Это прозвучало не так убедительно, как мне хотелось. Услышав в трубке щелчок зажигалки и тихий звук первой затяжки, я поняла, что моя сестра о чем-то догадывалась, но не решилась спросить ее, о чем именно шла речь.

– Ты думаешь, ее могут найти? – Она спросила это как бы невзначай, словно этот вопрос не имел ни малейшего отношения к делу, но этого оказалось достаточно, чтобы смягчить удар. – Возможно, через несколько месяцев, – продолжила она, – мы узнаем о том, что Сарасола нашел Библиотеку Еврейской общины Рима в подвале какого-нибудь дворца под Москвой или на чердаке в Мюнхене. Или что Олег наткнулся в хранилище Центральной и Земельной библиотеки на собрание рукописей из этой коллекции, спрятанное под корешком одной из энциклопедий.

– Вряд ли что-нибудь подобное произойдет, – возразила я.

– Сестренка, речь ведь о Сарасоле. О чертовом Карлосе Сарасоле. Том самом мужике, который разыскал инкунабулу, спрятанную в органной трубе какого-то шотландского аббатства, а в прошлом году нашел рукопись Исаака Ньютона в библиотеке на Корсике и потерянный манускрипт сына Христофора Колумба – в Копенгагене. И я даю руку на отсечение, что он и сейчас это сделает, Грета.

Марла редко с такой решимостью что-то отстаивала. Обычно она держалась спокойно, просто находя для меня необходимую информацию, но не слишком вмешиваясь в мои дела. Исчезновение этой библиотеки в таких странных обстоятельствах, вне всяких сомнений, взволновало ее больше, чем я ожидала.

И, разумеется, в этот момент я сказала ей, что мы не будем в этом участвовать. Словно поверила, что она на это согласится.

– Сарасола найдет Библиотеку Еврейской общины Рима, – настаивала она. – А мы с тобой прочитаем об этом в колонке новостей в газете и подумаем – а какого черта мы вообще не стали этого делать?

Я представила себе, какой резонанс вызовет эта новость. Сарасола получит шквал похвалы со стороны общественности и лишь укрепится в своем статусе звезды, а мы с Марлой останемся с носом, опустошенные тем, что упустили такую возможность.

– У Сарасолы есть средства, – напомнила я ей. – А мы с тобой – просто две жалкие библиофилки, которые едва дотягивают до конца месяца. Что мы можем сделать?

– Это хороший вопрос. Если бы мы действительно захотели разыскать эту библиотеку, то как бы мы это сделали?

Я глубоким вздохом выразила нетерпение, после чего, почти неосознанно, начала обдумывать, какие у нас были варианты. Как бы мы это сделали? Как нам добиться того, чтобы заполучить эту библиотеку быстрее, чем Сарасола?

– Я бы поручила тебе поиски списка Исайи Зонне, – сказала я. – Сомневаюсь, что даже ты смогла бы найти его в интернете, но, может, тебе удалось бы отыскать кого-нибудь, кто знает его содержание.

– Хорошая идея. А еще что?

– Ну, если бы ты нашла этот список, то мы могли бы изучить связанные с ним покупки книг, сделанные за последние годы.

– Или за последний год, – перебила меня Марла. – Ведь именно тогда Сарасола заинтересовался этой темой.

Это имело смысл. Было, по меньшей мере, любопытно, что этот библиофил решил заняться поисками библиотеки именно в то время. Возможно, тогда до него дошли какие-то слухи или к нему в руки попал какой-то экземпляр, проливавший свет на то, где могла находиться эта коллекция.

– Думаю, что сейчас мы вряд ли можем сделать что-то еще.

– А Олег ничего не рассказал о свидетельнице? Было бы неплохо съездить в Рим и пообщаться с ней.

– Еще бы. Могу попросить Сарасолу, чтобы он мне билет купил, – пошутила я.

– К черту этого Сарасолу. Если он оплатит поездку, то в конце концов тебе придется разделить с ним славу.

Марла буквально кипела от злости, и я поняла, что она воспринимала все это гораздо серьезнее, чем мне раньше казалось. Она не только строила предположения, но и готовила почву для того, чтобы с головой погрузиться в поиски пропавшей библиотеки.

– У тебя ведь есть деньги Фритц-Брионеса, – добавила она. – Воспользуйся ими для чего-нибудь, кроме оплаты отеля. Возьмешь билет до Рима, расспросишь эту женщину и вернешься в Берлин на следующий день.

– Я не могу этого сделать, Марла. Этот мужик мне платит за то, чтобы я нашла коллекцию его деда, а не за поиски потерянных библиотек.

– Он ведь сам тебе сказал, чтобы ты не ограничивала себя в тратах, разве не так? И в каком-то смысле ты занимаешься расследованием, которое может вывести тебя на эту коллекцию. Может, Олег прав и тот, кто украл эту библиотеку, заполучил и другие книги.

Она казалась взволнованной, но больше всего меня беспокоило, что ее азарт начал передаваться и мне. Взглянув на это дело с новой точки зрения, я осознала, насколько мне хотелось в нем продвинуться. Библиотека Еврейской общины где-то скрывалась в ожидании, что ее обнаружат.

– Я здесь для того, чтобы найти коллекцию деда Фритц-Брионеса, – повторила я.

Мое возражение прозвучало неубедительно, как какая-то формальность. Марла и бровью не повела.

– Ну и ищи. Что тебе мешает? Неужели нельзя заниматься двумя делами одновременно?

– Это безумие.

Я уже потеряла счет тому, сколько раз повторяла эту фразу за последние несколько дней. Марла вежливо промолчала, несколько секунд не произнося ни слова.

– Ну, так с чего мне начать?

Первым ответом, который пришел мне в голову, было сказать ей, чтобы она бросила эти глупости. Что мы не можем терять время, гоняясь за несбыточными мечтами. Впрочем, сейчас мы слишком увлеклись, чтобы довольствоваться малым.

– Ты просто ужасна, – проговорила я.

В ответ на мой комплимент сестра расхохоталась, и смех ее, наполнив трубку, заставил меня убрать телефон от уха.

– Я закину удочки и посмотрю, что получится разузнать, сестричка. Сообщу тебе, если что-нибудь найду.

Я оценила, что Марла не стала ждать, пока я недвусмысленно ее об этом попрошу. Поскольку она взяла инициативу на себя, то складывалось впечатление, что все это было ее идеей, и, что самое главное, это вынуждало меня к ней присоединиться, о чем она сама и поспешила мне напомнить.

– А ты, Грета, поедешь в Италию, чтобы встретиться с той женщиной.

Она произнесла это так, словно речь шла об объективном факте, об утверждении, не допускавшем ни малейших возражений. Мысленно пробежавшись по списку причин, по которым эта поездка была абсолютно бессмысленной, я решила озвучить одну из них, показавшуюся мне наиболее логичной:

– Я не говорю по-итальянски.

Это и правда было подводным камнем. Я не знала, будет ли старушка, с которой я намеревалась пообщаться, говорить по-испански или по-английски. Если я все-таки поеду в Рим, то мне придется прибегнуть к услугам переводчика, который помог бы мне ее расспросить.

– Хватит гнать, Грета. Это же итальянский, а не финский. Он больше похож на испанский, чем мы с тобой, а это о чем-то, да говорит.

28

Была уже полночь, когда Себастьян вышел из бара Rotbart.

Он был совершенно разочарован. Господин Шпильман не явился на встречу, что показалось ему абсолютно неслыханным, учитывая настойчивость и нетерпение, которые старик буквально излучал в каждом своем письме. И вот он застрял здесь, в Нойкельне, посреди ночи, с двумя «Пауланерами» внутри и четким ощущением, что его одурачили.

Самым странным было то, что ему не удавалось злиться. Он подумал, что через несколько часов получит сообщение, в котором Шпильман попросит у него прощения и назовет максимально логичную причину, по которой не смог прийти. У человека его возраста и с таким слабым здоровьем могла возникнуть тысяча причин, которые помешали бы ему выполнить свое обещание. Конечно, у него была и тысяча разных способов об этом предупредить, подумал Себастьян, но решил не придавать этому слишком большого значения.

Полный решимости оставить эту неудачу позади, Себастьян задумался, на каких видах транспорта можно было бы добраться домой. Воздух вокруг был настолько влажным, что, казалось, налипал на щеки. Себастьян прикинул, где находится ближайшая станция метро, и ускорил шаг, чтобы не попасть в неприятности.

Нойкельн выглядел пустынным. Еще несколько лет назад Себастьян не осмелился бы бродить по его улицам в столь поздний час. Но, к счастью, худшие времена района давно остались позади, и из одного из самых опасных и проблемных в Берлине он превратился в один из самых живописных. Полный вегетарианских ресторанов, хумус-баров и необычных заведений, манивших своей жизнерадостной и экстравагантной атмосферой, он стал настоящей меккой миллениалов. Именно поэтому Себастьян без колебаний свернул в переулок, чтобы сократить путь до станции Херманнштрассе.

В тот момент он даже не подозревал, что его кое-кто преследовал.

29

Стратос шел в нескольких метрах от Себастьяна, чтобы убедиться, что тот не замечает его присутствия. К счастью, ночь была холодной и ветреной, поэтому у него был достаточно убедительный повод, чтобы закутать лицо, не вызывая подозрений. Он чувствовал себя уверенно. Люди редко подозревают, что их кто-то преследует, особенно в тех случаях, когда не думают, что сделали что-то, чем это преследование можно было бы оправдать.

Увидев, как Себастьян сворачивает в переулок, Стратос понял, что его час настал. Перейдя на бег, он помчался за ним. Он не потрудился ступать помягче, поэтому звук его шагов, усилившийся из-за ночной тишины, заставил его жертву оборачиваться. Однако Стратос не дал мужчине шанса на большее.

Он вонзил лезвие кинжала ему в спину, на уровне почек. Этот молниеносный удар пронзил внутренности, мышцы и сухожилия с изяществом грузового поезда. Себастьян выдохнул со звуком «ах», и его голос растворился в ночи. Он умер еще до того, как упал на землю.

Стратос не стал бы тем, кем стал, если бы не вел себя осторожно. Именно поэтому, снова достав нож, он еще несколько раз воткнул его в бок и грудь этого мужчины, чтобы убедиться, что тот чудесным образом не выжил. Довольный результатом, он вытер клинок о куртку библиотекаря и взглянул на него при свете немногочисленных уличных фонарей, чтобы удостовериться, что там не осталось следов крови.

На двадцатисантиметровом лезвии поблескивал девиз «Meine Ehre heißt Treue», означавший «Моя честь – это верность» и символизировавший его убеждения. Маленькая свастика на рукоятке, окруженная лавровым венком и опиравшаяся на имперского орла, отбрасывала серебристые полосы в темноте.

Этот кинжал СС был реликвией. Национал-социалистическая партия вручала подобные всем членам Охранных отрядов. Иметь такой клинок было знаком отличия, а еще – верности. Их перестали выпускать в 1942 году, и хотя на рынке антиквариата и присутствовало множество копий и качественно выполненных подделок, за оригиналами, подобными этому, гонялись коллекционеры. Стратос всегда держал свой кинжал наточенным и готовым к работе. Он много раз задавался вопросом, сколько жизней унесло это оружие до того, как попасть к нему в руки, и хотя и не мог этого узнать, понимал, что клинок ни разу его не подвел. Он ему еще понадобится. Работа далека от завершения.

Отдаленный звук сирены выдернул его из размышлений. Спрятав кинжал, он схватил рюкзак Себастьяна и торопливо его обыскал. Обнаружив там «Фауста», он, не утруждая себя тем, чтобы осмотреть книгу, забрал ее. У него еще будет время этим заняться. Высыпав на землю содержимое рюкзака, он взял бумажник библиотекаря. Внутри не было ничего, кроме пары десятиевровых купюр, но он забрал и их. Идея заключалась в том, чтобы инсценировать нападение с ограблением: случайное преступление, в котором его точно не заподозрили бы. По крайней мере, в первое время.

После этого он исчез так же быстро, как и появился, и его тень слилась с густой темнотой, окутавшей Берлин.

30

Из-за дыма я почти ничего не вижу. Он напоминает плотный непроницаемый занавес, который кто-то натянул вокруг меня, заставляя очертания мебели сливаться в путаницу из серых и черных оттенков. Я чувствую, как щиплет мои глаза, а легкие горят от тех дополнительных усилий, которые я прилагаю, чтобы дышать в этом аду.

Жар невозможно вынести. Мне хочется закричать, но дым царапает мне горло, не позволяя забыть, что я нахожусь в его власти. Я кашляю, содрогаюсь в конвульсиях, изрыгаю то немногое, что было у меня в желудке, и дотрагиваюсь до чего-то раскаленного. Ожог напоминает мне укус дикого животного, которое пытается прогнать меня со своей территории, и я реагирую так же, как отреагировал бы на моем месте и любой другой: отпрыгиваю назад, схватившись за обожженную руку, и издаю крик, от которого дым, вернувшийся ко мне в легкие, окрашивает их в темные оттенки.

И тут я различаю две вещи.

Первая – это дверь. Она совсем рядом со мной, всего в нескольких метрах. Я чувствую себя как человек, потерпевший кораблекрушение и увидевший посреди моря доску, которая может стать его спасением.

Вторая – оранжевое свечение, указывающее на место, где находится пламя, и к которому я ни в коем случае не должна приближаться.

Прямо между мной и дверью.

Новый приступ кашля заставляет меня согнуться пополам. Я взвешиваю варианты, которых у меня не так уж много. Дверь – единственный выход. Если я сейчас не потороплюсь, то меня придется выносить отсюда вперед ногами.

Мое горло горит, глаза залиты слезами, а пот покрывает каждый миллиметр моего тела, но я бросаюсь к двери, не задумываясь о том, что делаю, и не пытаясь понять, зачем я здесь, в окружении огня и опустошения.

Языки пламени меня ждут. Как только я приближаюсь к ним, то они летят мне навстречу и обволакивают, словно саван, забирая то, что им принадлежит.

Боль.

Огонь и боль.

31

Я проснулась в ужасе, вспотев и запыхавшись так, словно только что пробежала стометровку. В еще большее недоумение меня ввел тот факт, что я не узнала собственную комнату. Резко вскочив и оглядевшись по сторонам, я попыталась понять, что находится вокруг. Понемногу события начали вставать на свои места, одно за другим, неизбежно, как падающие костяшки домино, и реальность наконец одержала верх. Я вспомнила, что нахожусь в Берлине, во вполне приличного вида гостиничном номере, а не дома. Мне просто приснился кошмар, вот и все.

Огонь не снился мне уже несколько лет.

Какое-то время это был повторяющийся кошмар. Дошло даже до того, что я отказывалась спать, боясь, что пламя и дым возникнут снова и обожгут мне тело. Тем не менее однажды все просто прекратилось. Мне перестал сниться этот жуткий сон. Наверное, это было бы прекрасным моментом, чтобы посетить психотерапевта и спросить его, какого черта мне так долго, ночь за ночью, снился этот проклятый повторяющийся кошмар, но меньше всего на свете мне хотелось сдерживать смех, пока мозгоправ будет пытаться интерпретировать, что именно хочет заставить меня понять мое подсознание. К тому же когда проблема исчезла, то я уже не видела особого смысла, чтобы зацикливаться на ней.

Возможно, мне не стоило так легкомысленно отказываться от идеи обратиться к профессионалу. Кошмар вернулся, и он был таким же жутким, каким я его помнила, а может, и хуже. Что же изменилось? Может, в последние несколько дней произошло что-то, что выбило меня из колеи сильнее, чем я ожидала?

Ответ на этот вопрос сразу же пришел мне в голову.

Я находилась в чужом городе; я снова вернулась к работе, которая была мне интересна, после нескольких месяцев на мели; появившись из ниоткуда, Карлос Сарасола послал по моим следам своего приспешника; и, наконец, я неожиданно услышала эту легенду о потерянных библиотеках, нацистах и похитителях книг, которую Олег с таким пылом мне рассказывал.

Судя по всему, соединившись наихудшим образом, все эти элементы и вывели меня из равновесия. Этот кошмар был не чем иным, как реакцией моего подсознания, загруженного проблемами, которые начали наваливаться на меня со всех сторон.

Через какое-то время, пока мой пульс приходил в норму, а сон постепенно отступал, я поняла, что у меня есть дела поважнее, чем сидеть здесь, прокручивая в голове то, что не имело никакого отношения к реальности. Пришло время встать и приступить к работе. На часах было семь утра, так что Олег, наверное, уже давно был в библиотеке.

Резко вскочив, я бросилась в ванную, надеясь, что хороший душ поможет мне избавиться от остатков страха и пота.



– Я собираюсь в Италию, – заявила я.

Олегу понадобилось несколько секунд, чтобы оторвать взгляд от страницы, на которую он смотрел. Я обнаружила его в Лимбе за изучением потрепанного экземпляра на английском «Чудесного путешествия Нильса с дикими гусями» Сельмы Лагерлеф. Судя по тому, как Олег поморщил лоб, я предположила, что он уловил смысл сказанного. Перед тем как ответить, он поднес руку к своим громоздким очкам и поправил их на переносице.

– Тебя любой бы понял, Грета.

Я бы предпочла, чтобы он меня оскорбил. Чтобы на повышенных тонах спросил меня, что я вообще творю и что, черт возьми, о себе возомнила. А этот беззубый ответ поднял у меня в груди волну ярости, которую я попыталась сдержать, чтобы она не пошла дальше.

– А что такого произошло, что ты передумала? – поинтересовался он.

– Вчера вечером я разговаривала со своей сестрой. Она заставила меня взглянуть на вещи шире, и я поняла, что ничего не потеряю, если еще немножко порасследую.

Даже я заметила, что он пытался преуменьшить важность этого путешествия, что в любом случае казалось мне абсурдным, ведь поехать в Рим, чтобы расспросить возможную свидетельницу нацистского грабежа, – это не какой-то пустяк. Олег это понимал, поэтому приложил видимое усилие, чтобы не смотреть в мою сторону.

– Ты не мог бы дать мне адрес этой женщины? – спросила я.

Олег ответил не сразу. Сначала он отложил в сторону книгу о приключениях Нильса Хольгерссона и откашлялся.

– Я долго над этим работал, Грета.

«Это» вполне могло означать реорганизацию библиотеки, маркировку украденных книг или поиски Библиотеки Еврейской общины. Он произнес это резким тоном, которого я раньше от него не слышала, но без труда поняла. Доверие, которое он мне оказал, только что пошатнулось после того, как возникла вероятность моей поездки в Рим, чтобы расспросить эту возможную свидетельницу, не заручившись его одобрением. Мы оба понимали, что это нечестно. Олег нашел эту женщину гораздо раньше, чем я вообще узнала о существовании в Центральной и Земельной Библиотеке Берлина отдела, занимавшегося возвращением книг, украденных нацистами. Если он и не мог поехать, чтобы ее расспросить, то не потому, что ему это было не интересно: у него просто не было денег, чтобы оплатить себе командировку в Рим.

И вот из ниоткуда появляюсь я, такая сложная в общении и недоверчивая, и, ступив на его территорию, пытаюсь отнять у него эту свидетельницу. У него было полное право послать меня к черту, и мне почти захотелось, чтобы он это сделал.

– Я расскажу тебе все, что выясню, – оправдывалась я.

Олег не сдвинулся с места. Он сидел, плотно сжав губы, чтобы не показывать, о чем на самом деле думал. Например, о том, что мне нечего делать в Италии. Что именно он должен был туда поехать, чтобы расспросить эту свидетельницу. Что если бы он знал, что подобное произойдет, то не стал бы делиться этой информацией.

– В таком случае, у меня не остается других вариантов, кроме как довериться тебе.

В его голосе прозвучала нотка фатализма, словно это был худший из вариантов развития событий, который он мог себе представить.

У меня возникло искушение предложить ему поехать со мной, но я знала, что это не имело абсолютно никакого смысла. Я не могла тратить деньги Фритц-Брионеса на то, чтобы оплатить этому парню перелет и ночь в гостинице. Честно говоря, я сомневалась даже в том, законно ли оплачивать ими собственную поездку. Как я, черт возьми, объясню эти траты Терезе Солана?

– Олег, ну блин.

В этот момент наш разговор прервал раздавшийся в библиотеке рингтон телефона, что избавило меня от необходимости придумывать новые оправдания, казавшиеся мне столь же неуместными, сколь и неизбежными. Олег достал мобильник из сумки с Тинтином, сдержал вздох и ответил на звонок.

– Алло.

Я заметила, как постепенно меняется его лицо. Оно начало подергиваться, нижняя губа слегка задрожала, а щеки побледнели. Поднявшись, он поднес ладонь к губам, чтобы сдержать всплеск эмоций, готовый его переполнить.

– Как это произошло? – спросил он.

Олег выслушал ответ, длившийся несколько минут. Закончив разговор, он ошеломленно уставился на телефон, лежавший у него в ладони, словно это могло помочь ему лучше понять, что происходит. Когда он поднял взгляд, глаза его так блестели, что, казалось, готовы были разлететься на тысячу осколков. Свое смятение он выразил одним-единственным словом: именем собственным, которое сказало обо всем, при этом ничего не значив.

– Себастьян.

III. Рим

Кто возьмет эту книгу, исчезнет с глаз Христа. Кто украдет эту книгу, того пусть убьют, как проклятого. Кто попытается украсть этот том, пусть ему выколют глаза, выколют глаза! Манускрипт, Библиотека Ватикана, XIII век
32

Я была когда-то знакома с парнем по имени Рамирес Сантистебан. Он жил в Орталесе, в домике, где хранил роскошную коллекцию кулинарных книг. Они были его страстью, несмотря на то, что он каждому встречному хвастался, что никогда в жизни не притрагивался к сковородке.

Коллекция Сантистебана насчитывала около трех тысяч томов, и некоторые из них имели многовековую историю. Любой экземпляр, попадавший в руки этому типу, заставлял его терять голову. Единственным его условием было, что это должны были быть не сборники рецептов, а книги, посвященные самому процессу готовки или какой-нибудь связанной с ней темой.

Когда мы познакомились, я нуждалась в помощи. Тогда я только приобрела трактат XV века под названием «Искусство разделки» авторства Энрике де Вильены, посвященный мастерству работы с ножом. Это был прекрасный экземпляр в ярком кожаном переплете бутылочного цвета, сохранивший все свои иллюстрации. Я нашла этот том на блошином рынке под грудой старых книг и купила его за бесценок.

Впрочем, у этой книги был один недостаток: в ней отсутствовали титульная страница и колофон, другими словами, первая и последняя страницы. Скорее всего, экземпляр в какой-то момент был поврежден, впрочем, нельзя было исключать и того, что переплетчик схалтурил и просто засунул их внутрь обложки.

Сантистебан мог оставить все как есть. «Искусство разделки» было прекрасным дополнением к его библиотеке, к тому же он приобрел его по очень хорошей цене. Однако сомнение, которое закралось ему в голову, не позволило ему этого сделать. Именно поэтому он и обратился ко мне: захотел, чтобы я помогла ему найти какого-нибудь эксперта, который распотрошил бы эту книгу и проверил, не находятся ли под обложкой, как он полагал, первая и последняя страницы.

Речь шла об очень деликатном процессе. Не так уж просто сохранить целостность такого старого экземпляра, если подвергнуть его подобным манипуляциям. Я посоветовала ему этого не делать, и то же самое сказал один надежный переплетчик, к которому я обратилась, но Сантистебан был непреклонен: как только в нем зародилось любопытство, ему нужно было любой ценой узнать правду.

Я вспомнила эту историю, чтобы показать, почему вопреки здравому смыслу я решила потащить свою задницу в Рим, следуя за подозрениями, которые, какими бы слабыми они ни были, не позволяли мне оставить все как есть.

Как и в случае Сантистебана, стоило лишь тени сомнения появиться во мне, как я уже была неспособна ее игнорировать, несмотря на то, что, скорее всего, эта поездка ни к чему меня не приведет.

Кстати, в случае с «Искусством разделки» переплетчик надрезал книгу с точностью до миллиметра. Сантистебан переживал процесс так, словно оперировали его родственника: выкуривал одну сигарету за другой, не в силах устоять на месте и снова и снова задаваясь вопросом, правильное ли решение он принял. Процедура прошла успешно, и, сняв обложку, переплетчик и правда обнаружил, что титульный лист и колофон находились внутри.

И не только они.

На первой странице был еще и автограф автора. Книга была посвящена Хуану II, сыну монарха Энрике III. Судя по дате, автор подписал ее, когда тот был еще совсем малышом.

Найти экземпляр XV века, подписанный автором, само по себе необычно, но чтобы он еще и был посвящен монарху – особенная редкость. Энрике де Вильена был весьма влиятельным человеком, так что можно было предположить, что эта книга долгое время хранилась в королевских библиотеках.

Тогда я обратилась к нескольким историкам и к своему источнику в Национальной библиотеке. Благодаря им я узнала, что несколько книг были украдены из личной библиотеки Хуана II еще при его жизни, предположительно, кем-то из его слуг. Одним из похищенных томов как раз был подписанный автором экземпляр «Искусства разделки». Скорее всего, этот кожаный переплет должен был скрыть это посвящение, которое могло выдать происхождение книги.

Последующая экспертиза подтвердила, что книга, найденная на пыльной полке, вне всяких сомнений, была той, что пропала из библиотеки монарха, о чем мы бы никогда не узнали, если бы не решились снять переплет. В данном случае смелость этого библиофила позволила ему явить миру ценную реликвию. Насколько мне стало известно, Сантистебан заключил соглашение с Национальной библиотекой, чтобы после его смерти «Искусство разделки» и другие раритеты из его коллекции перешли в ее собственность. Я не была в курсе, на каких денежных условиях была заключена эта сделка, но можно было предположить, что она оказалась достаточно выгодной для обеих сторон.

Как и Сантистебан в свое время, я очень нервничала и чувствовала себя перевозбужденной, впрочем, по совсем иным причинам.

Мы приземлились в Риме около полудня. В аэропорту было очень многолюдно, что стало очередным неудобством после прямого двухчасового перелета из Берлина, который, однако, оказался для меня самым недорогим способом добраться до столицы Италии.

Олег шел рядом со мной.

Он оглядывался по сторонам, со своей неизменной сумкой с Тинтином на плече и растерянным выражением лица, словно не верил, что все это действительно происходило.

Мне, если честно, и самой было трудно в это поверить.

Когда мы вышли из здания аэропорта, библиотекарь поспешил вперед, чтобы заказать такси на итальянском. Я заметила, что он поглядывает на меня краем глаза, возможно, чтобы убедиться, что я его слышу. После недолгих переговоров он жестом пригласил меня подойти:

– Я договорился о поездке в отель по хорошей цене.

Полагаю, таким образом он пытался оправдать свое присутствие здесь, чтобы у меня не осталось ни тени сомнения в том, что он не врал, когда говорил, что свободно говорит по-итальянски и окажется мне очень полезен во время разговора с Филипой Диченти.

Олег попытался изобразить улыбку, но у него ничего не вышло. Он не мог скрыть грусть, которая буквально витала вокруг него. На самом деле это стало самой длинной фразой, которую он произнес с тех пор, как мы покинули Берлин. Именно поэтому я не стала возражать или спрашивать его, о какой цене он договорился, а просто дала добро и села с ним на заднее сиденье такси.

Несвоевременная весть о смерти Себастьяна повисла в воздухе между нами, и ее было невозможно игнорировать. Похоже, его зарезали посреди ночи во время прогулки. Насколько нам было известно, следователи предполагали, что речь шла о грабеже с применением насилия.

Полицейские, которым поручили это дело, допросили Олега. Они хотели знать, могло ли что-то, связанное с работой Себастьяна, привести к его встрече с убийцей. Тот подтвердил то, о чем они и так догадывались: вряд ли работа, которой они занимались в Центральной и Земельной Библиотеке, могла привести к конфликту с кем-либо.

После всего этого вопрос, стоит ли Олегу сопровождать меня в Рим, уже не стоял. Смерть Себастьяна перевернула все с ног на голову. Я поймала себя на мысли, что его присутствие рядом не только мне не помешает, но даже окажется полезным.

Интересно, я и правда в нем нуждалась или просто пожалела его? Я подозревала, каким был настоящий ответ на этот вопрос. Обычно я не поддавалась подобным порывам, но, увидев, как сильно он был подавлен смертью друга, просто не смогла полететь в Рим без него.

Вот поэтому я и оказалась там, рядом с этим долговязым библиотекарем, прижимавшим к груди сумку с Тинтином – свой единственный багаж. Я тоже мало что с собой взяла, потому что была уверена, что на следующий день мы уже вернемся. Вне зависимости от того, даст ли наше расследование плоды, нам вряд ли понадобится что-то еще.

Если бы я знала, куда приведет нас эта поездка, то обдумала бы все варианты.

К моему удивлению, в компании Олега я совершенно не испытывала неудобства. Это казалось абсолютно невероятным, потому что мое природное недоверие к окружающим сделало меня замкнутым и необщительным человеком, и я привыкла с подозрением относиться ко всем, кроме себя самой и своей сестры. То, что я позволила этому парню полететь со мной, уже само по себе было из ряда вон, но помимо этого его присутствие не воспринималось как что-то раздражающее или неудобное, что-то, чего хочется избежать.

В то же время нельзя было сказать, что я испытывала к нему симпатию или какое-то особенное уважение. Мне вообще очень сложно что-то к кому-то почувствовать. Максимум, на что я способна, – это нечто вроде товарищеских чувств, которые не предполагают лишних сантиментов, но даже в таких случаях я оставляю за собой право разорвать отношения в любой момент, без драм и скандалов.

Очевидно, что никакого сексуального влечения, которое я могла бы испытывать к Олегу, тоже не было. Оно отсутствовало настолько, что я даже подумывала забронировать номер на двоих, чтобы немного сэкономить, впрочем, потом решила, что это было бы слишком.

Нам потребовалось около сорока минут, чтобы добраться до отеля Villa Glori. Жилье оказалось аскетичным и практичным, чего мы и хотели. Оставив вещи в комнате, я приняла душ и вернулась в вестибюль, чтобы дождаться там Олега. Библиотекарь не слишком спешил, и мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не подняться к нему в номер и не начать барабанить в дверь, чтобы он поторопился.

Он спустился только через полчаса. К тому моменту я уже пришла в ярость, но, решив потребовать у Олега объяснений, вдруг заметила, каким грустным и еще более бледным, чем раньше, было его лицо.

– Что случилось?

Он с недоумением на меня взглянул, словно забыл и обо мне, и о том, где находился.

– Мне звонила Барбара, из Центральной и Земельной Библиотеки. Полиция приезжала. Они хотят еще раз со мной поговорить. – Олег говорил бесстрастно, безэмоционально. Казалось, он просто читал какой-то текст, написанный худшим писателем в мире. – Я ей сказал, что нахожусь в командировке. И что вернусь через несколько дней.

Мне показалось, что на этом он решил прервать свой рассказ. Я пристально на него посмотрела, давая ему понять, что мне этого недостаточно, и в ответ он издал сопение, напоминавшее резкий поворот руля. – Они кое-что обнаружили, Грета. Похоже, в ту ночь, когда Себастьян погиб, он договорился о встрече с одним человеком, заинтересованным в том, чтобы забрать одну из книг, с которыми мы работали. – Эта информация обрушилась на мою голову, словно бомба мощностью в десять тысяч мегатонн. Олег не стал дожидаться, пока я приду в себя, и продолжил: – Себастьян несколько недель переписывался с неким Дж. Шпильманом. Тот утверждал, что является сыном владельца этого экземпляра. В тот вечер они договорились вместе чего-нибудь выпить и обсудить этот вопрос.

– То есть ты хочешь мне сказать, что Себастьян пошел выпить пива с каким-то типом, утверждавшим, что эта книга принадлежит ему?

– Это кажется не слишком логичным, – кивнул Олег. – Существует определенный протокол. Обычно, если кто-то узнает какую-либо из книг, с которыми мы работаем, то мы, чтобы точно знать, что не совершаем ошибку, проводим расследование: нужно убедиться, что этот человек – и правда тот, за кого себя выдает, и что это произведение действительно принадлежало кому-то из его родственников. Мы никогда не вернем экземпляр, если не будем на сто процентов уверены, что отдаем его правильному человеку. Библиотека не заинтересована, чтобы мы оказались втянуты в скандал или чтобы на нее подали в суд какие-нибудь разъяренные наследники. – Он решительно помотал головой, словно не мог в это поверить. – Не может ведь быть такого, чтобы Себастьян встретился с этим типом за спинами у администрации и у собственных коллег.

– Но зачем ему это делать?

– Барбара мне ничего особенно не рассказала, но, судя по всему, он в каком-то смысле подружился с этим мужчиной. Они часто обменивались электронными письмами. Себастьян помог ему найти людей, которые были знакомы с его отцом, и восстановить часть его прошлого.

Вероятность того, что Себастьян Финстервальдер добровольно оказался рядом со своим убийцей, была не так уж мала. Возможно, этот тип выдал себя за того, кем не являлся, чтобы втереться в доверие к главе отдела. Конечно, речь могла идти и о совершенно случайном событии, которое не имело никакого отношения к этому делу.

– А что это была за книга?

– «Фауст» Гете. Издание 1910 года. Судя по всему, Шпильман написал Себастьяну, проявив интерес к книге, в тот самый день, когда мы загрузили ее в базу данных.

– А где сейчас эта книга?

Ответ на этот вопрос был мне известен еще до того, как Олег отрицательно покачал головой, и я все равно не хотела в это верить. Мир ведь не настолько жесток. По крайней мере, не должен таким быть.

– Она исчезла, Грета. Должна была быть у него в кабинете, но полиция ее не нашла. Они подозревают, что Себастьян вынес ее из библиотеки, потому что Шпильман напрямую попросил его принести ее на их встречу.

Если «Фауста» не было ни в библиотеке, ни среди вещей, которые Себастьян имел при себе, когда погиб, то особенных сомнений о местонахождении книги уже не оставалось, что, впрочем, казалось бессмысленным. Уличный грабитель мог убить Себастьяна, например, чтобы отобрать у него бумажник или мобильный телефон, но то, что он еще и забрал у него старую, невзрачную книгу, было полным бредом.

Единственная возможная разгадка этой тайны была настолько нелепой, что мне было сложно воспринимать ее всерьез: «Фауст» и стал мотивом убийства.

Я продолжила размышлять, пытаясь найти в этом хоть какую-то логику. То, что книга стала причиной чьей-то смерти, звучало как абсурд. Мне на ум сразу пришли романы вроде «Клуба Дюма» или «Имени розы», в которых книги лишают людей рассудка и развращают их до такой степени, что те начинают совершать жуткие поступки. За все эти годы я встречала алчных библиофилов, способных почти на все ради своей цели. Я видела, как люди воруют, обманывают, запугивают и даже физически нападают на других, чтобы заполучить ту или иную книгу. А некоторые готовы приобрести второй экземпляр определенного произведения, лишь бы он не достался конкурентам. У кого-то эта неуемная страсть съедает все средства к существованию, которые редко бывают по-настоящему высокими. В большинстве случаев конфликты больше связаны с тщеславием и эмоциональными проблемами людей, а не с реальной ценностью связанных с ними книг.

Но убийство – это другое. Я впервые в жизни задумалась над реальными шансами того, что кто-то мог пойти на такое.

Убить за книгу. Каким же жалким надо для этого быть.

– Мне стоило бы вернуться, – промолвил Олег.

Он произнес это так тихо, словно обращался сам к себе. Это вывело меня из себя, каким бы абсурдным ни было все, что сейчас происходило.

– Не переживай, завтра уже вернемся.

Я не стала добавлять, что не существовало ни одной рациональной причины, по которой мы должны были отменить наше расследование и помчаться в Берлин, чтобы он мог пойти в полицию и оплакать своего друга. Каким бы неуважительным это ни казалось, нам нужно было действовать рационально и продолжать двигаться вперед.

Труп Себастьяна никуда не убежит.

33

Дом престарелых, в котором жила Филипа Диченти, назывался Carpe Diem – весьма загадочное название, если учесть, что люди проводили здесь последние годы своей жизни.

Мы с Олегом шли туда, не проронив ни слова, но скоро стало очевидным, что нам слишком многое нужно друг другу сказать, чтобы продолжать играть в молчанку. Я заметила, как он поправлял очки и несколько раз мотал головой, словно пытался отогнать мысли, донимавшие его с каждым разом все более мучительными сомнениями и колебаниями. В конце концов ему удалось выразить их, задав мне один-единственный вопрос:

– Как ты думаешь, убийство Себастьяна может быть связано с тем, что мы делаем?

Моим первым побуждением было ответить «нет», но тот факт, что это событие совпало по времени с нашим путешествием в поисках Библиотеки Еврейской общины Рима, чересчур бросался в глаза, чтобы его можно было просто так проигнорировать.

– Я так не думаю, Олег.

Как бы я ни старалась притворяться, меня терзали те же сомнения, что и его. Если криминальные романы нас чему-то и научили, то тому, что подобные совпадения случаются очень редко. Нравится нам это или нет, жизнь – сложная штука, как бы мы ни старались ее упростить, чтобы подогнать ее под свой ритм.

Пансионат Carpe Diem располагался в старом невзрачном здании, не имевшем никаких опознавательных знаков, кроме небольшой таблички возле разрисованного граффити входа. Само по себе место было депрессивным, как и район, в котором оно находилось. Он явно знавал лучшие времена. Если бы мне сказали, что это не дом престарелых, а бывшая тюрьма, то я бы нисколько не удивилась.

Бросив взгляд на домофон, Олег решился нажать на одну из кнопок. Практически в то же мгновение в аппарате материализовался мужской голос, такой громкий и грубый, что его, должно быть, было слышно в нескольких улицах от нас.

Библиотекарь сразу же произнес несколько фраз на итальянском. Я различила имя Филипы Диченти, но больше ничего. Человек ответил ему тем же пронзительным голосом, что и до этого, и они вступили в жесткий, эмоциональный диалог, который, как мне казалось, проходил не слишком дружелюбно.

Пока я слушала, как они спорят, меня снова охватили подозрения, неуместные, словно зубная боль. Что именно мы приехали искать? Мы ведь даже не предупредили о своем визите. А если этой женщины тут нет? А что, если она здесь, но не в состоянии предоставить нам информацию, которую мы ищем?

Ощущение, что я бреду в темноте, становилось тем сильнее, чем больше я об этом думала. Я пожалела, что позволила втянуть себя в эту историю, и сказала себе, что если бы я остановилась и подумала, что творю, то поняла бы, что этот план был абсурдным.

В домофоне раздался щелчок, и все затихло. Олег мрачно посмотрел на меня с лицом человека, который обычно приносит плохие новости.

– Он говорит, что сейчас не приемные часы.

– Олег, да ты гонишь.

– Я сказал ему, что мы приехали из Берлина, но ему все равно. Говорит, что не может просто так пустить нас внутрь, чтобы поговорить с одной из подопечных.

Я выругалась. Это было катастрофой. Не хватало только, чтобы мы еще и столкнулись с бюрократическими проволочками, которые помешали бы нам расспросить эту женщину.

Олег снова нажал на звонок. На этот раз никто не ответил, но через несколько секунд дверь подъезда открылась, и оттуда выглянул человек с таким лицом, будто его оторвали от туалетных дел. Одетый в клетчатую рубашку и хлопковые штаны, он напоминал пастуха в разгар рабочего дня.

– Le cose non funzionano nemmeno così, signore.

Я узнала его грубый голос, который мы слышали через домофон. Они с Олегом вступили в новый диалог, на этот раз – лицом к лицу. Итальянец сопровождал свои доводы резкими вертикальными взмахами рук, будто пытаясь взлететь, а Олег отвечал ему жестко, не позволяя себя запугать и демонстрируя, что не сдастся.

– Что происходит, Олег? Что он говорит?

Никто из двоих мне не ответил. Они продолжали спорить, словно меня не существовало. Наконец пастух захлопнул дверь, оставив нас озадаченно стоять снаружи.

– Он мне сказал, что сейчас позвонит дочери Филиппы Диченти. Скажет ей, что мы приехали, чтобы поговорить с ее матерью, и узнает, что она по этому поводу думает.

В нашем случае это звучало вполне обнадеживающе, но мне все равно было трудно разделить его оптимизм. Перспектива вернуться в Берлин с пустыми руками не давала мне покоя. Поэтому вместо того, чтобы ответить, я просто прислонилась спиной к стене и сползла на землю.

– Чувак, надеюсь, оно того стоит.

Олег уже собирался что-то ответить, но вдруг передумал и принялся нервно расхаживать взад-вперед, словно лев в клетке.

34

Нам оставалось только ждать. Несколько минут спустя Олег попросил у меня разрешения сходить на поиски пары стаканчиков кофе, которые скрасили бы наше ожидание. Оставшись в одиночестве, я достала из рюкзака купленный в Берлине экземпляр «Das Spiel des Engels» и начала его изучать.

Я не говорю по-немецки. Для меня это – не более чем сложный, резкий язык, который мне никогда не хотелось выучить. Перелистнув несколько страниц, я прочитала пару случайных фраз, составленных из километровых слов, которые мне не удалось расшифровать. Не было никакого смысла пытаться понять текст этого громоздкого тома, который я купила скорее импульсивно, чем из искреннего желания погрузиться в историю. Тем не менее, открыв первую страницу и прочитав самое начало романа, я ощутила трепет, прокручивая в голове точный перевод первого абзаца, который читала уже несколько десятков раз:

Писатель никогда не забывает ни своего первого гонорара, ни первой похвалы, полученной за поведанную историю.


Разумеется, роман, который я держала в руках, начинался с чего-то вроде «Ein Schriftsteller vergisst nie, wann er zum ersten Mal…», но мне было все равно. Этого стимула оказалось для меня достаточно, чтобы почувствовать себя в привычном месте и чтобы мое подсознание взяло верх и заменило этот непонятный текст отрывком, который я хорошо знала.

Я почитала еще какое-то время, мысленно переводя, или, скорее, вспоминая, что будет дальше в тексте, опираясь на отдельные слова – всего лишь пару-тройку, которые казались мне смутно знакомыми. Я так увлеклась этим процессом, что даже не заметила, как вернулся Олег. Подняв взгляд, я увидела, что он сидит рядом со мной, загадочно улыбаясь.

– «Игра ангела», – перевел он. – Хорошая книга?

Я пожала плечами. Невозможно было ответить на подобный вопрос простым «да» или «нет». Это все равно что максимально упростить книгу, которая сопровождала меня с момента, когда я начала хоть что-то соображать, и которую с тех пор читала бесчисленное количество раз. Взяв протянутый мне кофе в бумажном стаканчике, я сделала глоток, мысленно умоляя, чтобы наш диалог на этом закончился, но, разумеется, я слишком многого хотела.

– А я думал, что ты не говоришь на немецком, Грета.

– Я и не говорю.

Олег нахмурился, но что-то в моем поведении, похоже, не позволило ему продолжать в том же духе, поэтому он просто вежливо промолчал, словно решил не обращать внимания на мои причуды.

Я попыталась снова сосредоточиться на чтении, но не получилось. Вмешавшись, Олег вывел меня из состояния транса, в которое я вошла, занимаясь синхронным, ну, или почти, переводом текста. Я не могла его в этом винить, поэтому убрала книгу и посвятила несколько следующих минут, смакуя напиток, который был настолько терпким и крепким, что мне трудно было поверить, что его можно было вообще назвать кофе.

Буквально через несколько минут я увидела, как со стороны улицы в нашу сторону торопливо направляется женщина, глядя на нас с недовольным выражением лица, словно ее отвлекли от какого-то очень важного дела.

– Cosa sta succedendo? – спросила она. – Cosa volete da mia madre?

Мне не нужно было знать итальянский, чтобы понять, что она хотела знать, какого черта мы тут забыли, или уловить агрессивный тон, которым она задала эти вопросы. Казалось, она была готова наброситься на нас с кулаками, если мы не ответим ей как надо. Вот бы знать, что ей сказал администратор.

Олег спросил ее, говорит ли она по-английски. Женщина смерила нас взглядом прежде, чем ответить утвердительно. Я воспользовалась моментом, чтобы подняться на ноги и отряхнуть штаны.

– Мы приехали из Центральной и Земельной библиотеки Берлина, – объяснил Олег. – Мы работаем над возвращением книг, разграбленных во время Второй мировой войны. Нам бы хотелось поговорить с госпожой Диченти об одном происшествии, случившемся в Риме в 1943 году, и к которому, как мы полагаем, она имеет отношение.

Брови женщины сошлись в самом центре лба с точностью до миллиметра. Этот аргумент не только не удовлетворил ее любопытство: напротив, он пробудил в ней еще больше сомнений по поводу нашего присутствия здесь.

– Прошло уже много лет, – ответила она. – И моя мать уже очень пожилая. Не думаю, что она сможет вам помочь.

«А давайте мы сами решим», – чуть не возразила я, но осознала, что это стало бы самым быстрым способом вывести ее из себя и вернуться в Берлин с пустыми руками. К счастью, Олег вел себя более сдержанно:

– Мадам, мы все понимаем, но мы приехали издалека лишь для того, чтобы с ней поговорить. Я обещаю, что мы не отнимем у нее много времени.

Стиснув зубы, женщина задумалась. Я надеялась, что таким образом она сдерживалась, чтобы не отказать нам, и что дело было не в том, что терпение ее было на исходе. Ведь ее, в конце концов, внезапно оторвали от дел, какими бы они ни были, и заставили приехать сюда и общаться с нами, что явно не доставляло ей удовольствия.

– Пожалуйста, – вмешалась я. – Это займет всего несколько минут.

Она обернулась, бросив на меня удивленный взгляд, словно не ожидая, что я вообще способна говорить.

– Но дело в том, что моя мать нездорова, – возразила она, на этот раз – еще менее убедительно. – Ей очень трудно сосредоточиться. Не думаю, что она будет вам хоть как-то полезна.

Я смотрела на женщину достаточно долго, чтобы она поняла, что мы и сами осознавали бессмысленность нашей идеи, но в то же время не собирались сдаваться без боя. Когда она снова сказала «нет», то это означало: либо она колеблется, либо ей просто неохота прилагать усилия для отказа.

Интерьер пансионата представлял собой темное унылое место – по крайней мере, на первый взгляд. Консьерж провел нас по мрачному коридору, в котором витал запах антисептика. Невозможно было не задаться вопросом, должен ли он был заглушить другой зловонный запах, пропитавший здание.

Коридор выходил в открытый внутренний дворик. Небо затянули тучи, и, казалось, на наши головы вот-вот обрушится неслабый ливень. Деревья, под которыми стояли скамейки, были настолько чахлыми, что едва отбрасывали тень. Не обращая на это внимания, мы с Олегом сели на одну из лавочек. Дочь Филипы Диченти встала напротив нас, скрестив руки на груди, словно была готова вершить правосудие над людьми, осмелившимися проникнуть туда, где им никто не рад. Я попыталась посмотреть на все ее глазами: перед ней сидела я, в своих туристических ботинках и пальто Марлы, которое мне было велико, и Олег, с этой своей сумкой с Тинтином, которую он прижимал к себе так, будто внутри были королевские регалии и он боялся, что кто-то ее отберет. Мы были не более чем парочкой незнакомцев, которые приехали издалека, чтобы поговорить с ее матерью.

– Mi chiamo Oleg. E lei è Greta.

Библиотекарь вежливо нас представил, словно желая таким образом избавиться от последних следов враждебности на лице и в поведении этой женщины.

– Очень приятно, – ответила она по-английски. – Меня зовут Тина.

Это выглядело не как дружелюбное знакомство, а скорее как неизбежное следствие ситуации, которая с каждой минутой становилась все более абсурдной. Тишина, такая же неловкая, как эта неудобная дурацкая лавочка, начинала на нас давить.

Какое-то движение в боковой части дворика заставило нас троих одновременно обернуться. Консьерж вышел к нам в сопровождении старушки, энергично трусившей рядом. Сложно было иначе описать, как двигалась эта худощавая, тоненькая женщина, при каждом шаге разводившая руками так, словно пыталась обогнать своего надзирателя. Самый медленный забег в мире.

Я обратила внимание, каким счастливым было лицо этой старушки. Она являлась воплощением радости и безмятежности, словно у нее не было иной цели в жизни, кроме как одержать победу в этом импровизированном соревновании с консьержем, идущим рядом, убрав руки в карманы и демонстрируя невероятное терпение.

Им потребовалась целая вечность, чтобы дойти до нас. Подойдя к ним, Тина поцеловала мать в щеку, и выражение неприязни, до сих пор не сходившее с ее лица, наконец смягчилось.

– Ho mangiato i maccheroni.

Мне не потребовалось перевода, чтобы понять, что только что сказала старушка: «Сегодня я ела макароны». Кивнув, Тина погладила ее по обеим щекам. Олег поднялся, чтобы поздороваться.

– Buongiorno, signora Dicenti.

Пожилая женщина с любопытством взглянула на библиотекаря. Улыбка все еще не сходила с ее лица, и, несмотря на морщины, выдававшие ее почтенный возраст, она напоминала непоседливого малыша, который решил отправиться на поиски приключений подальше от взрослых.

– Buongiorno, signore. Porti i bagagli in camera mia. Mi piace il caffè nero.

Этой фразы я не разобрала, но, судя по озадаченному лицу Олега, пришла к выводу, что он тоже не понял смысла этого приветствия. Старушка же, казалось, веселилась от души. Олег пригласил ее присесть на скамейку, и Филипа Диченти бросила пристальный взгляд на дочь, прежде чем это сделать.

Опустившись на лавочку, она, прищурившись, стала наблюдать за Олегом с игривым выражением лица. «Смотри-ка, что я сделала. Я только что заняла твое место», – словно хотела сказать она. Потом женщина повернулась ко мне и подмигнула, включая в свою игру и меня.

– Signora Dicenti, – сказал Олег. – Vorrei farle alcune domande.

Кивнув, Филипа Диченти снова мне подмигнула. Казалось, она предлагала мне стать своей сообщницей в каком-то розыгрыше.

– Sono interessato alla Biblioteca della Comunità Israelitica.

Старушка не дала ему закончить. Внезапно вскинув руку и тем заставив его замолчать, она начала свой сбивчивый и неожиданно многословный рассказ.

Она говорила с энтузиазмом. Я подумала, что, возможно, ей хотелось передать Олегу все, что она помнила о том происшествии, но мой оптимизм поугас, когда я увидела озадаченное лицо, с которым библиотекарь ее слушал. Очевидно, это было не то, что он ожидал услышать. Закончив говорить, старушка скрестила руки на груди и снова прищурилась, отчего у нее на лице появились сотни новых морщин. Олег не сдался и продолжил задавать вопросы, но Филипа Диченти отвечала на каждый из них новым торопливым потоком фраз, которыми она ловко жонглировала, словно прекрасно понимала, что говорит.

Судя по тому, как воспринимал эту информацию библиотекарь, эти слова едва ли имели для него хоть какой-то смысл. Он выглядел явно разочарованным, и ему не пришлось объяснять то, что я и так подозревала: Филипа Диченти несла бессмыслицу, заплутав в лабиринтах собственной памяти, и в ее рассказе не было никакой логики. Дочь женщины, Тина, наблюдала за этой сценой с печальным видом. Я пришла к выводу, что она попросит нас уйти сразу же, как станет очевидно, что она была права: ее мать не сможет нам помочь.

Но было и еще кое-что: она на нас злилась. Я не могла ее винить. Мы практически заставили ее привести нас к этой старушке. Я не чувствовала себя вправе говорить о явном снижении когнитивных способностей этой женщины. Тине просто нельзя было позволять нам к ней приближаться, но мы ее уговорили, возможно, потому, что в ней теплилась слабая надежда, что наше присутствие здесь поможет ей хоть что-то вспомнить. Теперь же было очевидно, что этого не произойдет.

Устав от этой сцены, я встала и обратилась к Тине:

– Простите, что побеспокоили вас.

Она энергично кивнула, готовая принять мои извинения, если мы прямо сейчас уберемся. Олег не придал значения тому, что я сдалась. Он не был готов отступать, о чем свидетельствовал его полный отчаяния взгляд. В свою очередь Филипа Диченти, явно наслаждаясь тем, что стала главной героиней нашей беседы без слов, не сводила с нас глаз. Казалось, она была счастлива в своем суматошном, хаотичном мире, где у нее не возникало никаких проблем, а если они и появлялись, то она встречала их как маленькая девочка, которая не боится приключений.

– Олег, нам пора, – заявила я.

Я жестом пригласила его вернуться в коридор, по которому мы шли во дворик. Олег в отчаянии копался в сумке, словно там было что-то, что было способно помочь ему. Я сдержала вздох, а заодно и желание схватить его за шкирку и заставить пойти со мной.

Библиотекарь наконец нашел то, что искал: достав пожелтевшую фотографию, он показал ее Филипе Диченти:

– Conosci qualcuno di questi uomini?

Я узнала этот снимок. На нем были мужчины из Штаба рейхсляйтера Розенберга в Риме. Альфред Розенберг стоял в центре, а рядом с ним были Поль и Хербст. Олег смотрел на старушку, ожидая ответа, и лоб его покрылся мелкими капельками пота. Эта фотография была его последней надеждой, последней попыткой хоть что-то выяснить на этой встрече.

Взглянув на снимок, Филипа Диченти сначала отрицательно покачала головой. Но потом что-то произошло.

Она изменилась в лице. Сначала это были малозаметные детали, вроде частого моргания или легкого подергивания щеки. Но через несколько секунд ее радостное выражение лица начало таять на глазах. Она внезапно превратилась в старуху, в женщину, проигравшую в битве с ходом времени и с проблемами, которые подкидывала ей жизнь. Казалось, ей было больно смотреть на эту фотографию.

Было печально наблюдать, как она лишилась той наивности, которую демонстрировала до этого. Запнувшись, она пару раз начинала говорить, но прерывалась на середине фразы. Я заметила, как ее дочь подалась вперед, уже приготовившись попросить нас оставить ее мать в покое, но пока не решаясь вмешаться. Несколько секунд спустя Филипа Диченти набрала в легкие воздуха и издала вздох, который, казалось, унес с собой последние крупицы здравого смысла, которые у нее оставались.

– Sono arrivati a settembre.

Она произнесла эти слова, не сводя глаз с фотопортрета. В ее голосе звучала усталость, а прежнее веселье сменилось обреченностью. Казалось, она пыталась явить болезненные воспоминания, которые до этого момента находились в самой глубине ее подсознания.

Женщина заговорила. Она растягивала слова так, будто каждый слог был тяжелым, как могильная плита. Ее рассказ длился почти целую минуту, и Олег начал тихонько переводить его мне:

– Немецкий офицер осматривал библиотеку так, словно речь шла об изящной вышивке. Он проводил пальцами по папирусам и инкунабулам, по страницам манускриптов и редких изданий. Его забота и внимание были прямо пропорциональны ценности каждого тома. Он просматривал страницы, и глаза его расширялись и блестели, как у читателя, который хорошо знаком с текстом и способен найти нужный отрывок или пару значимых для себя строк. Казалось, в его изящных руках эти старинные книги начинали кричать, будто их подвергали жестоким пыткам.

Взгляд Филипы Диченти помрачнел, как только она вспомнила те дни, когда стала свидетельницей нацистского грабежа. Она говорила безэмоционально, словно просто произносила вслух то, что диктовал ей мозг, и не задумывалась о конечной судьбе своих слов.

Дочь женщины стояла с опечаленным выражением лица. Должно быть, прошло много времени с тех пор, как она в последний раз слышала, чтобы ее мать говорила вот так, осмысленно, и была способна точно передать свои воспоминания. Я испытывала двойственные чувства: хотя именно этого мы и ждали, я не могла избавиться от вины за то, что мы лишили эту женщину ее искорки радости и оптимизма.

– И этот самый офицер, – продолжил переводить Олег, – собрал нас, чтобы сообщить, что библиотека будет конфискована. А еще он предупредил, что лично будет все контролировать и что если пропадет хоть одна книга или манускрипт, мы заплатим за это ценой наших жизней.

Филипа Диченти продолжала рассматривать фотографию. Неожиданно скатившаяся по щеке женщины слеза капнула ей на подол, расплывшись темным пятном. Тем не менее, когда она подняла взгляд, я поняла, что это были не слезы сожаления. То, что я сначала приняла за грусть, было не чем иным, как чудовищной яростью, которую она изо всех сил сдерживала, сжав зубы.

– Но мы все равно это сделали, – продолжал переводить Олег. – Мы спасли что смогли. Книги мы отвезли в Валичеллийскую библиотеку и спрятали в полой стене. Жаль, что не получилось тогда сделать больше, но мы боялись этого человека.

Филипа Диченти протянула руку к фотографии. Казалось, она хочет ее взять, но в конце концов она указала пальцем на человека, которого во всем винила. Бессердечного типа, ласкавшего книги, одновременно пытая их, и угрожавшего убийством людей, если из библиотеки пропадет хоть один экземпляр.

Ее палец завис в воздухе, прежде чем коснуться лица Хербста, и она не решилась пошевелиться. Казалось, женщина боялась того, что может пробудить в ней этот нехитрый жест.

35

Наиболее удаленные от центра и толп туристов улицы города выглядели мирными и обветшалыми. Автомобили и мотоциклы ездили здесь на полной скорости, не обращая внимания на светофоры и дорожные знаки, о чем я узнала в самых неудачных обстоятельствах, когда меня чуть не сбил симпатичный «Твинго», проехавший всего в нескольких сантиметрах от моих ног. Водитель упрекнул меня в рассеянности, в ярости нажав на гудок и пару раз прикрикнув, несмотря на то, что сам выскочил на пешеходный переход.

Улицы здесь были узкими и располагались так хаотично, что на какое-то мгновение я почувствовала, что не ориентируюсь и запуталась, но не стала придавать этому особого значения. Я все еще была в шоке от встречи с Филипой Диченти, так что у меня в голове почти не оставалось места для чего-либо еще.

Указав на лицо Хербста, старушка погрузилась в тягостное молчание, которое не прервала, даже когда Олег задал ей еще несколько вопросов. Казалось, это откровение окончательно истощило ее запасы энергии. Нам больше нечего было здесь делать, поспешила напомнить ее дочь. Мы уже и так доставили ей достаточно беспокойства.

– Я так и знал, – сказал Олег. – Знал, что за всем этим стоит Хербст.

Он впервые заговорил с тех пор, как мы уехали из пансионата. Я даже не подозревала, что мы были способны действовать с такой решимостью. Да, Филипа Диченти действительно узнала этого человека, но это все равно ни в коей мере не означало, что это был тот самый похититель библиотек, которого мы искали. Впрочем, Олегу ничего больше и не требовалось, чтобы дать волю фантазии:

– Он был страстным библиофилом. – продолжил он. – Разумеется, он конфисковал кучу ценных книг для личного пользования и спрятал их до окончания войны.

– Это невозможно знать наверняка, Олег.