Питер О\'Доннел

Умереть не сегодня



Преподобный Леонард Джимсон сцепил пальцы и сделал над собой усилие, чтобы не обрушить всю свою ярость на сидевшую рядом темноволосую женщину.

— Проклятие нашего мира, — говорил он, — это насилие. А вы выступаете поборницей и защитницей насилия. Вы не просто прибегаете к насилию, но и проповедуете его…

— Прибегаю крайне редко и уж вовсе не проповедую, мистер Джимсон. Я стараюсь по возможности избегать насилие.

Модести Блейз говорила несколько рассеянно. Ей порядком надоел этот молодой и серьезный священнослужитель. Они сидели в маленьком автобусе, катившем по ухабистой дороге, которая вилась серпантином, уходя на север, к Сан-Тремино.

— Пожалуйста, не думайте, что мои антипатии направлены лично против вас, мисс Блейз. Ничего подобного, — сказал Джимсон, отворачиваясь к засиженному мухами и пыльному окну, за которым проплывала залитая солнцем и иссушенная жарой природа. — Моя деятельность требует от меня любви к человечеству, а неприязнь я испытываю лишь к ошибкам, которые совершают люди. Я ненавижу не грешника, а сам грех…

— Понимаю, — уныло кивнула Модести Блейз. Еще добрых три часа автобус будет кружить по пыльной ухабистой дороге, прежде чем вскарабкается к Сан-Тремино. Продолжать дискуссию с Джимсоном — значит разжигать его проповеднический пыл. Нет уж, лучше подождать, пока он рано или поздно умолкнет, исчерпав все аргументы, и заметит молчание оппонента, хотя надежды эти были довольно призрачными. Джимсон говорил уже битый час, с того самого момента, как они выехали из Орситы, и пока не выказывал ни малейших признаков утомления.

К сожалению, на первых и наименее гневных стадиях его разглагольствований Модести сочла неправильным сразу и резко ладить его, поскольку у нее были перед священником определенные обязательства. Но теперь уже поздно. Теперь Джимсона невозможно остановить. Он говорил, распаляясь все сильнее и сильнее.

Вчера вечером Модести и Вилли Гарвин приехали на машине в Орсито и остановились в единственном отеле этого городка. Кроме них, там также оказался преподобный Леонард Джимсон под опекой которого находилось с десяток чистеньких, но довольно жалких школьниц и смуглолицый водитель старенького школьного автобуса.

В первые полчаса пребывания в отеле Вилли Гарвин, любознательность которого сочеталась с удивительным умением мгновенно удовлетворять ее, доложил Модести, что молодого священника с фанатическим блеском в голубых глазах зовут Леонард Джимсон, что он работает в Миссионерском обществе Южной Америки, которое содержало школу для девочек-сирот в Сакете, и что он везет эту маленькую стайку выпускниц в Сан-Тремино, где, по договоренности, эти девочки должны начать работать в домах тамошних наиболее состоятельных семей.

Хорошее шоссе проходило двадцатью милями западнее, но мятежники под водительством Эль Мико снова начали заявлять о себе, а потому Джимсон решил провезти своих подопечных по старой заброшенной горной дороге. Большинство автомобилистов теперь пользовалось шоссе на востоке, которое делало большой крюк в целый день пути, а потому горная дорога казалась наиболее удобной.

Именно по этой дороге и собирались двинуться дальше Модести и Вилли, но в восемь утра Вилли вернулся в отель пешком из гаража, и на лице его было написано удивление и даже смущение.

— Я дал маху, Принцесса. Вчера вечером я попросил их обслужить машину…

— Что в этом плохого?

— А вот что… Они загнали ее на мост, но забыли включить ручной тормоз и не поставили колодки. Она и съехала…

Модести поморщилась. Как-никак это был «мерседес».

— Грохнулась вся?

— Нет, только передними колесами…

— Сколько им нужно времени, чтобы все починить?

— Часов шесть-семь.

— Это слишком долго, Вилли-солнышко. Я хотела быть в Сан-Тремино к полудню. Или чуточку позже…

В Сан-Тремино умирал Гарсия. Его дочь послала телеграмму, но Модести не было в Лондоне. Она находилась с Вилли в Буэнос-Айресе, и Венг переслал ей телеграмму туда. Через час после получения печального известия они с Вилли уже были в пути. В свое время Модести и Гарсия были членами группировки Луша, действовавшей в Танжере, и Модести крутила рулетку в казино с семнадцати лет. Шестидесятилетний Гарсия занимал в ее прошлом особое место. Когда Луш погиб от рук конкурирующей группировки, Модести Блейз сплотила воедино уцелевших и перепуганных людей Луша и стала создавать новую организацию.

Поначалу это было непросто. Но именно Гарсия поддержал ее и словом, и делом, и пистолетом. С его помощью Модести удержала ядро группировки, вселив уверенность в ее членов, а затем поставила дело на широкую ногу. Так стали проступать очертания Сети, преступной организации, действовавшей с большим успехом на международном уровне.

Теперь Гарсия умирал в своем родном городке Сан-Тремино, куда вернулся богатым человеком, после того как Модести распустила Сеть. В телеграмме говорилось, что появление Модести очень скрасило бы последние часы умирающего.

Инцидент с машиной сильно огорчил Модести. Ей было неприятно думать о задержке даже на несколько часов. О том, чтобы взять напрокат другую машину, нечего было и мечтать. Основу транспорта в этом городишке составляли телеги, запряженные осликами.

— Я попрошу, чтобы меня подвезли на школьном автобусе, — сказала она Вилли. — А ты подъедешь в машине, когда ее приведут в порядок.

— О\'кей. Думаешь, его преподобие не станет возражать?

— Вряд ли я успею совратить его овечек до Сан-Тремино. Кроме того, это дает ему шанс побыть добрым самаритянином.

Леонард Джимсон дал согласие. Преподобный настороженно взглянул на Модести, когда она только обратилась с этой просьбой и назвала себя, в его глазах мелькнуло нечто похожее на испуг. Тогда эта реакция порядком озадачила Модести, но теперь она понимала, в чем дело. После первых же десяти минут, проведенных в его обществе, Модести получила ответ на свой невысказанный вопрос.

Надо же было так случиться, что из множества служителей церкви судьба свела ее именно с тем, кто имел представление о ее прошлом. Его первые же слова, произнесенные в автобусе, развеяли все возможные сомнения.

— У нас, кажется, есть общий знакомый, мисс Блейз, — сказал Джимсон. — Вы знаете Майка Дельгадо?

— Знала, — коротко отозвалась Модести.

Она не стала рассказывать, что Майк Дельгадо погиб в далеком Афганистане, что он наставил на нее свой пистолет и издевался над Модести, полагая, что уже ничто не спасет ее от верной смерти. Но она, улучив момент, выхватила свой револьвер и сумела уложить его на месте, опередив на какую-то долю секунды, правда, он успел нажать на спуск и ранил ее в руку.

— Я не видела его уже пару лет, — добавила она.

— И я не видел его три года, — сказал Джимсон, и в его словах послышалась угрюмая радость. — Я имел несчастье провести почти две недели с ним в больнице, когда Майк попал в аварию около Рио-де-Жанейро. Мы занимали соседние койки. Это плохой человек, мисс Блейз. Он рассказывал мне о своих подвигах, а когда понял, как удручают меня его истории, с особым удовольствием рассказал о вас, мисс Блейз. Он апостол насилия.

— Возможно, Дельгадо сгущал краски, мистер Джимсон. Он просто почувствовал, что вы болезненно реагируете на эти байки, и потому из кожи вон лез, чтобы произвести особенно яркое впечатление.

— Да, ему это доставляло самое настоящее наслаждение, — согласился преподобный Джимсон, нервно стискивая ладони. — Но при всех скидках на преувеличения меня просто приводит в ужас, что молодая женщина оказалась способной на такие деяния.

Тут-то все и началось. Джимсон говорил без умолку. Вскоре выяснилось, что он отнюдь не обычный пацифист, свято убежденный в том, что насилие — корень всех зол этого мира. Он не жалел слов на осуждение насилия во всех его многообразных проявлениях — от мировых войн и гангстерских разборок до, как он выразился, гладиаторских поединков и кулачных бойцов на современных аренах, а также до домашнего насилия в виде порки ребенка.

Джимсон отвергал какие-либо оправдания. Любой акт насилия, по его глубокому убеждению, только приводил к новому разжиганию нездоровых страстей.

Слушая его вполуха, Модести пожалела, что рядом нет Вилли Гарвина. Сейчас как нельзя кстати пришлось бы прекрасное знание Псалтыря с его грозными речениями. Вилли давно выучил наизусть эту книгу, когда провел год в калькуттской тюрьме, где из всей печатной продукции в его распоряжении имелся только Псалтырь. Модести не сомневалась, что Вилли был бы достойным оппонентом преподобному Леонарду Джимсону.

В какой-то момент Модести поняла, что фонтан красноречия преподобного никогда не иссякнет. Теперь в его гневных речах отчетливо прослеживался конкретный объект критики, и недостатка в фактах он не испытывал.

— Вы убивали, — тихо говорил он, уставившись в проход между сиденьями.

Вверенные его попечению девочки как ни в чем не бывало тараторили по-испански, не обращая на его речи ни малейшего внимания. То ли они плохо понимали по-английски, то ли эта тема была им слишком хорошо знакома.

— Вы убивали, — повторил священник и затряс головой, словно ошарашенный этим открытием. — Это никак не укладывается у меня в голове. Это так чудовищно, что ум человеческий отказывается принимать подобное…

Модести изнывала от скуки, перерастающей в раздражение.

— Лично мой ум вполне принимал это, — холодно заметила она. — Поскольку альтернатива была простой: или убиваю я, или убивают меня.

Джимсон пристально посмотрел на нее.

— По-моему, лучше, если бы погибли вы, — сказал он с мрачным спокойствием.

— Понимаю. Благодарю вас.

— Я не имею в виду лично вас. Лучше умереть мне, чем убить другого.

— Лучше для кого?

— Для мира в целом. Для человечества. Человечество выше отдельной личности, мисс Блейз. Каждый из нас смертей. Каждому приходит время умереть. Вы же спасали себя, прибегая к насилию…

— Отвечая на насилие.

— Это одно и то же. Вы руководствуетесь ложными и опасными принципами, мисс Блейз, — глухо произнес он. — Всех нас ожидает Страшный суд, и я уверен: когда он настанет, вы дорого заплатите за ваши принципы.

— Тем больше оснований мне постараться отдалить этот день. — Она улыбнулась, стараясь смягчить резкий ответ, но ее собеседник никак не отреагировал на улыбку.

— В тот день вам будет не до смеха, — коротко сказал священник.

Модести чуть подалась вперед и потянула за рубашку на пуговицах, которую носила навыпуск, чтобы немного проветрить томившееся от жары тело. Она ничего не имела против убеждений Леонарда Джимсона, равно как и против утверждений, что Земля плоская. Просто она сильно устала от его голоса.

— Вы много говорите о зле, мистер Джимсон, — задумчиво произнесла она. — Но видали ли вы его? Вплотную? Крупным планом? Я имею в виду настоящее зло…

— Что вы имеете в виду под настоящим злом?

— Я имею в виду жестокость, — сказала она. — Я имею в виду людей, которые чувствуют себя хорошо, только когда наступают кому-то на горло. Тех, кто чувствует себя Всевышним только потому, что у него в руке пистолет. Тех, кто может убедиться в своей собственной реальности, лишь выпуская кишки другим. Жестокость многолика, она дает о себе знать постоянно в малых дозах… Но когда вдруг сталкиваешься с чем-то грандиозным по своей жестокости… — Она посмотрела на обвисший воротничок священника, пожала плечами и закончила: — Тогда начинаешь думать, что есть и одиннадцатая заповедь, которая будет поважнее «не укради» и «не пожелай осла ближнего своего».

Модести замолчала. И снова испытала приступ досады на себя. Вообще-то за ней не водилось привычки откровенничать с незнакомыми людьми.

Джимсон смотрел на нее с какой-то растерянностью. Затем он беспомощно покачал головой, пожал плечами и вздохнул. Лицо его утратило прежнюю напряженность, и он вдруг улыбнулся с удивившей ее непосредственностью.

— Увы, — сказал он, — похоже, мы не в состоянии найти общий язык.

Модести тоже улыбнулась, словно предлагая перемирие.

— Вы сделали все, что в ваших силах, мистер Джимсон. А потому есть смысл не тратить больше на это времени.

— Скорее всего. — Он откинулся на спинку сиденья и расслабился. Мгновение спустя он сказал: — Вы случайно не знаете, каков счет в матче?

— Простите?

— Я имею в виду крикет… Англия — Австралия. Они начали серию матчей в четверг.

— Ах, вы про крикет. — Снова он поразил ее. — Вчера у Англии было двести девяносто шесть после шести ворот…

— Вы болеете? — спросил он, и в голосе его появился интерес.

— Я больше интересуюсь деревенским крикетом. Но Вилли Гарвин следит за профессиональным чемпионатом… Вчера он как раз поймал по радио в машине последние известия. А вы, как я погляжу, старый болельщик?

Роальд Даль

— Должен признаться, крикет — моя страсть, — с грустью признался Джимсон. — Я, право, стесняюсь этого… Фанатики всегда бывают докучливыми.

Заклание

— Мне иногда приходилось от этого страдать, — кивнула Модести. — А вы сами играете?



— Играл, когда учился в Кембридже. — В его голосе послышались тоскливые нотки.

— Вы славились подачей? — поинтересовалась Модести.

В комнате тепло и чисто, задернуты занавески, горят две настольные лампы — одна рядом с ней, на столике, вторая напротив, около пустого стула. На буфете, за ее спиной — два высоких стакана, содовая, виски, кубики льда в термосе. Все готово.

— Подача у меня была самая обыкновенная, но зато я был хорош в поле… — Он застенчиво улыбнулся и, словно боясь утомить собеседницу, вытащил из кармана потрепанное Евангелие и, откинувшись на спинку, начал читать.

Мэри Мэлони ждет с работы мужа.

Время от времени она посматривает на часы, не от волнения, нет, просто, чтобы порадоваться тому, что с каждой минутой тает время томительного ожидания. Сама поза, когда она склоняется над рукоделием, говорит о царящем в ее душе спокойствии. Ее кожа — Мэри сейчас на шестом месяце беременности — приобрела удивительную прозрачность, рот стал мягче, и глаза кажутся больше и темнее, чем прежде.

Модести посмотрела в окно. Они проезжали по широкой дороге. Справа и слева поднимались поросшие кустарником горные склоны, теряясь в вышине. Потрескавшаяся земля была изрезана сотнями тонких извилистых впадин — по ним в дождливые сезоны с гор устремлялись потоки.

Когда на часах было без десяти пять, она насторожилась, и несколькими минутами позже, как обычно в это время, до нее донесся шум остановившейся перед домом машины. Под окнами раздались шаги, и, спустя мгновение, щелкнул замок. Она отложила шитье, встала и приготовилась поцеловать мужа, когда он войдет.

Дорога стала уходить вверх, и мотор надрывно завыл, помогая машине карабкаться в гору.

— Привет, дорогой.

Внезапно Модести увидела, как лобовое стекло автобуса разлетелось вдребезги. И только потом она услышала звуки выстрелов. Еще толком не успев осознать, что же случилось, она упала в проход. Да, думала она, четыре выстрела, стреляли сзади и чуть сбоку от автобуса. Из автоматической винтовки. По меньшей мере одна пуля попала в водителя, который качался из стороны в сторону на своем сиденье.

— Привет.

Двигатель заглох. На какое-то мгновение машина застыла на повороте, затем стала медленно двигаться назад. Две школьницы оказались перед Модести в проходе, оглашая салон пронзительными воплями. Модести оттолкнула их плечом, кинувшись к водителю. Она едва успела нажать на тормоз, как послышался скрежет металла обо что-то твердое: автобус съехал с дороги и уперся задними колесами в каменный уступ.

Она взяла его пальто, повесила в шкаф, потом подошла к буфету, чтобы приготовить виски: порцию покрепче — для него, послабее — для себя, и вскоре вернулась к прерванному занятию. Он сидел напротив со стаканом в руках и вертел его — ударяясь о стекло, звякали кубики льда.

Школьницы закричали, загалдели, но Леонард Джимсон попытался призвать их к спокойствию и порядку на своем отнюдь не безупречном испанском. Водитель лежал у ног Модести с дыркой от пули в спине. Крови вытекло подозрительно мало. Модести перевернула его и по выходному отверстию на груди поняла, что он убит.

Для нее это были самые счастливые часы. Мэри знала, что муж не особенно разговорчив, пока не выпьет, и, со своей стороны, была рада просто сидеть с ним рядом после долгих часов тоскливого одиночества. Она наслаждалась присутствием этого человека и чувствовала — так загорающий чувствует солнце — исходящее от него обволакивающее тепло. Она любила смотреть, как он, слегка развалившись, сидит на стуле, как входит в дом, как медленно, широкими шагами ходит по комнатам. Она любила сосредоточенный и немного отстраненный взгляд, смешную форму его рта, и особенно то, как он, чтобы скрыть усталость, молчаливо сидит и пьет, пока не успокоится.

Модести подняла голову и посмотрела в окно. К автобусу по склону двигались цепочкой семеро мужчин. Вооружены они были чем попало. У одних имелись старинные нагрудные патронташи, у других патронные сумки. Кое у кого на поясах болтались гранаты.

— Устал, дорогой?

— Да. Устал.

Модести услышала, как кто-то крикнул, и поверх автобуса прошла новая автоматная очередь. Сзади по дороге к автобусу приближалось еще пятеро. Модести посмотрела на школьниц. Они уже не кричали — одни молчали, другие что-то тихо бормотали или хныкали. Джимсон стоял на коленях, молитвенно сложив руки и прикрыв глаза. Губы беззвучно шевелились. Модести протиснулась к нему, потрясла за плечо. Он открыл глаза. В них была тревога, но страха не было.

После этих слов он повел себя несколько неожиданно: взял стакан и одним глотком осушил его, хотя виски там было больше чем наполовину. Она не смотрела на него в тот момент, но по дребезжанию льда в пустом стакане догадалась. На миг он застыл, подавшись вперед, затем поднялся со стула и медленно направился к буфету.

— Выведите девочек, — сказала Модести. — Выходите первым с поднятыми руками и платком. Последняя очередь — это предупреждение…

— Подожди, я сделаю! — предложила она, вскакивая.

Он кивнул, встал и двинулся к двери, призывая своих подопечных к спокойствию, уверяя их, что бояться нечего. Модести взяла свою сумку и последовала за ним. Она решила, что это скорее всего, люди Эль Мико. Небольшой отряд, который проник глубоко в горы. Партизаны, повстанцы, бандиты — в зависимости от того, кто о них говорил, — представляли немалую опасность. Модести не знала, почему они решили обстрелять автобус. Возможно, потому, что любили стрелять по всему, что движется.

— Сядь, — последовал ответ.

Она вышла из автобуса и почувствовала всю мощь беспощадного солнца. Джимсон стоял возле своих овечек и махал платком. Модести стояла за школьницами. Она открыла сумочку и извлекла из нее пистолет МАВ-25, ругая себя за то, что оставила свой чемодан в Орсито, чтобы потом его привез Вилли. Там было кое-что весьма полезное при подобных обстоятельствах. Она вынула коробку-аптечку и моток однодюймового пластыря, поставила ногу на подножку автобуса и прикрепила к бедру конец ленты. Разумеется, сейчас пистолетик был пустой игрушкой, но кто знает, если удастся его припрятать, может, он еще и сослужит добрую службу. Впрочем, совершенно не хотелось думать, сколь долго эта часть ее тела будет функционировать как тайник.

Когда он вернулся, Мэри заметила по темно-желтому цвету жидкости в стакане, что виски почти без содовой.

— Милый, тебе принести тапочки?

С тех пор как Модести вышла из автобуса, прошло всего лишь десять секунд. Крик повторился. Вооруженные люди приближались. Модести потянулась было за пистолетом, но внезапно к нему протянулась рука и ухватила оружие за ствол. Резко повернув голову, Модести увидела, что Джимсон держит в руке пистолет так, словно эта вещь может заразить его дурной болезнью.

— Нет.

— Нет, — сказал он, глядя ей в глаза, чтобы не видеть ее голой ляжки. — Нет, мисс Блейз…

Она сидела и смотрела, как он пьет.

— Глупец! — свирепо прошипела она. — Отдайте сейчас же! Это наш единственный шанс.

— Я думаю, что это возмутительно, — произнесла она немного погодя, — когда полицейскому в столь высоком чине, как у тебя, приходится весь день быть на ногах.

— Нет, — упрямо повторил он, качая головой. Пистолет описал в воздухе дугу и, перелетев через капот автобуса, скрылся в кустах в двадцати шагах от них.

Он не ответил, и она, склонив голову, вновь взялась за шитье. Каждый раз, когда он подносил ко рту стакан, раздавалось звяканье кубиков льда.

Модести почувствовала, как на нее накатила волна слепой ярости. Ей стоило огромных усилий взять себя в руки и попытаться приспособиться к новым обстоятельствам, но рука ее, отдирая пластырь и выбрасывая его прочь, дрожала.

— Милый, может быть, ты хочешь немного сыра? Ведь сегодня четверг, и я не готовила ужин.

Да, дрожащая рука, конечно же, как нельзя кстати…

— Нет.

Модести снова позволила ярости заклокотать в груди, потом нажала пальцами на уголки глаз. Показались слезы. Заставить их появляться было совсем нетрудно, пока она думала об идиотизме священника. Затем она услышала лязг металла, мужские голоса. Запахло кожей, ружейной смазкой, мужским потом… Модести ссутулилась, провела ладонью по пыльному автобусу и мазнула ей по щекам, закрыв лицо ладонями, начала рыдать. Ей начал вторить хор перепуганных школьниц.

Солнце по-прежнему шпарило вовсю, а они шагали по узкой дороге, что вилась, уходя в горы.

— Если ты слишком устал, чтобы идти куда-нибудь, — продолжала она, — еще не поздно что-нибудь приготовить. В холодильнике полно мяса и всего остального, и ты можешь замечательно поужинать дома, даже не вставая со стула.

Спереди и сзади шли вооруженные люди, а между ними пленники, возглавляемые преподобным Джимсоном. Он распевал какой-то хорал, призывая девочек присоединиться, но поддержка ему оказывалась крайне слабая.

Она ждала ответа, хотя бы улыбки или кивка, и, не дождавшись, сказала:

— Ну, ты как хочешь, а я принесу тебе сыра и печенья.

За девочками, которые от усталости даже перестали плакать, спотыкаясь, ковыляла Модести Блейз, обмахиваясь от мух длинными листьями торкильи и довольная тем, что успешно сыграла роль самого безобидного члена этой безобидной компании. Сбоку шел человек, который был постарше остальных. Из-под соломенной шляпы выбивались седые пряди. На загорелом худом лице поблескивали внимательные холодные глаза. Время от времени он пристально смотрел на Модести. На груди у него висел автомат Калашникова, который он был готов в любой момент пустить в дело.

— Я ничего не хочу.

Мэри Мэлони беспокойно заерзала на стуле, пристально всматриваясь в лицо мужа.

Его звали Родольфо. Модести слышала, как это имя упоминали остальные. Он не командовал этим маленьким отрядом. Вожаком был Хасинто, крупный самоуверенный молодой человек в сомбреро. Модести сделала вывод, что Эль Мико плохо разбирается в людях. Ему следовало бы назначить главным Родольфо. Он явно был умнее остальных.

— Но ты же должен поужинать. Я сделаю все очень быстро. Я могу приготовить баранину или свинину. Все, что хочешь. У нас полный холодильник.

Дважды Модести плаксиво спрашивала у Джимсона, долго ли им еще идти. Джимсон вступал в переговоры с налетчиками и дважды отвечал, что, по его мнению, они скоро придут. Она пыталась понять, что сейчас переживает Джимсон. Он не выказывал признаков испуга, и казалось, что он прежде всего заботится о том, чтобы девочки не волновались, а не силится предугадать их будущее. Прислушиваясь к репликам бандитов, Модести сделала вывод: это ударный отряд, высланный Эль Мико на горную дорогу, чтобы на двадцать четыре часа заблокировать по ней движение транспорта. Тем временем сам Мико проводил какую-то очень важную операцию южнее. Двадцать четыре часа уже прошли, и по дороге никто так и не проехал. Не считая злополучного автобуса…

— Не надо. Оставь это, — ответил он.

— Но, дорогой, ты должен поесть! Я сделаю, а ты — как хочешь. Она отложила шитье и встала.

Обстрел автобуса, пришла к выводу Модести, скорее был продиктован желанием бандитов как-то развеять скуку, хотя сами налетчики пытались создать друг у друга впечатление, что это было продиктовано то ли военной необходимостью, то ли желанием поживиться. Но в любом случае результаты оказались ничтожными.

— Сядь, — сказал он. — Подожди минуту, сядь. Эти слова напугали ее.

Правда, в сумочке рыдающей иностранки они нашли четыреста долларов, но у священника и жалкой стайки школьниц были пустые карманы. Очень жаль, потому как операция была проведена блестяще. Но бандиты не собирались отпускать пленников. Решать будет сам Эль Мико, когда вернется. Может, за иностранную женщину удастся получить выкуп.

— Садись.

Эль Мико, конечно, был мятежник и борец с угнетателями но захват заложников ради выкупа оставался давней традицией и вовсе ни к чему было поступаться полезными принципами.

Она тихо опустилась на стул, глядя на мужа большими непонимающими глазами. Он все выпил и сидел, уставившись в пустой стакан.

Джимсон перестал петь. Кто-то из шедших впереди бандитов обернулся и что-то сказал. Священник в свою очередь повернулся к девочкам и, указав рукой на склон высокой горы, произнес:

— Послушай, — произнес он, — я должен тебе кое-что сказать.

— Мы почти пришли. Не бойтесь. Мы люди мирные, и нам нечего страшиться. Когда Эль Мико вернется, я поговорю с ним, и все станет на свои места…

— Что, милый? Что случилось?

Он замер, опустив голову. Свет лампы падал на верхнюю часть его лица, оставляя подбородок и рот в тени. Она заметила, что у него дрожит уголок левого глаза.

Модести Блейз полувсхлипнула-полуфыркнула, выражая большое сомнение. Кстати, сомнение было вполне искренним. Она бросила на землю оставшиеся листья торкильи. Когда они только начали свое путешествие, покинув дорогу, Модести уронила пару-тройку широких листьев на первой же сотне ярдов. После этого она всякий раз роняла лист, на случай если у человека, который отправился бы по их следам, могли возникнуть сомнения насчет того, куда они двинулись дальше.

— Боюсь, что это будет несколько неожиданно для тебя, — начал он. — но я долго думал и решил, что лучше всего сказать тебе сразу. Я надеюсь, что ты не будешь сильно винить меня.

Вилли Гарвин прекрасно проследил бы даже в этих диких, заросших кустарником местах продвижение одного человека, не говоря уж о целой группе. Но листья помогли бы ему сделать это гораздо быстрее, не тратя лишнего времени. Особенно там, где горные тропы расходились. Опять-таки оставленный под ногами пучок служил предупреждением, что путешествие подходило к концу и двигаться дальше ему следует с большой осторожностью.

Весь монолог занял немного времени: четыре-пять минут самое большое, — все это время она сидела и глазами, полными ужаса, смотрела, как с каждым произнесенным словом он уходит от нее все дальше и дальше.

Механики из гаража уверяли Вилли, что на починку у них уйдет часов семь, но, разумеется, Вилли ни за что не оставит их без надзора, а, скорее всего, вообще сам примет участие в ремонте и не даст им ни минуты покоя, а потому работа будет сделана без проволочек.

— Ну вот, кажется, и все, — закончил он. — Я понимаю, что выбрал время, совсем неподходящее для этого разговора, но другого выхода просто не было. Конечно, я буду помогать деньгами и навещать тебя. Но я не хотел бы скандала и надеюсь, что его не будет. Это могло бы сказаться на моей дальнейшей службе.

Модести стала рассчитывать время и расстояние. Если все пойдет без срывов, то может случиться, что уже через четыре часа Вилли обнаружит автобус с мертвым водителем. Еще час уйдет на то, чтобы пройти по горной тропе. Поэтому его появления можно ждать часов через пять. Причем он появится не с пустыми руками. В «мерседесе» он привезет кое-что весьма полезное для таких вот разборок.

Первая ее мысль была — не верить услышанному. Отвергнуть все. Ей даже пришло в голову, что он, возможно, не произнес и слова, и весь разговор — плод ее фантазии. Может быть, если она вернется к своим домашним делам, делая вид, что ничего не произошло, и будто бы не было этих страшных слов, то все именно так и будет?

Ей удалось прошептать:

Но за пять часов может произойти все что угодно. Эль Мико отнюдь не славился учтивым обращением с пленниками. Если бы в автобусе ехали мужчины, то, скорее всего, бандиты просто превратили бы их в живые мишени и потренировались в стрельбе из автоматов, винтовок и пистолетов. Бандиты были молоды, горячи, и у них руки чесались показать миру, кто тут настоящий хозяин. Впрочем, школьницы и она сама могли также быть использованы к удовольствию банды. Модести, правда, полагала, что ее предназначат лично для Эль Мико. Преподобному Джимсону оставалось только уповать на Всевышнего: шансы выжить были мизерными, и даже его сан тут ничем не мог помочь. Он вообще был чужаком…

— Я пойду приготовлю ужин.

На этот раз он не стал ее удерживать.

Еще через четверть мили маленькая процессия миновала узкий коридор между высоких каменистых склонов и оказалась в небольшой долине, окруженной невысокими горами. Когда-то она явно использовалась как пастбище, потому что на одном склоне Модести увидела каменное сооружение с узким лазом в стене. В дальнем конце долины желтело подобие лужайки. Там, похоже, имелась вода…

Она не чувствовала ног. Она не чувствовала ничего — только тошноту и легкую слабость. Словно лунатик — вниз по лестнице, потом — выключатель, холод, рука в морозилке хватает первое, что попадается. Она смотрит и не видит. Что-то завернутое в бумагу. Она разворачивает и снова смотрит.

Баранья нога.

Неподалеку от каменного загона находился лагерь, три стреноженных мула ковыляли вокруг палаток и скатанных спальников. Кроме того, там маячило еще двое мужчин. Всего тем самым в отряде было четырнадцать человек.

Отлично. На ужин будет баранина. Ухватив ногу руками за выпирающую кость, она понесла ее наверх. В гостиной она остановилась — у окна, спиной к ней, стоял Патрик.

Родольфо, не спуская глаз с Модести, сказал:

— Ради Бога, не надо ужина. Я ухожу. — Он даже не обернулся, услышав ее шаги.

— Лучше держать пленных подальше от оружия.

Мэри Мэлони тихо подошла к своему мужу, не раздумывая и секунды, взмахнула большой замороженной бараньей ногой и опустила, что было мочи, на его голову.

Все равно, что стальной дубиной ударила.

Хасинто рассмеялся и, сдвинув на затылок сомбреро, спросил:

Она отступила в ожидании. Странно: он еще секунд пять стоял, слабо покачиваясь, прежде чем рухнуть на ковер.

Опрокинулся столик, и грохот вывел Мэри из оцепенения. Все еще крепко сжимая дурацкий кусок мяса, чувствуя в себе спокойствие и удивление, она склонилась над телом.

— Этих? — Он посмотрел на жалкую группку задержанных и с усмешкой добавил: — Ты пуглив, как старуха, Родольфо.

— Недурно, — сказала она. — Я убила его.

— И мне хотелось бы стать еще старше.

— Делай что хочешь, — буркнул Хасинто, пожимая плечами.

Просто удивительно, как быстро она пришла в себя. Надо было что-то делать. Жена полицейского, она прекрасно знала, какое наказание ждет ее. Ей теперь все равно. Наказание, возможно, даже принесло бы облегчение. Но с другой стороны, что будет с ребенком? Что говорит закон, когда убийца — беременная женщина? Они убивают мать и дитя? Или они ждут рождения ребенка? Что же они делают?

— И надо поставить часового, — гнул свое Родольфо, на что Хасинто отрезал: «Обязательно» — и отвернулся.

Мэри Мэлони не знала этого и, конечно, узнавать не собиралась.

Она отнесла мясо на кухню, уложила на противень и, включив плиту, запихнула противень в духовку, потом вымыла руки и побежала наверх в спальню. Усевшись там перед зеркалом, Мэри начала приводить себя в порядок. Она попробовала улыбнуться. Вышло скверно. Она снова улыбнулась и вслух весело произнесла:

Этот обмен репликами укрепил Модести в ее подозрениях. Только Родольфо обладал смекалкой и опытом, прочие же не имели никакого понятия о воинской дисциплине, были головорезами, играющими в мятежников.

— Привет, Сэм.

Голос был тоже не ее.

Родольфо огляделся, потом обратился к Джимсону, показав рукой влево. Там начинался подъем, переходивший в небольшое плато, над которым нависали голые скалы.

— Я хотела бы немного картофеля, Сэм. И банку горошка.

На этот раз получилось лучше. И улыбка. И голос. Потом еще несколько попыток, и Мэри Мэлони быстро сбегает по лестнице, берет пальто, выходит через заднюю дверь и, миновав сад, оказывается на улице.

— Вон туда, девочки, — сказал священник. — Прекрасно. Мы будем находиться в тени…

Еще не было шести часов, и в бакалейной лавке горел свет.

Часы сменялись часами, но это не оказывало никакого воздействия на Родольфо. Он не ведал усталости и спокойно, но непреклонно нес свою вахту.

— Привет, Сэм, — весело сказала она, улыбаясь мужчине за прилавком.

— Ба! Миссис Мэлони! Добрый вечер. Как ваши дела?

Тем временем в лагере его товарищи приготовили еду, подкрепились, кто-то улегся спать, кто-то толковал о том о сем. Они прислали пленникам воды, а Родольфо — котелок бобов с мясом и кукурузные лепешки. На вершине напротив плато маячил часовой, который следил за подходами к лагерю. Часовые дважды успели смениться.

— Я хотела бы немного картофеля и банку горошка. Мужчина повернулся и полез за товаром на полку.

— Патрик пришел с работы — он очень устал и не хочет никуда идти. Вы же знаете, мы обычно по четвергам выходим куда-нибудь, чтобы поужинать, и поэтому в доме сейчас совсем нет овощей.

Но Родольфо не собирался сменяться. Он не хотел спать. Он сидел у края плато. Опершись спиной на скалу и положив на колени автомат, зорко следил за каждым движением пленников.

— А мясо, миссис Мэлони?

— Нет, спасибо. Есть отличная баранья ножка. Я только что вытащила ее из морозилки.

Однажды Модести встала и начала прохаживаться, словно разминая затекшие ноги, постепенно приближаясь к Родольфо. Но тот поднял автомат и резко заговорил. Модести сделала вид, что не понимает.

— О!

— Я, правда, не люблю готовить неразмороженное мясо, но сегодня решила рискнуть. Как вы думаете, Сэм, получится?

— Мисс Блейз, он говорит, чтобы вы вернулись и сели, — тревожно сказал Леонард Джимсон. — Иначе он будет стрелять. Похоже, он выполнит свою угрозу.

— Между нами, — сказал бакалейщик, — я не верю, что есть какая-нибудь существенная разница. Мясо есть мясо. Вот этот картофель вам подойдет?

Модести изобразила на лице испуг и поспешно вернулась к Джимсону и его подопечным. Некоторые из них дремали.

— О да. Замечательно.

Проведенные здесь часы несколько успокоили девочек. Им казалось, что коль скоро за все это время ничего плохого не произошло, то и дальше ничего дурного не случится. Модести оставалось надеяться, что они правы, хотя особой уверенности в этом не было. Бандиты скучали. Они поели, многие из них успели прикорнуть, но впереди еще оставался почти целый день, а делать им было нечего.

— Что-нибудь еще? — Он склонил голову набок и с улыбкой смотрел на нее. — Чем еще вы собираетесь кормить мужа?

Часы у Модести отобрали сразу же, но по солнцу она могла определять время с точностью до десяти минут. По ее расчетам, через полтора часа можно ожидать появления Вилли. Если…

— Ну… А вы что-то можете предложить, Сэм?

Модести с горечью вспомнила о своем пистолете. Ведь сейчас она без труда могла бы застрелить Родольфо, а потом, сделав десяток шагов, оказаться рядом с трупом. Автомат Калашникова был надежным оружием. В обойме у него было тридцать патронов, а у Родольфо в патронной сумке лежало по крайней мере два запасных рожка. Модести быстро прокрутила в голове технические детали.

Бакалейщик осмотрелся.

— Как вы отнесетесь к творожному пудингу? Я знаю, он любит это.

У края плато было возвышение, похожее на бруствер. Кроме того, скала, у которой примостился Родольфо, также служила неплохим укрытием. Модести была уверена, что, завладев автоматом, могла бы с его помощью удерживать эту позицию достаточно долго, до тех пор, например, пока потери бандитов не сделались бы столь значительными, что им пришлось бы отступить. А потери Модести могла им гарантировать. До лагеря было ярдов сорок, а там единственным укрытием служил загон с каменной стеной в пять футов.

— Отлично, — сказала Мэри. — Он действительно любит пудинг.

Первые тридцать секунд стрельбы должны были сыграть решающую роль в тактическом отношении. Главное — не позволить большинству бандитов добежать до загона и отогнать их подальше, чтобы они не смогли воспользоваться гранатами. Потому как граната на этом плато могла натворить немало бед. Если вести огонь из «Калашникова» в автоматическом режиме, будет потрачено впустую слишком много патронов. Поэтому лучше воспользоваться полуавтоматическим режимом и стрелять одиночными выстрелами, прицельно, выбирая себе конкретную жертву.

Когда все было завернуто и оплачено, она постаралась улыбнуться как можно приветливее и сказала:

Но ее пистолет лежал в кустах у дороги в двух милях от лагеря, а Родольфо не спускал с нее глаз, видимо, чувствуя в ней опасного противника. Он ни за что не подпустит ее к себе так близко, чтобы она могла надеяться завладеть его автоматом.

— Спасибо вам, Сэм. Спокойной ночи.

Вскоре из лагеря к ним подошли Хасинто и еще один бандит. Ухмыляясь, они стали оглядывать школьниц. Потом Хасинто перевел взгляд на Модести и с сожалением пожал плечами, после чего опять уставился на школьниц.

— Спокойной ночи, миссис Мэлони. И спасибо вам.

Итак, она явно предназначалась Эль Мико. Хасинто и его подручным оставалось довольствоваться тем, что попроще. Модести была готова поспорить, что знает, кого именно из школьниц выберет Хасинто — Розу, пухленькую и с миловидным личиком, которая выглядела постарше остальных.

«А сейчас, — говорила она себе, торопясь обратно, — Мэри возвращается домой к своему мужу, чтобы приготовить вкусный ужин, потому что бедняжка утомлен и голоден, и если, войдя в дом, ей случится обнаружить что-нибудь ужасное, тогда, конечно, это будет для нее ударом, потрясением, и она сойдет с ума от горя и ужаса. Да, но она ни о чем не знает. Она просто идет домой. Да, миссис Патрик Мэлони в четверг вечером спешит домой, чтобы приготовить ужин любимому мужу.

— Как тебя зовут? — дружелюбно осведомился Хасинто, показав рукой именно на эту девочку.

Вот именно, — сказала она себе. — Делай все естественно и не потребуется никакого притворства».

— Роза, — отозвалась та, нервно улыбаясь.

Когда Мэри Мэлони вошла через заднюю дверь в кухню, она что-то мило напевала и улыбалась.

— Хорошее имя. У нас есть вино — мы добыли его в доме, что попался нам по дороге. Пойдем, Роза, немного выпьем с нами.

— Патрик! — окрикнула она. — Как ты тут, дорогой?

Роза испуганно покосилась на Джимсона. Тот встал и твердо произнес:

Она поставила пакет с продуктами на стол и прошла в гостиную. То. что она увидела там, потрясло ее: на полу лежало бездыханное скрюченное тело ее мужа. Вся прежняя любовь и привязанность к мужу всколыхнулись в ней, она подбежала, склонилась над ним и горько-горько заплакала. Это было легко. Притворяться не пришлось.

— Эти девочки не пьют спиртных напитков. Я требую, чтобы они оставались со мной, так как находятся на моем попечении.

Спустя несколько минут Мэри поднялась и подошла к телефону. Она знала номер телефона полицейского участка и, когда ей ответил мужской голос, закричала в трубку:

У бандита, что стоял рядом с Хасинто, на плече висела винтовка. Он вскинул приклад и ударил им священника в челюсть. Девочки вскрикнули. Джимсон отлетел назад, упал, перевернулся с боку на бок. Затем встал на четвереньки и застыл в этой позе. Рот его был открыт, с шумом втягивая воздух. Он пытался что-то сказать, но не мог.

Модести заметила, что Родольфо навел на нее свой автомат. Она не пошевелилась. Хасинто взял Розу за руку и, что-то тихо втолковывая ей, повел к лагерю. Глаза у девочки сделались как стеклянные, и она не сопротивлялась. Второй бандит двинулся следом.

— Быстрее! Приезжайте быстрее! Патрик умер!

— Только немножко вина, — ухмыляясь, говорил он. — Это очень поднимает настроение.

— Кто говорит?

— Это миссис Мэлони. Миссис Патрик Мэлони.

Джимсон тем временем стоял на коленях, прижимая руку к челюсти, где уже вспухла большая шишка. Взгляд у него был отсутствующий, рот оставался по-прежнему открытым, и он все пытался что-то сказать, но не мог. Модести посмотрела на Родольфо, показала пальцем сначала на себя, потом на Джимсона. Родольфо поколебался, затем кивнул, пристально следя за ней. Она встала, подошла к Джимсону и сказала:

— Вы хотите сказать, что Патрик Мэлони умер?

— Не пытайтесь говорить. У вас вывихнута челюсть. Не шевелитесь, а когда я нажму, держите голову ровно. Ясно?

— Мне так кажется, — рыдала она. — Он лежит на полу, и я думаю, он мертв.

Он кивнул. Его лицо было подернуто гримасой боли. Она сунула ему в рот большие пальцы, нащупав задние нижние зубы.

— Сейчас будем, — ответил мужчина.

— Готовы? Напрягите шею. Чуть выше… Поехали…

Машина приехала очень быстро, и она открыла парадную дверь двум полицейским. Она их знала, впрочем, как знала почти всех служащих этого полицейского участка. Истерично рыдая, Мэри бросилась в объятия Джека Нунэна. Он бережно усадил ее на стул, а затем подошел к полицейскому, которого звали О’Мэлли — тот стоял на коленях рядом с трупом.

Она надавила резко вниз, потом чуть в сторону. Что-то словно хрустнуло, это суставы оказались на прежнем месте. Джимсон покачнулся, прижал ладони к щекам. Модести поддерживала его некоторое время, пока он окончательно не пришел в себя.

— Он мертв? — рыдая, спросила она.

— Спасибо, — сказал он, задыхаясь. — Большое спасибо. Теперь мне надо пойти за Розой.

— Боюсь, что да. Что здесь произошло?

Она надавила ему на плечи, не дав подняться на ноги.

Вкратце она рассказала им о том, как ушла в магазин, а вернувшись, обнаружила на полу тело. Пока она говорила, Нунэн увидел запекшуюся кровь на голове мертвеца. Он указал на это О’Мэлли, и тот, торопливо поднявшись, направился к телефону.

— Вы ничего не сможете сделать, мистер Джимсон. Они просто убьют вас…

— Пусть убивают, — хрипло произнес он, отталкивая ее руки.

Вскоре в дом явилось еще несколько человек. Первым был врач, затем пришли два детектива, одного из них Мэри знала. Позднее прибыли полицейский фотограф и эксперт, занимающийся отпечатками пальцев. Все они долго переговаривались и шептались, обступив труп, и детективы задавали ей все новые и новые вопросы. Правда, они были неизменно предупредительны и вежливы. Она снова рассказала, как все было, на этот раз с самого начала, с той минуты, как Патрик пришел домой; она шила, он очень устал и не хотел никуда идти. Она рассказала и о том, как поставила мясо в духовку, — оно скоро будет готово, — как на минутку выскочила в бакалейную лавку за овощами и, вернувшись, нашла его лежащим на полу.

— Сесть, — спокойно сказал Родольфо и чуть повел автоматом в сторону лагеря. — Они глупы, но я не хочу никаких неприятностей. Сидеть тихо. Оба. — Он показал подбородком на тощую некрасивую школьницу и сказал: — А то я буду стрелять. Не в вас, а в нее. А потом застрелю следующую.

— Вы не могли бы уточнить в какой именно бакалее покупали продукты? — спросил один из сыщиков.

Джимсон остолбенело посмотрел на него, качая головой.

Она сказала, и детектив, обернувшись, прошептал что-то помощнику. Тот немедленно вышел из комнаты.

— Но это же… — начал он. — Но это же… — И умолк.

Через пятнадцать минут он вернулся, и они снова начали шептаться. Сквозь свои всхлипывания ей удалось кое-что разобрать: «Вела себя совершенно нормально… очень приветлива… хотела приготовить ему хороший ужин… горошек… пудинг… просто невозможно, чтобы она…»

Он сел и закрыл лицо руками. Села и Модести. Родольфо несколько расслабился.

Некоторое время спустя, покончив с делами, уехали фотограф и врач. Пришли двое мужчин и, уложив на носилки труп, унесли его. За ними ушел эксперт. Осталось четверо: два сыщика и два полицейских. Они были чрезвычайно внимательны к ней. Джек Нунэн спросил, не лучше ли ей будет уйти куда-нибудь, к своей сестре, например, или к нему домой, где его жена позаботится о ней и приютит на ночь.

Десять минут спустя они услышали смех Розы. Глупое хихиканье, которое смешивалось с голосами мужчин. Джимсон вздрогнул. Прошло еще пять минут, и Роза пронзительно взвизгнула. Джимсон дернулся, словно его огрели хлыстом. Лицо его сделалось бледным как мел.

Она ответила: нет. Она не может даже встать со стула и, если они не возражают, предпочла бы остаться здесь, пока не почувствует себя лучше. Ей дурно сейчас. Что, в общем, было правдой.

— Боже правый! — воскликнул он. — Что они делают?!

Тогда не лучше ли ей прилечь и отдохнуть, спросил Джек Нунэн.

— А что, по-вашему, они могут с ней делать? — грубо отозвалась Модести.

Миссис Мэлони ответила, что она хотела бы остаться на этом самом стуле. Возможно, когда ей станет полегче, она воспользуется советом.

Джимсона сотрясала дрожь. Запинаясь, он проговорил:

Полицейские оставили ее в покос и вернулись к своим служебным обязанностям. Надо было обыскать дом. Время от времени один из сыщиков спрашивал что-нибудь у Мэри. Джек Нунэн сообщил, что ее муж был убит ударом в затылок каким-то тяжелым тупым предметом, почти наверняка куском металлической трубы. Они ищут орудие убийства. Конечно, убийца мог забрать его с собой, но мог и выбросить неподалеку, или спрятать где-нибудь в доме.

— Мы… мы должны этому помешать.

— Старая поговорка: нашел орудие убийства — нашел и убийцу. — сказал Джек Нунэн.

— Помешать? — переспросила Модести. — Как? Если мы только пошевелимся, человек с автоматом начнет убивать остальных девочек.

Позднее один из детективов спросил, не знает ли она что-нибудь такое в доме, что могло быть использовано как орудие убийства? Может быть, она заметила, что что-то пропало — большой гаечный ключ или металлическая ваза, например?