роман. Они оказываются в постели, и чувства Питера так сильны, что он пугается их. Ведь прежде Питер никого по-настоящему не любил.
— Господи, но каким же образом вы раздобудете себе страну? — недоумевал я. — Все страны заняты. В Норвегии живут норвежцы, в Никарагуа живут никарагуанцы. И везде так.
В ночь перед походом на Харлек Анлодда забирается на крышу дворца, спускается по веревке и проникает в покои Артуса. Одетая так, чтобы ее никто не узнал, с укутанным лицом, она прячется в гардеробной и ждет, сжав в руке кинжал. Является Артус и начинает молиться. Анлодда покидает укрытие, встает за спиной у Артуса, заносит меч для удара, надеясь, что, если убьет короля во время молитвы, тот попадет на Небеса. Но она не в силах осуществить задуманное. Рука ее падает — она воин, но не убийца.
В покои короля вбегает Ланселот: он, проходя по двору, заметил свисающую с крыши веревку. Он и Корс Кант, явившийся чуть раньше на зов короля, замечают преступника, не догадываясь, впрочем, о том, кто это. Анлодда спасается бегством, воспользовавшись тем, что все бросаются не к тому окну, через которое в покои Артуса проникла она. Она уходит тем же путем — хватается за веревку и спрыгивает во двор. Во дворе она сбрасывает «камуфляж» и идет в пиршественный зал, где притворяется пьяной. Это помогает ей избежать подозрений.
— Посмотрим, — сказал бородач, прихлебывая кофе. Темноволосая женщина мыла посуду в тазике на другом маленьком столике, стоя к нам спиной.
На следующее утро отряд под предводительством Питера выступает в поход на Харлек. Питер пребывает в полной уверенности, что ночью помешал Селли Корвин убить Артуса.
— Вы могли бы поселиться в Германии, — расщедрился я. — Когда мы победим Гитлера, может быть, Англия отдаст вам Германию.
Добравшись до реки Северн, отряд садится на трирему «Бладевведд», Мысли о Селли не дают Питеру покоя и он прибегает к хитрости: он «подогревает» подозреваемых и заставляет их шпионить друг за дружкой. Неожиданно он обнаруживает необъяснимое влечение к Анлодде. Именно влечение, а не любовь. Он боится своих чувств к Гвинифре и полагает, что интрижка с рыжеволосой вышивальщицей куда безопаснее.
— Нам не нужна Германия, — сказал бородач.
Но все страсти отступают, когда перед глазами камланнских посланцев предстает Харлек, объятый пламенем. Разбойники-юты захватили и подожгли родной город Анлодды!
— Какая же страна вам нужна? — спросил я, демонстрируя еще большее невежество.
В это время, пятнадцатью веками позже, в лаборатории Уиллкса ученые тайком от полковника Купера готовятся к переброске в прошлое Марка Бланделла, понимая, что тело Питера не выдержит новой попытки вернуть назад его сознание. Но Купер догадывается о замысле ученых, мешает им осуществить его и требует вернуть Смита назад любой ценой.
— Если вы очень сильно захотите, — сказал он, — и если что-то вам очень-очень нужно, вы обязательно это получите. — Он встал и похлопал меня по спине. — Вам еще многое надо узнать, — сказал он. — Но вы — хороший мальчик. Вы сражаетесь за свободу. Как и я.
Сбываются самые страшные предчувствия Бланделла. Тело Питера бьется в конвульсиях и умирает. Теперь майор лишен возможности вернуться в свое время.., и все равно кто-то должен отправиться в прошлое и предупредить его о том, что Селли Корвин не подчиняется ИРА, что там о ней не знают, что она опаснейшая фанатичка, действующая сама по себе.
Он проводил меня из хижины и потом по рощице фиговых деревьев, усыпанной маленькими незрелыми плодами. Дети по-прежнему крутились вокруг моего «Харрикейна», глядя на него восхищёнными глазами. В Каире я купил новый фотоаппарат «Цейсе» взамен пропавшего в Греции, и я остановился и наскоро сфотографировал некоторых детей возле самолета. Бородач осторожно протискивался сквозь толпу ребятни и, проходя мимо, ласково гладил их по головам и улыбался. На прощание он пожал мне руку и сказал:
Анлодда с помощью вспышек фонаря ночью посылает с борта «Бладевведд» тайное послание на берег. Она думает, что разговаривает с подданными отца, и сообщает им, что не выполнила задания Горманта: что Артус жив, а Канастир погиб. Анлодда обнаруживает, что на самом деле разговаривала с ютами и невольно выдала соратников.
— Не считайте нас неблагодарными. Вы занимаетесь благородным делом. Желаю вам удачи.
Питер объясняет отряду свой план: они подплывут поближе к берегу, вплавь доберутся до суши и на берегу перегруппируются. Анлодда не говорит ни слова об ожидающей их засаде.
— Вам тоже, — сказал я, сел в кабину и завел двигатель.
Корс Кант волнуется. Он ходит по палубе и встречается с Меровием. Барда посещает новое видение: сначала он видит закутанное в саван тело, а на ткани савана проступают странные латинские слова: «Et in Arcadia ego» — «И я в Аркадии…» Буквы рассыпаются и начинают складываться в анаграмму: «I tego ar…» но тут видение обрывается.., но прежде привидевшаяся барду Анлодда подает ему пузырек с каким-то зельем, на котором написано «выпей меня».
Вернувшись в Хайфу, я доложил, что летная полоса выглядит вполне пригодной и что там много детей, с которыми смогут играть пилоты, если, конечно, мы когда-нибудь туда переберемся.
Наконец Корс Кант находит Анлодду. Та в слезах смотрит на горящий город. Странно — она вымаливает у Канта обещание: верить в то, что она принцесса, что бы ему ни говорили другие. Затем она признается, что это она была той ночью в покоях Артуса и пыталась убить его. Теперь она утратила веру в себя как в воина и окончательно запуталась.
Три дня спустя Ю-88 всерьез взялись за Хайфу и бомбили ее почти без перерывов, поэтому мы переправили свои «Харрикейны» на кукурузное поле, и нам поставили большую палатку среди фиговых деревьев. Мы провели там всего несколько дней и чудесно поладили с детьми, но высокий бородач, увидев, что нас так много, замкнулся и держался обособленно. Он больше не откровенничал со мной, как при первой встрече, да и с остальными почти не разговаривал.
Некогда она дала Корсу Канту разрешение завоевать себя, но сейчас сама должна попытаться вновь завоевать его любовь и доверие.
Крошечное поселение еврейских сирот называлось Ра-мат-Давид. Так записано у меня в бортжурнале. Есть там что-то сегодня или нет, я не знаю. Единственное похожее название, которое я отыскал у себя в атласе, это — Рамат-Довид, но это в другом месте. Много южнее.
Бард потрясен услышанным. Неужели Анлодда не убила Артуса только из-за своей любви к нему, Корсу Канту? Разве от этого может зависеть жизнь или смерть такого человека, как Dux Bellorum?
Корс Кант на несколько часов забывается тревожным сном. Перед рассветом командиры будят воинов.
ДОМОЙ
Отряд Ланселота отправляется на штурм.
Я провел в Хайфе ровно четыре недели и летал по весьма напряженному графику (согласно моему бортжурналу, 15 июня я совершил пять вылетов и пробыл в воздухе в общей сложности восемь часов и десять минут), когда вдруг у меня начались страшные головные боли. Боль сжимала голову только во время полета и во время воздушного боя с врагом. Она наваливалась на меня на крутых виражах и при резкой смене направления, то есть когда тело подвергалось сильнейшей гравитационной нагрузке. Боль словно пронзала меня ножом. Несколько раз я от боли ненадолго терял сознание.
Вот обо всем этом и написан «Артур-полководец».
Я доложил об этом врачу эскадрильи. Он ознакомился с моей медицинской картой и мрачно покачал головой. Мое состояние, сказал он, вне всяких сомнений, является результатом тяжелых ранений головы, которые я получил, когда мой «Гладиатор» упал в Западной пустыне, и теперь мне ни в коем случае нельзя летать на истребителе. По его словам, если я его не послушаю, я могу потерять сознание в воздухе и тогда погибну сам и погублю самолет.
Глава 1
— И что теперь? — спросил я у врача.
«Не сегодня, — решил Корс Кант. — Сегодня я думать о ее предательстве не стану».
— Вас спишут по инвалидности и отправят домой в Англию, — ответил он. — Мы больше не сможем использовать вас здесь.
«Бладевведд» взлетела на гребень волны, и ее нос круто задрался вверх, а потом упала вниз с крутизны так, словно стремилась в подземное царство Плутона. Корс Кант в отчаянии уцепился за канат, не удержался и заскользил по мокрой накренившейся палубе. Волна хлестнула через борт, окатила лицо юноши. Он закашлялся, наглотавшись соленой воды, встал на четвереньки.
У борта стояли Кей, Ланселот и капитан. Они смотрели на город. Корс Кант с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, добрался до них, памятуя о наставлении Кея: держаться рядом с Ланселотом.
Хайфа, Палестина
28 июня 1941 года
Дорогая мама!
Последнее время мы очень много летаем — наверное, ты слышала об этом по радио. Иногда я нахожусь в воздухе целых семь часов в день, а это для истребителя очень много. Во всяком случае, моей голове это оказалось не под силу, и вот уже три дня, как меня отстранили от полетов.
Мне, наверное, придется пройти еще одну медицинскую комиссию, и уже она решит, можно мне летать или нет. Они могут даже отправить меня в Англию, что, в общем-то, неплохо, правда?
Хотя, конечно, жалко, ведь я начинаю делать успехи. На моем счету 5 подтвержденных сбитых самолетов — четыре немца и один француз — и несколько неподтвержденных, и очень много сбитых во время атаки воздух-земля.
Мы потеряли четырех пилотов из эскадрильи за последние две недели, их сбили французы.
А во всем остальном эта страна — сплошное удовольствие и изобилие…
— Вон там, — негромко проговорил дворецкий, указывая на черную точку на волнах. — Видите? Галера, даю правую руку на отсечение.
Я собрал вещевой мешок и попрощался со своим доблестным другом Дэвидом. Он остался в эскадрилье после окончания Сирийской кампании. Много месяцев провел он в Западной пустыне, сражаясь на своем «Харрикейне» с немцами. Ему предстояло получить награду за отвагу. А потом он погиб.
— Две, — уточнил капитан Нав, и тут же поправил себя, ткнув пальцем левее. — Три. Еще одна в полумиле на северо-восток.
Я повел свой старый «Моррис-Оксфорд» назад в Египет, и на этот раз в Синайской пустыне было прохладнее. Я пересек пустыню за семь часов, остановившись только раз, чтобы долить бензин.
— Откуда они, черт бы их побрал, узнали о нашем прибытии? — гневно вопросил Ланселот и стукнул кулаком по поручню. — Так… Худо дело. Они разворачиваются к нам. Задний ход, да поскорее!
Вскоре я поднялся на борт большого французского роскошного трансатлантического лайнера «Иль-де-Франс», который теперь использовали для перевозки войск. Мы пошли на юг к Дурбану, там я пересел на другое судно для транспортировки солдат, название которого не помню. На этом корабле мы зашли в Кейптаун, а оттуда направились на север, к Фритауну в Сьерра-Леоне.
Нав развернулся и промчался мимо Корса Канта, чуть не сбив того с ног.
Там я сошел на берег и накупил буквально целый мешок лимонов и лаймов для родных в Англии, живущих по карточкам. Еще один мешок я доверху набил сахаром, шоколадом и банками с мармеладом — как мне было известно, дома таких вещей не достанешь.
— Право руля, ослы, поживее право руля, чтоб вас!
В небольшой лавочке Фритауна я увидел отрезы роскошного довоенного французского шелка и купил всем сестрам на платья.
Путешествие из Фритауна в Ливерпуль оказалось опасным. Наше судно то и дело атаковали немецкие подводные лодки, а также дальнобойные немецкие бомбардировщики «Фокке-Вульфы», прилетавшие с запада Франции, и все военнообязанные на борту были закреплены за ручными пулеметами и зенитками «Бофорз», в изобилии рассыпанными на верхней палубе. Мы палили по тяжелым «Фокке-Вульфам», когда они проносились над нашими головами, и время от времени, если нам казалось, что из воды высовывается перископ, мы палили и по нему тоже. Каждый день на протяжении двух недель я думал, что наш корабль потопят либо бомбы, либо торпеды. Мы видели, как три другие корабля из нашего каравана пошли ко дну, и нам пришлось остановиться, чтобы подобрать уцелевших, а однажды бомба взорвалась рядом с кораблем, окатив все судно водой, и мы вымокли до нитки.
Матросы очумело торчали на палубе, но капитан быстро расставил их по местам.
Но нам сопутствовала удача, и через две недели плавания, черной сырой ночью в начале осени, мы вошли в порт Ливерпуля. Я сразу же сбежал по трапу и помчался искать телефонную будку, которая не пострадала во время бомбежек. Когда я, наконец, нашел работающий телефон, то буквально трясся от возбуждения при одной мысли о разговоре с матерью — в последний раз мы говорили три года назад. Она не могла знать, что я еду домой. Цензор не разрешал писать такие вещи в письмах, и сам я вот уже несколько месяцев ничего не слышал о своих родных. Письма из Англии не доходили до Хайфы.
На корме другая группа матросов навалилась на рулевое весло. Корабль развернулся, черпнув воды левым бортом.
Я вызвал междугороднего оператора и попросил соединить меня с моим старым номером в Кенте. После небольшой паузы телефонистка сказала, что этот номер отключили несколько месяцев назад. Я попросил ее выяснить подробности в справочном бюро. Нет, сказала она, ни в Бексли, ни в других городах графства Кент нет никого с фамилией Даль.
Корс Кант ухватился за поручень и почувствовал, что ноги его уносит назад. В ужасе он увидел, как смыло за борт волной одного из воинов Какамври. Тот вскрикнул, но вопль его был почти не слышен из-за рева разбушевавшегося моря, и его тут же накрыло волной.
Судя по голосу, телефонистка была почтенной пожилой дамой. Я рассказал ей, что три года пробыл за границей и сейчас разыскиваю мать.
Корса Канта качнуло так сильно, что он едва успел заметить, что к «Бладевведд» мчатся две боевые ютские галеры с подветренной стороны. Нав вел корабль прямо на них. «Бладевведд» шел на веслах и под парусами. Корабль снова сильно тряхнуло, когда он налетел на очередную высоченную волну. Пальцы Корса Канта разжались.
— Наверное, она переехала, — сказала телефонистка. — Видимо, ее дом, как и все прочие, постоянно бомбили, и ей пришлось перебраться в другое место.
Он покатился по угрожающе накренившейся палубе, дважды кувыркнулся, отчаянно пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться. Вот его ноги уже за бортом. Мгновение — и его ждет верная гибель!
Но тут кто-то схватил его за волосы, дернул на себя. Юноша уцепился за растрепанный канат и уставился на разгневанную Анлодду. Девушка вымокла до нитки, а ее волосы в предрассветных сумерках казались каштановыми.
Телефонистка оказалась настолько чуткой, что не стала говорить, что мои родные могли вообще погибнуть под бомбами, но я знал, о чем она думает, а она, вероятно, догадывалась, что я думаю о том же.
— Ты что, решил поскорее сделать меня лгуньей. Корс Кант? Следовало бы мне догадаться, как трудно барду устоять перед искушением достославно погибнуть!
Я стоял в телефонной будке, прижимая трубку к уху, и думал, что скажу матери, если мне повезет и меня с ней все-таки соединят. Через какое-то время в трубке снова раздался голос телефонистки:
Слишком напуганный для того, чтобы противоречить возлюбленной, бард покрепче ухватился за разлохмаченный канат, а Анлодда рванула его к себе за волосы, сама при этом цепко обхватив ногами поручень. Юноша, судорожно перебирая руками канат, подтягивался выше и выше. И вот наконец он перевалился через поручень.
— Тут все кувырком, — крикнула Анлодда. — И как они только узнали про нас? Наверняка нас кто-то предал, и клянусь, я знаю, кто!
— Я нашла одну миссис Даль. Миссис С. Даль, она в Грендон-Андервуде. Это она?
«О Господи, — в ужасе подумал Корс Кант. — Я ведь тоже знаю, кто!» Он вспомнил сакского принца, Куту, стоявшего около башенки для лучников с фонарем-фетишем. Он сказал, что свечу зажег в знак поклонения божеству, но ведь на самом деле он мог кому-то сигналить фонарем!
— Да нет, — сказал я. — Вряд ли. Но большое вам спасибо за хлопоты.
Анлодда отпустила волосы юноши. Он упал на раскачивающуюся палубу, хватая воздух ртом, словно рыба. Грудь ему сдавило словно кузнечными щипцами. «Бладевведд» какое-то время беспомощно вертелась на месте, покуда ее паруса ловили ветер, а потом рванула вперед, словно напуганный теленок, — прямо на юг, к ближайшей ютской галере.
Хотя на самом деле мне следовало сказать: «Давайте попробуем, вдруг повезет», — потому что, как оказалось, это и был новый дом моей матери.
Развернувшись бортом к берегу, корабль закачался на волнах. Анлодду и Корса Канта швырнуло к фок-мачте. Они ухватились за нее изо всех сил, не обращая внимания на грубые выкрики суетившихся рядом матросов.
На их дом в Кенте упала бомба, как раз тогда, когда мать с двумя моими сестрами и четырьмя собаками благоразумно пряталась в погребе. Выбрались они оттуда на утро, увидели на месте дома развалины и, недолго думая, втроем вместе с собаками погрузились в маленький семейный «Хиллман-Минкс» и через северную окраину Лондона выехали в графство Бакингемшир. Там они медленно колесили по деревушкам, высматривая дом с вывеской «Продается». В крошечной деревушке Грендон-Андервуд, в шестнадцати километрах к северу от Эйлсбери, они увидели белый коттедж с соломенной крышей, и на изгороди висела дощечка, которую они искали. У матери денег на такую покупку не было, но у одной из моих сестер имелись кое-какие сбережения, она тотчас купила дом, и они переехали.