— А вы не шутите, Корнелиус?

— Спросите ее сами, когда увидите.

— Ну что ж, ну что ж, ну что ж, — сказал Уорсли, сияя, как мощный прожектор, и пригладил свои жуткие усы. — Ну что ж, ну что ж, ну что ж, — повторил он. — А можно спросить у вас имя этой замечательной юной леди?

— Ясмин Хаукамли. Она наполовину персианка.

— Очень интересно.

— Видимо, вы ее потрясли.

— У меня бывают моменты, Корнелиус. Да, у меня бывают моменты.

Похоже, он как-то забыл про жучиный порошок. Теперь он хотел приписать весь успех себе, и я не мешал ему это делать.

— Она ждет не дождется увидеться с вами снова.

— Отлично, — сказал Уорсли, потирая руки — И она, говорите, тоже войдет в нашу маленькую организацию?

— Конечно. Теперь вы будете видеть ее очень часто.

— Лады, — сказал Уорсли, — ладушки-лады.

И на этом Уорсли вступил в нашу фирму — вот так, совершенно просто. Больше того, он был хозяином своего слова.

Он согласился воздержаться от публикации своего открытия.

Он согласился помогать мне и Ясмин всеми возможными способами.

Он согласился сконструировать для нас портативный контейнер для жидкого азота, который мы могли бы брать с собой при разъездах.

Он согласился проинструктировать меня относительно процедуры разведения спермы и расфасовки ее по соломинкам для замораживания.

Мы с Ясмин будем разъездными агентами и сборщиками.

А. Р. Уорсли останется работать в Кембридже, но одновременно подберет удобный тайник для центрального семенного фонда.

Время от времени разъездные агенты (Ясмин и я) будут возвращаться со своей добычей и переносить ее из портативного хранилища в семенной фонд.

Я возьму на себя все расходы. Я буду оплачивать поездки, проживание в гостиницах и т. д. за то время, пока мы с Ясмин путешествуем. Я буду давать Ясмин щедрое содержание, чтобы она могла покупать себе наилучшую одежду.

Все было проще простого.

Я ушел из университета, то же сделала и Ясмин.

Я подобрал и купил дом неподалеку от того, где жил А. Р. Уорсли. Это было простое красно-кирпичное строение с четырьмя спальнями и двумя довольно большими гостиными. Некий отставной строитель империи окрестил этот дом в годы минувшие, представьте себе, «Данроумин».[14] Этому дому предстояло быть штабом нашего фонда. Именно здесь поселимся мы с Ясмин на подготовительный период; здесь же будет находиться тайная лаборатория Уорсли. Я израсходовал уйму денег, оборудуя эту лабораторию техникой для изготовления жидкого азота, смесителями, микроскопами и всем, что было нужно. Я меблировал дом, и мы с Ясмин туда въехали. Отныне наши с ней отношения имели сугубо деловой характер.

А. Р. Уорсли сконструировал портативный контейнер для жидкого азота примерно за месяц. Тот имел двойные вакуумные стенки из алюминия и всякие устройства для хранения крошечных соломинок со спермой. Размером он был с большой чемодан и даже очень походил на чемодан, потому что был обтянут снаружи кожей.

Во втором, поменьше, разъездном чемоданчике имелись отделения для льда, ручной смеситель и бутылочки для хранения глицерина, яичного желтка и снятого молока. А также микроскоп для проверки в полевых условиях мотильности свежесобранной спермы. Мы все подготовили тщательнейшим образом и ничего не забыли.

А под конец А. Р. Уорсли занялся устройством в подвале этого дома нашего семенного фонда.

13

В начале июня 1919 года мы уже были почти готовы к отъезду. Я говорю «почти», так как мы все еще не согласовали список имен. Кто будут эти великие мира сего, которых почтит своим визитом Ясмин — и я, затаившийся на заднем плане? Мы долго обсуждали этот заковыристый вопрос втроем на почти ежедневных совещаниях в нашем доме. С королями было проще всего, мы хотели всех королей. Поэтому записали их первыми:

Нидерланды отпадали, потому что там была королева. Отпадала и Португалии, потому что там монархия была свергнута революцией 1910 года. Монако не стоило трудов. Оставался еще наш собственный король Георг V. После длительных дебатов мы решили оставить его в покое. Заниматься такими делами буквально у себя на крыльце было чуточку чересчур, да и вообще у меня были планы использовать этого джентльмена несколько иным образом, о чем вы узнаете через пару минут. Однако мы решили поместить в наш список Эдуарда, принца Уэльского, как возможную замену. Ясмин плюс волдырный жук уложат его на диван в любой момент, когда она только пожелает. Более того, она с нетерпением это предвкушала.

А вот составить список великих и гениев было очень трудно. Некоторые из них, вроде Пуччини, Джозефа Конрада и Рихарда Штрауса, были самоочевидны. То же касается Ренуара и Моне, двух дряхлых кандидатов, посетить которых требовалось в ближайшее время. С прочими было сложнее. Нам требовалось решить, кто из современных (1919) великих и знаменитых все еще будет великим и знаменитым через двадцать, через пятьдесят лет.

Была и более трудная группа — молодые люди, умеренно известные сейчас, но обещавшие стать позднее великими и знаменитыми. Тут появлялся элемент азартной игры, и все зависело от личного мнения. Будет ли, к примеру, тридцатисемилетний Джеймс Джойс считаться будущими поколениями истинным гением? Лично я за него голосовал, и Уорсли тоже. Ясмин в жизни о таком не слыхала. Двумя голосами против одного мы включили его в список.

В конце концов мы решили составить два отдельных списка. В первый вошли первоочередные, а во второй — возможные варианты. Мы собирались заняться этими вариантами, только исчерпав первоочередные. Имел значение и возраст; старших следовало обслужить поскорее, чтобы они не испустили дух, пока мы до них доберемся.

Мы согласились ежегодно вносить в эти списки поправки, чтобы не затерялись те люди, чья известность неожиданно выросла.

Первоочередной список, составленный в июне 1919 года, имел следующий вид, в алфавитном порядке:

В наш второй список вошли весьма гипотетические варианты, а также несколько пограничных случаев:

Конечно же, в этих списках были ошибки и пропуски. Нет более трудной игры, чем угадывать настоящего гения, когда он еще жив. Лет через пятьдесят после смерти это уже значительно проще, но от мертвых людей нам не было ровно никакой пользы. Еще один момент. Рудольф Валентино был включен не потому, что мы считали его гением. Мы приняли коммерческое решение — было естественно думать, что сперма человека, имеющего такую огромную толпу фанатичных поклонников, будет в будущем горячим товаром. Ровно так же мы не считали гениями Вудро Вильсона и Карузо, но они обладали всемирной известностью, и это следовало принимать во внимание.

Конечно же, сперва следовало исчерпать Европу, долгая поездка в Америку могла подождать. Поэтому на стене одной из гостиных мы повесили огромную карту Европы, утыканную множеством маленьких флажков. Каждый флажок указывал точное местоположение кандидата: красные флажки для первоочередных, желтые для следующих по очереди, с именем и адресом на каждом флажке. Таким образом, мы с Ясмин получали возможность планировать наши визиты географически, район за районом, вместо того чтобы метаться с одного конца континента на другой. Больше всего флажков было во Франции, район Парижа был ими буквально утыкан.

— Какая жалость, — сказал я, — что и Дега, и Роден уже два года как умерли.

— Я бы хотела начать с королей, — сказала Ясмин.

Наша дружная троица сидела в гостиной, обсуждая следующий шаг.

— Почему с королей?

— Потому что у меня есть страстное желание быть изнасилованной особой королевской крови, — ответила Ясмин.

— Ты какая-то слишком уж легкомысленная, — заметил Уорсли.

— А почему бы мне и не выбирать, — с вызовом сказала Ясмин. — Это ж я выполняю непосредственную работу, а не ты. Мне бы хотелось начать с короля Испании. А затем мы могли бы поехать в Италию и сделать старика Виктора-Эммануила, потом в Югославию, в Грецию и так далее. Мы обработаем всю эту компанию за какую-нибудь пару недель.

— Можно мне поинтересоваться, — спросил у меня Уорсли, — как вы думаете проникать во все эти дворцы? Не может ведь Ясмин просто постучаться в дверь, ожидая, что ее приватным образом примет король. Не забывайте, что прием должен быть приватным, иначе толку от него никакого.

— Эта часть не должна представить для нас никаких трудностей, — отмахнулся я.

— Она невозможно трудна, — возразил Уорсли. — Пожалуй, нам следует забыть про королей.

Я работал над этой проблемой уже несколько недель, так что ответ был готов.

— Это элементарно, — ответил я. — Мы используем для отвлечения короля Георга Пятого. Он поможет мне войти.

— Не смешите меня, Корнелиус.

Я подошел к письменному столу и достал из ящика несколько листов бумаги.

— Будем считать, что начнешь ты с короля Испании, — сказал я, перебирая листки. — Ну да, вот оно. «Мой дорогой Альфонсо…»

Я передал листок Уорсли. Ясмин поднялась со стула и стала читать через его плечо.

— Господи, да что это такое? — воскликнул он.

— Весьма персональное письмо, — сказал я не моргнув глазом, — от короля Георга Пятого королю Альфонсо.

И так оно, в общем-то, и было. В шапке послания был жирно вытиснен красным королевский герб, надпись в правом верхнем углу, тоже вытисненная красным, гласила без всяких ухищрений: «Лондон, Букингемский дворец». На самом листе я написал, довольно пристойно имитируя скоропись короля, следующий текст:


Дорогой Альфонсо,
это письмо передаст тебе моя дражайшая подруга Виктория Ноттингемская. Она едет в Мадрид совершенно одна, чтобы разобраться с маленькой историей насчет какого-то наследства от ее испанской бабушки с материнской стороны.
Я прошу тебя встретиться следи Викторией пусть и ненадолго, но в обстановке абсолютной приватности. У нее какие-то сложности смешными властями насчет актов собственности, и я ничуть не сомневаюсь: выслушав от нее объяснение проблемы, ты замолвишь слово нужным людям, чтобы все у нее прошло как по маслу.
Я очень доверяюсь тебе, Альфонсо, рассказывая, что леди Виктория является моим очень близким другом. Остановимся на этом выражении и не скажем большего. Но я абсолютно уверен, что ты сохранишь это в тайне.
Когда ты получишь это письмо, упомянутая леди будет находиться в мадридском отеле «Риц». Пожалуйста, сразу ей сообщи, когда ты сможешь предоставить ей приватную аудиенцию.
Сожги это письмо по прочтении и не посыпай мне никакого ответа.
Твой преданный и верный слуга.
Со всеми теплейшими пожеланиями,
Георг КА.


Уорсли и Ясмин воззрились на меня выпученными глазами.

— Где ты взял эту бумагу? — спросил Уорсли.

— Я ее заказал.

— Ты это сам написал?

— Да, и, в общем-то, горжусь результатом. Это очень близкая имитация королевского почерка. А подпись и вообще почти идеальна. Я тренировался много дней.

— Тебя арестуют за подделку! Тебя упрячут за решетку!

— Ничего подобного, — ответил я. — Альфонсо не рискнет никому рассказать. Неужели вы не видите, как это все изящно. Наш благородный великий король прозрачно намекает на свои шашни с Ясмин. Это, мои дорогие, материал весьма конфиденциальный и очень, очень опасный. И не забывайте, что европейские короли представляют собой самый эксклюзивный клуб в мире. Они все заодно. Каждый из них приходится родственником каждому — пусть и каким-нибудь диким образом. Они перепутаны, как спагетти. Нет ни малейшего шанса, что Альфонсо подведет английского короля. Он встретится с Ясмин сразу же. У него прямо засвербит ее увидеть. Кому же не захочется увидеть тайную любовницу старика Георга Пятого. Не забывайте к тому же, что в данный момент наш король самый уважаемый из королей. Он только что выиграл войну.

— Корнелиус, — сказал Уорсли, — ты меня просто пугаешь. Ты засадишь всех нас за решетку.

— Потрясающе, — сказала Ясмин. — Просто блестяще. Это не может не сработать.

— А что, если вдруг конверт будет вскрыт секретарем? — спросил Уорсли.

— Этого никак не случится.

Я взял из ящика пачку конвертов, быстро нашел нужный и передал его Уорсли. Это был длинный конверт из прекрасной белой бумаги с красным королевским гербом наверху слева и надписью «БУКИНГЕМСКИЙ ДВОРЕЦ» наверху справа. На конверте было написано королевским почерком:


Его королевскому величеству королю Альфонсо XIII.
Лично и конфиденциально.
Вскрыть только EKB лично.


— Это даст полную гарантию, — сказал я. — И я лично доставлю конверт в мадридский дворец Ориенте.

А. Р. Уорсли открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал и закрыл.

— У меня есть такое же письмо и для каждого из прочих девяти королей. С небольшими, конечно же, изменениями. Каждое письмо, так сказать, подогнано по фигуре. К примеру, Хакон Норвежский женат на Мод, сестре короля Георга, — уверен, что вы этого не знали, — поэтому письмо к Хакону я завершаю фразой «Всяческие приветы Мод, но я абсолютно уверен, что ты ничего ей не скажешь об этой небольшой истории». И так далее и тому подобное. Нет, дорогой Артур, тут уж не подкопаешься.

Теперь я говорил ему «ты» и называл его по имени.

— Похоже, ты, Корнелиус, серьезно подошел к делу. — По привычке всех школьных учителей и университетских преподавателей, Уорсли не желал переходить с фамилии на имя. — Но как ты думаешь подобраться к прочим, к некоролям?

— Уж в этом-то не будет никакой проблемы, — ответил я. — Покажите мне такого мужчину, который откажется встретиться с Ясмин, когда та постучится к нему в дверь. Ты-то уж всяко не отказался. Зуб даю, у тебя прямо слюнки потекли, как только она вошла.

И это заставило его заткнуться.

— Так что же, начнем с короля Испании? — спросила Ясмин. — Ему еще только тридцать три, и, судя по снимкам, он симпатяга.

— Хорошо, — согласился я. — Первая остановка в Мадриде. Но потом нам нужно заняться Францией. У Ренуара и Моне высшие приоритеты — одному из них семьдесят восемь, а другому семьдесят девять. Нужно сделать их, пока не поздно.

— С волдырным жуком это верный инфаркт для бедняг, — сказала Ясмин.

— Уменьшим дозу, — пожал я плечами.

— Послушай, Корнелиус, — строго сказал Уорсли, — я не хочу участвовать в убийстве мсье Ренуара или мсье Моне. Мне не нужно крови на руках.

— Ты просто получишь ценнейшую сперму, — пообещал я. — Оставь остальное нам.

14

Все было готово; мы с Ясмин упаковали чемоданы и поехали в Мадрид. При нас был главный контейнер с жидким азотом, меньший чемоданчик с глицерином и т. д., запас лучших шоколадных трюфелей и четыре унции жучиного порошка. Еще раз упомяну, что в те дни багаж на таможнях почти не досматривался, так что никаких сложностей с нашими странными чемоданами не предвиделось. Мы переправились через Ла-Манш и поехали в Мадрид через Париж в спальных вагонах. Вся поездка заняла каких-то девятнадцать часов. В Мадриде мы остановились в «Рице», где были заранее заказаны телеграммами отдельные номера, один для Освальда Корнелиуса, эсквайра, и другой для леди Виктории Ноттингемской.

Следующим утром я направился во дворец Ориенте, где был остановлен у ворот парой стражников. Размахивая своим конвертом и крича по-испански: «Это для короля!», я дошел до главного входа и дернул звонок. Открывшему дверь лакею я сказал заученную по-испански фразу «Это его величеству Альфонсо от короля Великобритании Георга, в высшей степени срочно», отдал конверт и ушел. Вернувшись в отель, я устроился с книгой в номере Ясмин и стал ждать развития событий.

— А что, если он не в городе? — спросила она.

— В городе, — заверил я ее. — Над дворцом реет его флаг.

— А если он не ответит?

— Ответит. Прочитав письмо, написанное на этой бумаге, он не рискнет не ответить.

— А если он не умеет читать по-английски?

— Все короли читают по-английски, — сказал я. — Это входит в их образование. Альфонсо и говорит на прекрасном английском.

Незадолго до времени ланча в дверь постучали. Ясмин открыла. На пороге стоял управляющий отеля с важной миной на морде и серебряным подносом в руках; на подносе лежал белый конверт.

— Очень срочно, миледи, — сказал он, кланяясь.

Ясмин взяла конверт, сказала ему спасибо и закрыла дверь.

— Вскрывай, — сказал я.

Она оторвала краешек конверта и вынула записку, написанную от руки на великолепной дворцовой бумаге.


Дорогая леди Виктория, — говорилось в записке. — Нам доставит огромное удовольствие увидеть вас сегодня в четыре дня. Если вы скажете у ворот ваше имя, вас незамедлительно пропустят.
Альфонсо К.


— Проще простого? — спросил я.

— А в каком это смысле он пишет «мы»?

— Все монархи называют себя «мы»… У тебя еще три часа, чтобы подготовиться и прибыть к воротам дворца. Давай-ка займемся шоколадом.

Я купил в фирме «Престат» уйму элегантных коробочек, в каждой из которых помещалось не больше шести трюфелей. Ясмин должна была подарить королю одну из таких коробочек, сказав при этом: «Я привезла вам, сир, маленький сюрприз, вот эти конфетки. Они чудо как хороши. Джордж заказал их специально для меня. — Тут ей полагалось открыть коробочку и сказать обезоруживающим голосом: — Вы не против, если я у вас штучку украду? У меня прямо слюнки текут. — Тут она закинет конфету в рот, возьмет другую, отмеченную, и протянет ее королю со словами: — Попробуйте и вы». Бедолага будет очарован, он тут же съест конфету — как в свое время А. Р. Уорсли. И это, собственно, будет все; Ясмин нужно будет только продержаться девять минут, болтая о чем попало и строя ему глазки, лишь бы не залезать в путаные причины ее визита.

Я достал порошок волдырного жука и приготовил роковую конфету.

— Только сейчас никаких двойных доз, — сказала Ясмин. — Не хочу колоть его булавкой.

Я согласился; она сама отметила заряженную конфету парой царапинок на ее поверхности.

Был июль, и в Мадриде стояла ужасная жара. Ясмин оделась с величайшей тщательностью в легчайшее из возможных платьев. Я выдал ей из своего богатого запаса резиновую штуку, и она спрятала ту в сумку.

— Бога ради, не забудь на него надеть, — сказал я в десятый раз, — иначе все будет попусту. И беги потом скорее сюда. Прямо в мой номер, это соседняя дверь.

Я пожелал Ясмин удачи, и она ушла.

Пройдя в свой номер, я тщательно подготовился к приему спермы. Это был для меня первый раз в реальных полевых условиях, и я хотел, чтобы все прошло правильно. Должен признаться, я немного нервничал. Ясмин пошла во дворец. Она даст королю Испании жучиный порошок, за чем последует сеанс вольной борьбы, и я мог только молиться, чтобы девушка сделала все правильно.

Время ползло с черепашьей медлительностью. Я закончил свои приготовления, высунулся из окна и стал смотреть на кареты, проезжавшие по улице. Раз или два проехали машины, но здесь их было гораздо меньше, чем в Лондоне. Я взглянул на часы, было уже начало седьмого. Я смешал себе виски с содовой, отнес стакан на подоконник открытого окна и стал потихоньку отхлебывать. Я надеялся увидеть, как Ясмин выходит из кареты у входа в отель, но ее все не было и не было. Я сделал себе второй виски. Сел и попытался читать. Было уже половина седьмого, Ясмин отсутствовала два с половиной часа. И тут раздался громкий стук в дверь, я встал и открыл. В комнату ворвалась Ясмин с пылающими щеками.

— Получилось! — крикнула она, размахивая сумочкой, как победным знаменем. — Все получилось! Все у меня здесь!

— Давай скорее мне, — сказал я.

В завязанной узлом резиновой штуке, полученной мною от Ясмин, было не меньше трех кубиков королевской спермы. Для проверки ее мотильности я поместил капельку под микроскоп. Крошечные королевские головастики метались в круге как сумасшедшие, прямо-таки с ненормальной активностью.

— Первоклассный товар, — сказал я. — Дай сперва расфасую по соломинкам и заморожу, а говорить уже будем потом. Я хочу в точности знать, как это все было.

Ясмин ушла в свой номер помыться и переодеться, а я занялся делом. Мы с Уорсли договорились, что на каждого донора будет ровно пятьдесят соломинок со спермой. Большее количество займет слишком много места в нашем дорожном спермохранилище. Я разбавил сперму яичным желтком, снятым молоком и глицерином и тщательно все перемешал. Затем взял градуированную пипетку, отмерил по капельке в каждую резиновую соломинку и заткнул соломинки. Я поставил их на полчаса на лед, поместил на несколько минут в пары жидкого азота, затем осторожно погрузил их в жидкий азот и закрыл контейнер. Все, одно дело с рук. Теперь у нас было полсотни доз спермы короля Испании, и доз очень даже не слабых. В трех кубиках содержится примерно три миллиарда сперматозоидов, при делении на пятьдесят доз это дает шестьдесят миллионов на дозу, что в три раза больше установленного А. Р. Уорсли количества. Иными словами, испанские королевские соломинки были первоклассной потентности. Я летал как на крыльях. Я позвонил в колокольчик и заказал прибежавшему слуге бутылку «Крюга» и ведерко со льдом.

Пришла Ясмин, спокойная и чистая. В ту же самую секунду прибыло и шампанское. Обождав, пока слуга откупорит бутылку, наполнит наши бокалы и покинет номер, я кивнул Ясмин:

— А теперь рассказывай.

— Просто потрясающе, — начала она. — Все было в точности так, как ты и предсказывал. Меня проводили в огромную комнату, сплошь увешанную по стенам Гойями и Эль Греками. Король в самом обычном костюме сидел за огромным письменным столом в дальнем конце комнаты. Когда я вошла, он встал и сделал несколько шагов мне навстречу. Он такой из себя усатенький и довольно прилично выглядит. Он поцеловал мне руку. Господи, Освальд, ты бы только видел, как он там лебезил передо мной — а все потому, что считал меня любовницей английского короля. «Мадам, — сказал он, — я в восторге от возможности встретиться с вами. А как там наш общий друг?»

«У него слегка разыгралась подагра, но во всем остальном он просто молодец».

Затем я перешла к конфетной процедуре, и он съел эту трюфелину как миленький, с явным удовольствием.

«Они великолепны, — сказал он, разжевав и проглотив конфету. — Нужно приказать моему послу прислать мне несколько фунтов».

В тот момент, когда он проглотил конфету, я засекла время по часам.

«Садитесь, пожалуйста», — сказал Альфонсо.

В комнате было четыре больших вроде бы как дивана. Прежде чем сесть, я внимательно их осмотрела. Хотелось выбрать самый мягкий и удобный. Я знала, что через десять минут он превратится в поле битвы.

— Похвальная предусмотрительность, — отметил я.

— В итоге я выбрала нечто вроде огромного шезлонга, обтянутого пурпурным бархатом. Все время дальнейшего разговора король оставался на ногах; он расхаживал по комнате, сцепив за спиною руки и стараясь выглядеть по-королевски. «Наш общий друг, — сказала я, — просил передать вам, сир, что, буде вам когда-нибудь потребуется конфиденциальная помощь в его стране, вы можете полностью на него рассчитывать».

«Буду иметь в виду», — сказал Альфонсо.

«И он просил, ваше величество, передать вам еще одну вещь».

«Какую же?»

«Но вы обещаете не рассердиться, когда я вам это скажу?»

«Конечно обещаю, мадам. Так скажите, что он еще передавал».

«Он передал: скажи этому симпатяге Альфонсо, чтобы держал свои лапы подальше от моей девочки. Это, ваше величество, слово в слово, что он сказал».

Коротышка Альфонсо засмеялся и захлопал в ладоши.

«Милая леди, — сказал он, — я должен уважать его желания, но в данном конкретном случае это дастся мне с огромнейшим трудом».

— Ясмин, — сказал я, — ах ты хитрая стервоза.

— О, — сказала она, — это было так забавно. Мне нравилось водить его за нос. Альфонсо прямо исходил любопытством насчет моей так называемой связи, но не решался сказать что-нибудь напрямую, все время задавал наводящие вопросы. Например, он спросил: «У вас, очевидно, есть лондонский дом?»

«Конечно, — сказала я, — у меня есть в Лондоне дом, где я принимаю гостей. Но кроме того, у меня есть маленький уютный уголок в Большом Виндзорском парке, где определенный человек может меня найти, когда совершает верховую прогулку. И еще у меня есть домик в Сандринхемском поместье, куда определенный человек может заглянуть на чашечку чаю, когда охотится на фазанов. Как вы, вероятно, знаете, он обожает стрелять».

«Я это знаю, — сказал Альфонсо. — И еще мне говорили, что он лучший стрелок в Англии».

«Да, — подтвердила я. — И не только в прямом смысле, ваше величество».

«Ха-ха! — сказал он. — Я вижу, вы любите шутить?»

— А ты следила за временем? — спросил я.

— Конечно следила. Не помню точно, что он там говорил, когда наступил момент, но очень интересно, что Альфонсо застыл прямо посредине фразы — точно как в свое время Уорсли. Ну вот, сказала я себе, надевай боксерские перчатки.

— Он сразу же бросился на тебя?

— Нет, не бросился; не забывай, что Уорсли получил двойную дозу.

— Да, конечно.

— В тот момент, когда Альфонсо застыл, он стоял передо мной в своих брюках в обтяжку, и я отчетливо видела, что там происходит. И вот прямо в этот миг я сказала ему, что собираю автографы великих людей, и спросила, не может ли он для меня расписаться на листе дворцовой бумаги. Я встала, сама подошла к его столу, нашла листок бумаги и показала ему, где он должен расписаться. Это было даже слишком уж просто; бедолага, наверное, вообще не понимал, что делает. Знаешь, Освальд, их можно вынудить буквально к чему угодно, если подстеречь в тот самый момент, когда порошок только-только шарахнул их по балде. Они настолько удивлены, настолько смущены, что готовы абсолютно на все. Так что с получением подписей никаких трудностей не предвидится. Как бы там ни было, я снова уселась на тот же диван, а Альфонсо стоял, таращился на меня и глотал слюну, отчего его кадык ходил вверх-вниз. Лицо его раскраснелось, и он начал глубоко дышать. «Идите сюда, ваше величество, и присядьте», — сказала я и указала на место рядом с собой. Он подошел и сел. Он все так же глотал слюну и таращился, а еще ерзал на месте, и это продолжалось минуту, и я видела, что в нем нарастает страшная похоть, — порошок делал свое. И это было как кипение в котле, когда пару выйти некуда — только в предохранительный клапан. А предохранительным клапаном была скромная я. Перед ним стоял выбор: или получить меня, или взорваться. И вдруг он сказал полузадушенным, довольно чопорным голосом: «Извольте, мадам, снять с себя одежду».

«О, сир, — воскликнула я, прикрыв ладонями грудь, — что вы такое говорите!»

«Снимите», — сказал он и снова сглотнул.

«Но тогда, ваше величество, — вскричала я, — вы на меня наброситесь!»

«Пожалуйста, не заставляйте меня ждать», — сказал он и сглотнул еще пару раз.

«Если вы, сир, меня сейчас изнасилуете, я могу забеременеть, и наш общий друг поймет, что между нами что-то было. Он так рассвирепеет, что пошлет флот обстрелять ваши города».

«Вы должны сказать ему, что забеременели от него. Шевелитесь, я не могу уже ждать».

«Он будет знать, ваше величество, что это не он, потому что мы с ним всегда принимаем предосторожности».

«Так примите их сейчас! — рявкнул он. — И не спорьте, пожалуйста, мадам».

— Отличная работа, — сказал я ей. — И ты надела на него эту штуку.

— Без проблем, — сказала она. — Все было очень просто. С Уорсли была кошмарная драка, а тут все было ничуть не труднее, чем надеть грелку на чайник.

— И что потом?

— Странные они ребята, эти короли, — задумчиво сказала Ясмин. — Они знают кое-какие штуки, до которых нам, простым смертным, в жизни бы не догадаться.

— И какие же это?

— Ну, во-первых, он не двигался. Есть же какая-то такая теория, что королю не положено выполнять физическую работу, да?

— Значит, он свалил всю работу на тебя?

— И мне тоже нельзя было двигаться.

— Это чушь какая-то, Ясмин. Нельзя совокупляться статически.

— Тебе нельзя, а королям можно, — возразила она. — Сейчас ты услышишь такое, что просто не поверишь… я бы и сама не поверила, что такие вещи бывают.

— Какие вещи? — спросил я.

— Я уже говорила, что выбрала шезлонг, обтянутый пурпурным бархатом, — сказала Ясмин.

— Да.

— Так вот, оказалось, что я выбрала верно: этот чертов диван был специально сконструированным полем королевских развлечений. Самое фантастическое впечатление в моей жизни! Внизу под диваном было что-то такое, бог уж там знает, что именно, но какой-то механизм, и когда король нажал специальный рычаг, весь диван стал дергаться вверх-вниз.

— Ты это все выдумала.

— Ничего я не выдумала! — обиделась Ясмин. — Я не могла бы такого выдумать, если бы даже хотела, и ты сам отлично это знаешь.

— Ты действительно хочешь сказать, что под этим диваном была какая-то машина? Ты ее видела?

— Конечно нет, но я отлично ее слышала. Она ужасно скрежетала.

— Это был бензиновый мотор?

— Нет, не бензиновый мотор.

— Так что же тогда?

— Заводной механизм, как в детской игрушке, — сказала Ясмин.

— Заводной механизм! Нет, это невозможно! Откуда ты знаешь, что это был заводной механизм?

— Оттуда, что, когда завод подошел к концу, Альфонсо пришлось слезть и подзавести эту штуку ручкой.

— Не верю ни слову, — сказал я категорически. — Какая там еще ручка?

— Большая ручка, — отозвалась Ясмин, — вроде стартовой ручки автомобиля. И когда он заводил, она размеренно щелкала. Когда заводишь игрушку, всегда так щелкает.

— Господи, — сказал я. — И все равно я не верю.

— Ты мало знаешь про королей, — сказала Ясмин. — Короли — они же другие. Когда им становится скучно, они придумывают способы себя позабавить. Вот возьми этого психа, короля Баварии, который велел пробуравить дырку в сиденье каждого стула у себя в столовой. И вот посреди званого ужина он поворачивал тайный кран, и сквозь эти дырки брызгали струи холодной воды. Очень сильные струи холодной воды, так что гости со всей их роскошной одеждой промокали насквозь. Короли — они психи.

— Так вернемся к заводному дивану. Что в нем такого потрясающего?

Ясмин как раз отпивала шампанское и не ответила сразу.

— Было на нем клеймо изготовителя? Где я могу такой достать?

— А вот я бы не стала его доставать, — сказала Ясмин.

— Почему бы не стала?

— Оно того не стоит, это просто игрушка. Игрушка для глупых королей. Сперва ошеломляет, но и все. Когда Альфонсо запустил диван, я просто ошалела. «Эй! — крикнула я. — Какого хрена тут происходит?» «Молчи, — сказал король. — Разговаривать запрещается!» Снизу донесся жужжащий звук, и вся эта чертова штука стала жутко вибрировать, а заодно и дергаться вверх-вниз. Честно, Освальд, это было словно кататься на лошади по палубе судна, попавшего в шторм. Господи, думала я, только бы не было морской болезни. Но морской болезни удалось избежать, и к тому времени, как он стал заводить эту штуку вторично, я уже попривыкла. Это и вправду напоминало езду на лошади. Нужно двигаться вместе ней. Нужно уловить ритм.

— И это стало тебе нравиться?

— Я бы не сказала, но у этой штуки есть свои преимущества. И главное, ты никогда не устаешь. Для дряхлых стариков самое милое дело.

— Альфонсо только тридцать три.

— Альфонсо псих, — сказала Ясмин. — Раз, когда он заводил пружину, он сказал: «Обычно мне делает это слуга». Господи, подумала я, этот придурок и вправду чокнутый.

— Как ты от него избавилась?

— Это было непросто, — сказала Ясмин. — Видишь ли, он только и делал, что подзаводил эту штуку, а потому ничуть не выдыхался. Примерно через час мне совсем надоело. «Выключайте, — сказала я. — С меня достаточно».

«Мы продолжим, пока я не скажу».

«Не надо так, — сказала я. — Кончай это дел о, завязывай».

«Здесь приказываю только я», — сказал Альфонсо.

Ну что ж, подумала я, вот и заколка пригодится.

— Ты что, так и сделала? Ты и вправду его уколола?

— Еще как уколола, — сказала Ясмин. — Заколка вошла на два дюйма!

— И что тогда?

— Альфонсо подскочил до потолка, завизжал и скатился на пол. «Ты меня уколола!» — крикнул он, хватаясь за свою задницу. Я мгновенно вскочила и начала одеваться, а он голый прыгал вокруг и пронзительно орал: «Ты меня уколола! Ты меня уколола! Да как ты посмела!»

— Потрясающе, — подытожил я. — Чудесно. Великолепно. Жаль, я этого не видел. Крови было много?

— Не знаю и знать не хочу. Но мне он успел надоесть хуже некуда. Я немного озлилась и сказала ему: «Слушай меня, и слушай внимательно. Если наш общий друг узнает — он тебя за яйца повесит. Ты же меня изнасиловал, хоть это-то ты понимаешь?» Мои слова заставили его заткнуться. «И какая тебя муха укусила?» — спросила я уже поспокойнее. Я одевалась со всей возможной скоростью и тянула время разговором. «Ну как ты мог такое сделать?» — крикнула я. Кричать приходилось, потому что диван продолжал греметь. «Не знаю», — пробурчал Альфонсо, опустив глаза; он стал вдруг тихим и робким. Окончательно одевшись, я подошла к нему, чмокнула в щеку и сказала: «Давай забудем, что все это было, забудем?» В то же самое время я быстро сдернула с королевской шишки эту липкую резинку и гордо удалилась.

— Тебя кто-нибудь пробовал остановить?

— Ни одна душа.

— Пятерка с плюсом, — подытожил я. — Ты отлично поработала, а теперь давай сюда эту бумагу. — Ясмин передала мне лист дворцовой бумаги с королевской подписью, и я аккуратно положил его в папку. — А теперь, — сказал я, — пакуй вещички. Мы мотаем отсюда первым же поездом.

15

Через полчаса мы уже упаковали чемоданы, выписались из отеля и направились на вокзал. Следующая остановка — Париж.

Так оно и было. Мы доехали до Парижа в спальном вагоне и прибыли туда сверкающим июньским утром. Остановились мы снова в «Рице». «Куда бы ты ни приехал, — говорил мой отец, — когда не уверен, останавливайся в „Рице“». Мудрый совет. Ясмин зашла ко мне в номер обсудить стратегию за ранним ланчем — по холодному омару для каждого из нас и бутылка шабли. На столе передо мной лежал список самых срочных кандидатов.

— В любом случае, — сказал я. — Ренуар и Моне идут первыми. Именно в этом порядке.

— Где мы их найдем? — спросила Ясмин.

Найти, где живет знаменитый человек, всегда очень просто.

— Ренуар живет в Эссуа, — ответил я. — Это маленький городок в ста двадцати милях к юго-западу от Парижа, между Шампанью и Бургундией. Ренуару сейчас семьдесят восемь. Говорят, он пользуется инвалидным креслом.

— Господи, Освальд, — сказала Ясмин, — я не собираюсь кормить волдырным жуком дряхлого старика в инвалидном кресле!

— Ренуару это понравится, — успокоил ее я. — С ним ничего особенно плохого, кроме артрита на поздней стадии. Он даже все еще пишет. Он наверняка самый знаменитый художник изо всех ныне живущих, и я скажу тебе одну вещь. Ни один художник в истории искусства не получал при жизни за свои картины таких высоких цен, как Ренуар. Он настоящий титан; через десять лет мы будем продавать его соломинки за целое состояние.

— А где его жена?

— Умерла. Он старый одинокий человек. Увидев тебя, он тут же захочет написать такую красавицу в голом виде.

— Я бы не отказалась.

— С другой стороны, у него есть натурщица по прозвищу Деде, от которой он без ума.

— С этим я быстро разберусь, — пообещала Ясмин.

— Сыграй свои карты правильно, и, может, он даже подарит тебе картину.

— О, а вот это было бы здорово.

— Работай, старайся — может, и получится.

— А что насчет Моне? — спросила Ясмин.

— Он тоже одинокий старик, семьдесят девять, на год старше Ренуара, и живет отшельником в Гиверни. Это здесь совсем рядом, почти на окраине Парижа. Его навещают очень немногие. Говорят, иногда заглядывает Клемансо. Ты будешь лучиком солнца в его жизни. А получить еще один холст? Пейзаж Моне? Эти вещи скоро будут стоить сотни и сотни тысяч, тысячи они уже стоят.

Вариант получить картину одного или обоих этих великих художников возбудил Ясмин до невозможности.

— Тебе еще предстоит навестить уйму других художников, — напомнил я ей. — Ты можешь собрать небольшую коллекцию.

— Отличная мысль, — размечталась она. — Ренуар, Моне, Матисс, Боннар, Мунк, Брак и вся остальная публика. Да, это очень хорошая мысль, я буду иметь ее в виду.

Омары были огромными, с гигантскими клешнями и отменного вкуса. Шабли было тоже хорошее — «Гран-крю Бугро». Я питаю слабость к хорошему шабли — не только к сухим, как порох, гран-крю, но даже и к некоторым премьер-крю, чуть-чуть пахнущим фруктами. Этот конкретный «Бугро» не уступал по сухости ни одному из тех, какие мне доводилось пробовать. За едой и шампанским мы с Ясмин подробно обсудили стратегию. Я исходил из предположения, что ни один мужчина не даст от ворот поворот юной девушке, обладающей шармом и оглушительной красотой Ясмин. Ни один мужчина, каким бы он ни был дряхлым, не сможет отнестись к ней с безразличием. Куда бы мы ни шли, я раз за разом наблюдал подтверждение этому. Даже мраморноликий портье у входа чуть наизнанку не вывернулся, когда увидел Ясмин. Я с интересом за ним следил и увидел, как в самом центре зрачка каждого из его угольно-черных глаз замерцала дьявольская искра, кончик языка чуть высунулся и начал бегать по верхней губе, а тем временем пальцы бессмысленно перебирали бланки регистрации; под конец он выдал нам не те ключи. Да, наша Ясмин точно была блистательным существом, всклянь наполненным сексом, чем-то вроде двуногого волдырного жука, и я точно скажу, что ни один на земле мужчина не смог бы равнодушно от нее отвернуться.

Но ничто из этой сексуальной алхимии и на йоту нам бы не помогло, если бы Ясмин не могла лично познакомиться с клиентом. Кошмарные домоправительницы и в равной степени кошмарные жены могли оказаться серьезной проблемой. Я сохранял, однако, оптимизм, основываясь на факте, что ребята, за которыми мы охотились, были сплошь живописцами, музыкантами или писателями. Они были артистами, а подойти к артисту проще, чем к кому-либо другому. Даже величайшие из них никогда не имеют охраны, как то бывает у бизнесменов, и секретарей с квадратными подбородками, и гангстеров-любителей в черных костюмах-тройках. Большие бизнесмены и им подобная публика живут в пещерах, проникнуть в которые можно, только пройдя множество туннелей и залов с церберами, ждущими за каждым углом. Художники одиноки, и если ты позвонишь им в дверь, чаще всего они откроют сами.

Но как объяснить, что Ясмин вообще в эту дверь позвонила?

А очень просто: она юная англичанка, изучающая живопись (или музыку, или литературу, или что уж там подходило к случаю), которая прониклась таким восхищением к работам мсье Ренуара, или Моне, или Стравинского, или кого уж там, что специально приехала из Англии, чтобы отдать дань уважения великому человеку, поприветствовать его, подарить ему крошечный подарок и тихо удалиться. Nunc dimittis.[15]

— Это, — сказал я девушке, приканчивая вторую клешню омара… к слову сказать, разве вам не нравится вытащить красно-розовую плоть из скорлупы одним куском, ничуть ее не повредив? В этом есть какой-то крошечный личный триумф. Возможно, это детство, но я испытываю сходный триумф, достав из скорлупы грецкий орех в неповрежденном виде. Честно говоря, я ставлю перед собою такую задачу всякий раз, когда берусь за грецкий орех. Жизнь интереснее, если играть с ней в игры. Но вернемся к Ясмин. — Это, — сказал я ей, — обеспечит тебе приглашение в дом или студию в девяноста девяти случаях из ста. При такой улыбочке и таком сексуальном виде просто невозможно, чтобы кто-нибудь из этих парней послал тебя подальше.

— А как насчет их жен и секретарш?

— Думаю, ты возьмешь и этот барьер. Иногда они могут тебе сказать, что вышеупомянутый пишет там картину или роман и не могла бы ты зайти попозже, в шесть часов, но в конечном итоге победа непременно будет за тобой. Не забывай, ты проделала долгий путь только для того, чтобы отдать дань уважения. И особо подчеркивай, что не задержишься больше чем на несколько минут.

— Девять, — улыбнулась Ясмин. — На какие-то девять минут. Когда мы начнем?

— Завтра, а сегодня я куплю машину. Она нужна нам для проведения операций во Франции и вообще в Европе. А прямо завтра мы поедем в Эссуа, и ты встретишься с мсье Ренуаром.

— Не хочешь терять ни минуты времени?

— Моя дорогая, как только сделаю состояние, я только и буду что попусту терять время. Но пока эти деньги не лежат еще в банке, я намерен работать не покладая рук. И тебе придется делать то же самое.

— И сколько же уйдет на это времени?

— Чтобы сколотить состояние? Лет семь или восемь, никак не больше. Не так уж и долго, притом что это будет делаться, дабы никогда больше не работать.

— Да, — согласилась Ясмин. — Никогда больше. И вообще мне это нравится.

— Я знаю, что тебе это нравится.

— А особенно мне нравится, — сказала Ясмин, — понимание того, что мною насладятся величайшие люди мира. И все до единого короли. Это щекочет мое самолюбие.

— Пошли-ка мы купим французскую машину, — предложил я ей.

И мы пошли, и я купил прелестный десятисильный «ситроен-торпедо», четырехместный, новейшей модели, только что запущенной в производство. Он стоил мне французскими деньгами эквивалент трехсот пятидесяти фунтов и был в точности такой машиной, какую мне и хотелось. У него не было сзади багажника, но на задних сиденьях имелось достаточно места для всего моего оборудования и чемоданов. Машина была открытая, двухдверная, и если начинался дождь, брезентовую крышу можно было поставить меньше чем за минуту. Она была темно-синяя, цвета королевской крови, и могла разгоняться до пятидесяти пяти миль в час.

Следующим утром мы отправились в Эссуа, загрузив на задние сиденья «ситроена» мою передвижную лабораторию. Мы задержались на ланч в Труа, где ели форель из Сены (я съел целых две штуки, такие они были вкусные) и выпили бутылку белого крестьянского вина. До Эссуа мы добрались к четырем часам и остановились в маленькой гостинице, название которой я забыл. Моя спальня снова превратилась в лабораторию, и как только для проверки, смешивания и замораживания спермы было все подготовлено, мы с Ясмин отправились на поиски мсье Ренуара. Это было совсем нетрудно, женщина за конторкой дала нам точные указания. Большой белый дом, сказала она, по правой стороне, через триста метров после церкви или чего-то вроде.

За год, проведенный в Париже, я прилично овладел французским, Ясмин изъяснялась слабенько, но достаточно, чтобы понимать и быть понятой. В детстве у нее была француженка-гувернантка, и это, конечно, помогало.

Мы нашли нужный дом безо всяких хлопот. Это было средних размеров белое деревянное строение, стоявшее на отшибе, посреди прелестного сада. Этот дом не представлял собою главную резиденцию великого художника; та располагалась южнее, в Кань-сюр-Мере, но он, наверное, считал, что жаркие летние месяцы лучше проводить здесь.

— Удачи, — сказал я девушке. — Я буду ждать тебя в ста ярдах по дороге.

Ясмин вышла из машины и направилась к воротам, я смотрел ей вслед. На ней были туфли без каблуков и кремовое льняное платье, голова непокрытая. Тишайшая скромница, она миновала ворота и пошла по дорожке, немного размахивая руками. В ее походке была своеобразная ритмичность, Ясмин больше напоминала юную послушницу, идущую повидаться с игуменьей, чем девицу, изготовившуюся взорвать мозг и тело одного из величайших художников мира.

Был теплый солнечный вечер; сидя в открытой машине, я задремал и проснулся только через два часа, когда рядом со мною садилась Ясмин.

— Что случилось? — спросил я. — Расскажи поскорее. Все прошло как надо? Ты его видела? Ты получила продукт?

В одной руке у нее был небольшой пакет из оберточной бумаги, а в другой сумочка. Открыв сумочку, она достала лист бумаги с подписью и главное — ту самую резиновую штуку. Передавая их мне, она ничего не сказала; на ее лице было странное выражение, некая смесь экстаза и благоговения, и когда я к ней обращался, она, похоже, меня не слышала. Она словно была где-то в другом месте, в милях отсюда.

— В чем дело? — спросил я. — Почему это великое молчание?

Она глядела прямо вперед и ничего не слышала. Глаза ее были ясными и блестящими, лицо невыразимо спокойным, почти благостным, оно словно светилось собственным светом.

— Господи, Ясмин, — сказал я, — да какого черта с тобой происходит? Тебя словно посетило какое-то видение.

— Ты крути баранку, — сказала она, — а меня пока оставь в покое.

Мы вернулись в гостиницу безо всяких разговоров и разошлись по своим номерам. Я тут же исследовал сперму под микроскопом. Сперма была вполне живая, но количество сперматозоидов оставляло желать много большего. Я приготовил только десять соломинок, но это были полноценные соломинки, миллионов на двадцать живчиков каждая. Клянусь Господом, страшно подумать, в какую сумму они кому-нибудь когда-нибудь обойдутся. Они станут редкими, как первое издание Шекспира. Я заказал шампанское, foie gras и тосты и послал Ясмин записку — надеюсь, мол, что вскоре она ко мне спустится.

Ясмин пришла через полчаса, при ней был тот самый сверток. Я налил ей бокал шампанского и положил ей на тост ломтик foie gras. Она отпила шампанского, проигнорировала foie gras и продолжала хранить молчание.