– Ничего, мам, – сказал он. – Мне от него ничего не нужно.

Она слышала, как он играл в школьном оркестре – на всех футбольных матчах. Сидела на тех же трибунах, что и в юности, когда смотрела, как Кэл играет. У него была широкая спина и большие руки, он был хорошим защитником. Увидев его впервые, она поняла, что родит от него детей. Красивые глаза, вкусно пахнувшее красное пальто, теплое тело, вкус табака на языке, луна в поле. Но она боялась любви. Она делала, что он скажет.

В то утро она убрала после завтрака, помыла пол и поднялась заправить кровати мальчиков и прибраться у них в ванной, потом вернулась на кухню и приготовила рагу с картошкой, морковью и луком, чтобы хорошенько накормить их, когда вернутся. Наконец она выгладила белье, стараясь, чтобы воротнички Кэла стоя ли, как ему нравится. Он был фермер до мозга костей, но по особым случаям любил принарядиться. После церкви он неизменно садился в грузовик и снова и снова просаживал деньги, она орала на него и размахивала руками, но он всегда ей что-нибудь дарил, соленую карамель или лакричные конфеты, или просто был мил с нею, и она в конце концов всегда прощала его. И так все продолжалось до следующего раза. Он бывал нежен с ней, когда они обнимались ночью, и порой она до слез изумлялась, что такой грубый человек может быть таким ласковым.



Она была хорошей матерью. Вот этого у нее было не отнять. Лучше всего было, когда они были совсем маленькие. Крошечные футболки с застежками. Запах детской присыпки. Их пухлые ручки, прелестные ножки. У них с Кэлом получались красивые дети – все так говорили. Они выросли сильными красивыми парнями и обещали стать мужчинами хоть куда – даже Уэйд, который любил поесть. Он помогал ей чувствовать себя в безопасности, был ее защитником. Что бы ни случилось, Уэйд разберется. Но люди думали, что он медлителен и даже глуп. А он просто не торопился! Учителям не хватало на него терпения, лишь у нее, и она сама научила его читать не хуже, чем другие. И он был такой же кроткий, как их коровы. Иногда его отправляли из школы домой за драку, но, когда он так честно рассказывал ей о случившемся, распахнув голубые глаза, она неизменно верила, что правда была на его стороне. «Порой страдают невинные», – говорила она ему, и он плакал в ее объятиях. Следующие несколько дней она просто была рядом, занималась домашними делами, смотрела, как он что-нибудь мастерит – а мастерить он любил. Старшенький, Эдди, не дрался, но был непростого нрава. Посмотрит на нее – и всё. Он, в общем, пошел в Кэла – тот же эгоизм, та же показная самоуверенность. Младший же думал и видел вещи примерно как она. Дипломат. Они могли подолгу беседовать, даже когда он был маленьким. Он многое понимал. Он мог собирать и разбирать вещи. В десять лет он мог вкрутить лампочку и починить радио. Она говорила с ним как со взрослым и иногда рассказывала личное, понимая, что этого вроде как нельзя делать. Ему не было нужды слушать о ее проблемах, но все же он слушал. А ей нужно было хоть с кем-то поговорить. Обдумав проблему со всех сторон, он говорил наконец: «Все будет хорошо, мам».

Другие женщины вечно жаловались, а ей нравилось быть домохозяйкой и матерью. Заботиться о детях. На рассвете выходить с собаками. Подниматься на холм по высокой траве, передник весь в репьях. Солнце, холодный воздух. Приятная усталость в теле. Тяжесть в утробе и грудях. Бедра. Бог дал ей умелые руки. И она пользовалась ими. Она пользовалась всем своим телом.

Дом ей тоже нравился. Если на то дело пошло, кухня – больше всего. Большая старая фаянсовая раковина, с которой она так и не смогла вывести пятна. Пироги и печенье – иногда пирог с айвой, яблоками и медом. Айвовому дереву за дверью кухни было уже лет сто, весной мальчики приносили на подошвах ботинок красные лепестки. Она с радостью ставила еду на стол. Она знала, что подлинный смысл жизни – в мелочах. Когда она подавала обед, мальчики садились, вежливые, как монахини, и довольно кивали, теплая еда наполняла их, помогая им расти, делая их счастливыми. Для нее на свете ничего приятнее не было.

Как вообще можно оценить жизнь? Он взял ее с собой, он создал ее.

– Ложись рядом со мной, – сказал он. – Все будет хорошо. – Он гладил ее мокрые волосы. – Просто усни, и все. Отпусти себя.

И он касался ее. Даже когда дым уже густо валил.

– Я всю жизнь любил тебя, – сказал он.

И это все, что она помнит. Это был ее последний дар ему. Потому что это она отдавала. Давала, не брала и никогда ни о чем не просила.



Первым приходит шериф. Ее мальчики стоят снаружи, завернувшись в одеяла. Младший плачет, украдкой смахивая слезы. Они смотрят, как мужчины выносят их – сначала Кэла, потом ее – и засовывают в грузовик, будто хлеб в печку. Шериф Лоутон с блокнотом, колючие глаза – такой уж он человек, чувства не покажет. Он кладет большую руку на плечо Коула.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает он, и ее сын отвечает только взглядом. Кто бы мог ответить на этот вопрос? Даже сейчас она не понимает. Смерть ничего не проясняет.

Ее дети ждут, пока грузовик уедет, патрульная машина. В воздухе стоит пыль. В ее доме всегда было пыльно, сколько бы она ни убирала – а убирала она постоянно. Пыль на поверхностях, на красивых лицах ее сыновей, у них под ногтями, когда она поднимает одеяла, на их щеках, когда она целует их на ночь. Они работали на этой земле, на этой ферме. Та что-то давала им взамен. Силу, волю. Это нипочем не отмоешь. И не надо.

* * *

На траву въезжает «универсал» Мэри Лоутон. Она выходит и стоит, похожая в своем огромном пальто на кресло, полная, с худыми ногами. Потом она достает ведро, швабру и банку нашатырного спирта и шагает в дом, словно суфражистка на демонстрации. За работой, отмывая кухню, снимая постельное белье с кроватей, она ругает пустые комнаты. Она не торопится, наслаждается запахом чистоты, своим умением. Мэри, ее лучшая и самая доверенная подруга. Единственная, кому она могла рассказать. Мэри знает жизнь, знает, как та может быть сурова.

Когда работа окончена, Мэри садится на ступени, курит и плачет, качая головой. Потом она затаптывает окурок, запирает дверь и отправляется домой.



Под конец ей пришлось искать работу. Любую, какую угодно. Она не была гордой. Управляющий у Хака пожалел ее и нанял на ночную смену раскладывать товары по полкам. Как раз тогда, когда выползали из нор грызуны. Все ночные создания – скунсы, опоссумы, Элла Хейл. Кэлу, конечно, не нравилось, что она работает, – пусть и по эгоистичным причинам. Он сказал, плохо, что ее ночью нет дома. Да плевать ему было. Он сказал, ей надо быть дома с детьми.

– Денег нет, – сказала она, прекрасно понимая, что это Кэлу не хочется сидеть дома.

Она помнит поездку в город по длинной черной дороге. Это чувство внутри нее. Что-то похожее на свободу. Как она выкуривала одну за другой две-три сигареты. Опускала стекло, ветер похож на крик, весь мир вокруг, промерзший насквозь. Потом на парковке она ненадолго задерживалась, чтобы подумать. Собирала волосы заколкой, красила губы. Расправляла рубашку и джинсы. Она надевала наколенники Коула для катания на роликах, чтобы коленям не было больно, когда она расставляла товары на нижних полках. Она могла долго простоять, переставляя коробки мыла, наполнителя для кошачьих туалетов, большие пакеты корма для животных.

Ей разрешали сделать перерыв, и она обычно приносила что-нибудь из машины. Садилась в пластиковое кресло. Разворачивала шоколадный батончик и не торопясь ела. Потом выходила на ночной холод покурить. Гудели товарные поезда. Ничто не сравнится с сигаретой в холодную ночь. Когда она ехала домой, как раз начинало светать, по полям расстилался туман. Словно вернувшись с секретного задания, она устало поднималась по лестнице, смотрела на спящих мальчиков. Она раздевалась в ванной, наслаждаясь уединением, мылась холодной водой, потом голая забиралась в кровать рядом с мужем, убаюканная его мерным дыханием, запахом виски – и засыпала, а комнату наполнял солнечный свет.



Она навещает мальчиков в доме брата. Райнер и мексиканка. Им придется сделать все, что в их силах. Мальчики за столом, сложившие пальцы в молитве, похожие на играющих в покер мужчин, прячущие руки и бормочущие слова, в которые больше не верят: «Отче наш, иже еси на небесех…» Дядя улыбается с тихой гордостью, не желая выдать, как скучает по ней, своей единственной сестре. Они не разговаривали пять лет, после ссоры между ним и Кэлом из-за какой-то ерунды, просто двое взрослых мужчин со своими заскоками. Ее голубоглазые дети, уже такие большие, молча передавали миски с едой и кидали кусочки собакам.

Теперь она не может плакать. Слезы под запретом. Только странный давящий серый свет, серое тепло, словно свежесодранный мех.



Ее муж блудил, но не она – она была верна до последнего. Она пробегала мягкими руками по его худому телу, длинному торсу, ребрам, напоминавшим ей корпус корабля.

Он обладал некой грацией, особой повадкой, которую унаследовали мальчики. Возможно, не Уэйд, плотный и медлительный, но совершенно точно Эдди и Коул, у них были ловкие руки и длинные ноги, как у отца.

Вот твоя жизнь – и вот то, что ты с ней сделал. А что сделала она? Жена и мать. Ее жизнь на кухне и в других захламленных комнатах, бесконечное перекладывание, глажка и уборка, и единственная роскошь – крем для ног с лимоном и вербеной. Она была сельская жительница, крупная и одновременно стройная, сильная, но одинокая, ею пренебрегали. Она так сильно его любила – и ей разбили сердце. Мать говорила, не ходи за него замуж. Он был грубый, нечуткий, не обладал красноречивой душой. Он был с ней груб, заставлял ее чувствовать себя маленькой и ранимой. Но и защищенной. Живой.

История жизни

1

Они были хроникеры искусства. Историки, любит ели подлинного. Они отзывались на красоту, на элегантную математику композиции, на капризную массу цвета и игру света. Для Джорджа линия воплощала повествование, для Кэтрин она была артерией, ведущей к душе.

Она была художником, мастером фресок, и работала по большей части в церквях, в старых соборах в отдаленных районах города. Место она получила случайно, с помощью своего бывшего преподавателя. Со временем она наработала себе клиентуру и была хорошо известна в определенных кругах.

Платили мало, но ее это устраивало. Деньги были неважны.

Труд ее был кропотливый, тонкий. Священный. У нее были руки медсестры, осторожные и уверенные. Она была католичка. Она писала на стенах свою любовь к Богу, свой страх. К исходу дня у нее болели руки. Она отмывала кисти, складывала тряпки, в ноздрях стоял запах пигментов и льняного масла.

Она ходила на работу в спецовке, собрав волосы черепаховым гребнем. Это был собор близ Колумбуса[16] на Западной 112-й улице, с прячущимися по углам гоблинами и херувимами. Дым горящих свечей. В капелле – фреска с распятием, пострадавшая в бурю. Крыша прохудилась, и дождь тек по лицу Иисуса, словно слезы. Интересно, подумала она, это просто случайность или предзнаменование грядущего горя? Она была довольно суеверна и считала, что под бессмысленным блеском повседневных событий можно обнаружить божественный подтекст.

Как-то вечером, когда реставрация шла уже несколько недель, в церковь зашла пожилая чета. Это была странная пара. Он выглядел ее спутником – чернокожий мужчина в клетчатом шерстяном кепи и пальто, он держал женщину за руку. Она была белая и, видимо, намного старше, с высоким пышным воротником, звук ее шагов эхом отражался от плиток пола. Он медленно вел ее, голоса их казались громче в полной тишине. Его рука накрыла ее руку, и они вместе зажгли свечу, фитиль зашипел и вспыхнул.

Кэтрин отошла, оценивая свою работу. Она заделала борозды, прорытые дождем, и точно подобрала краски. Снова стала видна яркость оригинала. Казалось странным думать, что изображенное станет ей настолько близко, но тем не менее это было так. Она осознала, что ей интересно, что Он думает о ней, Его посланнице в мире живых.

Было пять часов, уже стемнело. Она ненавидела безжалостную зимнюю темноту. Фрэнни с няней уже наверняка вернулись с детской площадки, и миссис Мэллой хочет не опоздать на поезд. Холодный сквозняк заставил ее отойти с прохода, и она надела пальто и шарф. За спиной было слышно, как подходит по пустому нефу пожилая пара. Они невнятно переговаривались, она не могла разобрать слова, а потом женщина схватила ее за руку. Она встревоженно обернулась.

– Она просто здоровается, – сказал старик.

Но женщина лишь смотрела так, что ей стало не по себе, глаза трепетали, будто мотыльки, и Кэтрин поняла, что она слепая.

– Ну-ну, ты же знаешь, что вот так вот пялиться невежливо, – сказал мужчина. – Давай-ка оставим эту милую молодую леди в покое. – Он расцепил пальцы, державшие Кэтрин за рукав, и, будто в неловком танце, направил спутницу к выходу. Женщина снова оглянулась на Кэтрин, глядя в ее испуганные глаза.

Кэтрин застегнула пальто. Ей пора домой.

В верхнем ряду окон виднелось безлунное небо. Выходя из теплой темноты собора на холодный воздух, в город, она чувствовала, что устала, что обеспокоена встречей с той странной парой, слепотой женщины. Она быстро пошла домой, обмотав голову шарфом, люди на улице прятали лица, защищаясь от ледяного ветра.



Была зима 1978 года. Они жили в мрачной квартире на Риверсайд-драйв, неподалеку от университета, где Джордж заканчивал работу над докторской и читал два курса по истории западного искусства. Он рассказывал ей, что часто к концу лекции со слайдами обнаруживал – студенты спят. Это не удивляло ее. Ее муж мог быть скучным. С того момента, как они поженились четыре года назад в августе, его жизнь, а значит и ее, определялась его диссертацией и темпераментными заявлениями его научного руководителя, Уоррена Шелби. Джордж приходил после их встреч. Бледный, измученный, он удалялся в спальню с полным стаканом виски и смотрел «М. Э. Ш.»[17]. В сознании Кэтрин диссертация представляла собой какое-то экзистенциальное бедствие, вроде родственника с чужбины, с бесконечными истериками и нервными тиками, который переехал к ним и наотрез отказался съезжать. Он писал о художнике Джордже Иннессе[18], последователе школы реки Гудзон[19], с которым она познакомилась через посредство странных свидетельств: многочисленных карточек на стенах квартиры, клочков бумаги с загадочными записями, открыток с пейзажами Иннесса, расклеенных тут и там (одна была даже в туалете) и цитаты из Иннесса, которая столько раз была обведена ручкой, что бумага рвалась. Складывая белье или делая еще что-нибудь по дому, она снова и снова перечитывала цитату: «Красота определяется незримым, видимое – невидимым».

С небольшой стипендии Джорджа они едва могли себе позволить квартиру. Вещей у них было мало: кресло с подголовником, которое они нашли на распродаже, колючее, набитое конским волосом, с растопыренными, как у пьяницы, ножками; персидский ковер, раньше принадлежавший его родителям; диван от ее дальней родственницы, с бледно-зеленой обивкой, служивший редким гостям, как правило ее сестре Агнес, которая приезжала на несколько дней, пока теснота квартиры не начинала сводить ее с ума. Лифта в доме не было. Она тащила коляску-трость пять пролетов, держа дочь за ручку, и весь подъем занимал чуть ли не полчаса. Наконец она открывала дверь и входила в их тесную крошечную гавань, где каждый дюйм потрескавшегося пола был занят чем-нибудь сугубо необходимым для воспитания ребенка. Их спальня была размером с песочницу, нескладная двуспальная кровать едва помещалась от стены до стены. Трехлетняя Фрэнсис спала в нише, в изножье ее кроватки лежали пальто, шляпы и перчатки, которые не влезали в шкаф. Хорош здесь был лишь вид из окна, который едва ли не повторял «Зимний день»[20] Джорджа Беллоуза, – бессердечная синева реки, ржавый тростник у берега, белый снег и полосы тени, повседневная тайна женщины, кутающейся от холода в красное пальто. Река нагоняла на нее задумчивость и даже меланхолию, и, глядя в грязное окно, она пыталась вспомнить себя настоящую – девочку, которой она была до того, как познакомилась с Джорджем и они поженились, чтобы спастись, его имя было словно чужое платье, которое надел и пошел в нем, до того, как она стала миссис Джордж Клэр, как и ее хищная, курящая, словно паровоз, свекровь. Прежде чем она приняла на себя роль преданной жены и матери. Прежде чем она оставила позади Кэтрин Маргарет – худую, как цапля, голенастую девочку с «хвостиком», теперь покинутую ради более важных задач вроде смены пеленок, наглаживания рубашек, чистки духовки. Не то чтобы она жаловалась или была несчастлива, напротив, она была вполне довольна. Но она чувствовала, что в жизни должно быть еще что-нибудь, какая-то более глубокая причина существования, что-нибудь большое – вот бы только понять, что именно.



Как и многие пары, они познакомились в колледже. Она была первокурсницей, Джордж в том году заканчивал учебу. С подчеркнутым безразличием они проходили друг мимо друга по улицам Уильямстауна, она – в больших ирландских свитерах и старой дешевой юбке, он – в поношенном твидовом блейзере, с сигаретой «Кэмел» во рту. Он жил в горчичного цвета викторианском доме на Хокси-стрит, с группой старшекурсников-искусствоведов, которые уже выработали важные, «учительские» повадки, позволяющие одним взглядом обратить ее в пухлую девчонку из Графтона[21] в пыльных туфлях. В отличие от Джорджа и его заносчивых приятелей, она получала стипендию – отец ее управлял карьером на границе. Она жила в общежитии, в одной комнате с тремя строгими старшекурсницами с биофака. Был 1972 год, и в то время по умолчанию дела обстояли так, что на факультете истории искусств немногочисленных студенток решительно недооценивали.

Их первый разговор состоялся на лекции о великом художнике шестнадцатого столетия Караваджо. В то утро шел дождь, она опоздала, аудитория представляла собой целое море разноцветных дождевиков. Ее внимание привлекло свободное место в середине ряда. Извиняясь, вынуждая других встать, она добралась до него и обнаружила, что сидит рядом с Джорджем.

– Ты должна быть мне благодарна, – сказал он, – я занял место для тебя.

– Только одно осталось.

– Думаю, мы оба знаем, почему ты тут села. – Он улыбнулся, будто хорошо знал ее. – Джордж Клэр, – сказал он, протягивая руку.

– Кэтрин – Кэтрин Слоун.

– Кэтрин. – У него была потная рука.

За считанные секунды между ними установилась близость, словно заразная болезнь. Они немного поговорили о занятиях и преподавателях. У него был едва заметный французский акцент, он сказал, что в детстве жил в Париже. В квартире, как на «Паркетчиках» Кайботта[22].

– Ты знаешь Кайботта?

Она не знала.

– Мы переехали в Коннектикут. Когда мне было пять, и с тех пор моя жизнь переменилась. – Он улыбнулся, будто шутил, но она понимала – он совершенно серьезен.

– Я не была в Париже.

– Ты в группе Хагера?

– Буду, в следующем семестре.

Он показал на экран, где красными буквами было написано имя художника.

– А про него знаешь, да?

– Караваджо? Немного.

– Один из самых невероятных живописцев в истории. Он нанимал проституток позировать и превращал уличных девиц в румяных дев. В этом есть какая-то особая справедливость, не думаешь? Даже у Мадонны есть ложбинка.

Вблизи от него пахло табаком и еще чем-то, каким-то одеколоном. В тесной аудитории с запотевшими высокими окнами она вспотела под шерстяным свитером. Он смотрел на нее, как смотрят на холст, подумала она, может, ее загадки разгадывает. Как почти все парни из Уильямса[23], он был в оксфордской рубашке[24] и брюках хаки, но присутствовали и отступления от стиля – кожаные браслеты на запястье, черные матерчатые туфли (позже он сказал ей, что купил их в чайнатауне), мокрый от дождя берет на коленях.

– Он же кого-то убил? Из-за полной ерунды, да?

– Игра в теннис. Видимо, хорошо так проиграл. А ты умеешь?

– В теннис?

– Мы можем как-нибудь сыграть.

– Я не очень…

– Тогда тебе не нужно беспокоиться.

– О чем?

– Что я убью тебя, если проиграю. – Он усмехнулся. – Это была шутка.

– Ясно. – Она попыталась улыбнуться. – Ха-ха.

– У меня есть друзья, можем сыграть пара на пару. Я бы предпочел быть твоим партнером, а не противником.

– Так мне будет куда безопаснее.

– Верно. Но играть с гарантией – скучно, разве нет?

Люстры начали тускнеть, и Джордж снизил голос до шепота:

– Вообще-то ему сошло с рук. И неудивительно, учитывая, что он был настоящий гений.

– Гений или нет, убийство не должно сходить с рук.

– О чем это ты? Мы все так делаем. Это что-то вроде премии за хорошее поведение. Книжка, которую ты не вернул в библиотеку, чаевые, которые не дал. Рубашка друга, которую забыл отдать. Что-нибудь, что сошло с рук – и всё. Да ладно, кто бы говорил. Я же знаю, ты так поступала. Ну, признайся.

– Я ничего такого не помню.

– Ну, тогда ты еще невиннее, чем я думал. Вижу, ты Очень Хорошая Девушка, – он выговорил каждое слово будто с заглавной буквы. – Рекомендую быстрое и полное развращение.

Она немного смутилась и спросила:

– А ты?

– Я? О, я насквозь развращен.

– Я тебе не верю. По виду не скажешь.

– Я научился маскироваться. Необходимо для выживания. Я вроде тех венецианских карманников. Ты еще ни сном ни духом, а у тебя уже ничего нет – денег, документов, тебя самого нет.

– Звучит опасно. Не уверена, что мне стоит с тобой разговаривать.

– Просто хотел, чтобы ты знала, во что ввязалась, – сказал он.

– Ты собираешься обчистить мои карманы?

– Могу постараться, чтобы мне кое-что сошло с рук.

– Например?

Аудитория разразилась аплодисментами, когда лектор, худой седовласый джентльмен в костюме из ткани в рубчик, вышел вперед.

Джордж зашептал ей прямо в ухо.

– Ну, например, вот что, – сказал он, засовывая руку ей под юбку, когда на экране появился «Амур-триумфатор»[25].



По причинам, которые она не вполне понимала – ведь они вроде бы были совсем непохожи, с очень разными ценностями – они стали неразлучны. Она была девственница, он гордился репутацией бабника. Если она и знала его истинную природу, то игнорировала ее, принимая его погруженность в себя за интеллект, тщеславие за хорошее воспитание. Он катал ее на руле велосипеда, водил в кофейню на Спринг-стрит или в бар «Перпл», а иногда в бар для ветеранов, где виски был всего по шесть центов за стакан, и они слишком много пили и беседовали о мертвых художниках. Джордж знал о художниках больше, чем любой из ее знакомых. Он говорил, что раньше хотел сам стать художником, но родители его отговорили.

– Мой отец – мебельный король Коннектикута, – сказал он ей. – Такие не особо тепло относятся к искусству.

Они бродили по Музею Кларка, целовались в элегантных пустых комнатах со стенами, выкрашенными в суровые цвета гор Беркшир[26]: оловянный, белый, золотистый. Бок о бок они задумчиво созерцали Коро, Будена, Моне и Писсарро, она клала голову ему на плечо, вдыхая травянистый запах табака. Они ходили смотреть гонки в Вест-Лебанон, сидели высоко, на слепящем солнце, и считали повороты визжащих машин, металлические трибуны дрожали под ногами, над дорожками поднимался запах бензина. Они гуляли по лесам и лугам, целовались под ленивыми коровьими мордами.

Он не блистал красотой, но напоминал ей персонажа картин Модильяни, с мрачным угловатым лицом, редеющими волосами, похожими на бутон губами и желтыми от табака зубами. Его лукавый ум казался претенциозным и жутковатым, но он заставлял ее чувствовать себя красивой, будто она – это не она, а кто-то, кто лучше ее. На несколько головокружительных недель она затерялась в любовном мороке. В ее сознании он был вроде Жана-Поля Бельмондо в фильме «На последнем дыхании», который они смотрели вместе, а она – Джин Себерг в полосатых тельняшках, задумчивая, свежая, влюбленная. Джордж каким-то образом наполнял мир фантазиями и картинами, давая ей забыть о низеньком доме в Графтоне, о клетчатых стенах спальни и вытертом зеленом ковре.

Они в первый раз занялись любовью в мотеле в Лейнсборо, где на холме сгрудились крохотные белые домики. У их домика было крыльцо, где они посидели, попивая рутбир[27], и он говорил о Марке Ротко, одном из, по его словам, редких художников, кто заставлял вас чувствовать что-то не вполне приятное, возможно истину. Она взяла его за руку, но он пожал плечами, мол, неважно, а потом они вошли внутрь и разделись.

– Поздравляю, – сказал он потом, прикуривая сигареты для обоих. – Ты вполне официально прошла посвящение в жизнь, полную греха и порока. – Он неторопливо поцеловал ее. – Надеюсь, оно того стоило.

– Да, – сказала она.

Но, по правде, она не знала. Она не особо разбиралась в сексе. В старших классах были неловкие ласки в сырых подвалах, был несколько раз серьезный петтинг с парнем из английской группы, но он бросил ее ради другой девушки. А потом она встретила Джорджа. В отличие от затянутого соблазнения, как его показывают в кино, ее дефлорация длилась едва ли десять минут. Не было оперных криков экстаза, ничего похожего на обреченных влюбленных из «Великолепия в траве» [28]. Когда ей было лет двенадцать, мама позволила ей лечь попозже, чтобы посмотреть этот фильм, и она едва не влюбилась в Уоррена Битти и плакала, засыпая, потому что у него была несчастная любовь, а бедная Натали Вуд, такая хорошая, попала в психушку, а ее возлюбленный женился на другой, пусть и все знали, что они – пара. Она вовсе не была уверена, что они с Джорджем – пара.

– Тогда почему у тебя такой виноватый вид?

– Монахини были очень строгие.

– Теперь ты большая девочка, Кэтрин, – сказал он. – Жизнь – это нечто большее, чем поступать как велят.

Эти слова заставили ее почувствовать себя глупо. Они заставили ее восстать против того, как ее воспитали, против веры. Она села, прикрывая грудь простыней, и потушила сигарету.

– Я, вообще-то, не курю, – сказала она.

Он лишь взглянул на нее.

Она смотрела на него с минуту, в его холодные карие глаза.

– Мы очень разные, – сказала она наконец.

Он кивнул.

– Ну да, разные.

– Ты хоть в Бога-то веришь?

– Нет. А с чего бы?

Она не знала, что и сказать.

– Слушай, а почему это так важно?

– Важно, и всё.

– Вера в Бога – не то, что можно выбрать. Тебе просто говорят, что так надо – ну, как класть салфетку на колени за едой. Просто идешь за другими вслед.

– Мне не нужно защищаться, – сказала она. – Я не принадлежу к меньшинству.

– Вот уж точно, – высокомерно сказал он.

Он встал и натянул рубашку. Теперь, когда она смотрела на него в унылой комнате, он казался анонимным. Он мог быть кем угодно.

– Тогда во что же ты веришь?

– Ни во что толком, – ответил он. – Прости, что разочаровал. – Он надел пиджак. – Подожду снаружи.

Через прозрачные занавески она видела, как он стоит на крыльце под желтой лампочкой и курит. Она подошла к зеркалу и причесалась. Она вроде как не изменилась. Мысленно она прошлась по недавним событиям – как он касался ее, как твердо удерживал, как вошел в нее, а она лежала, открытая ему, и всматривалась в его лицо. Он же смотрел не на нее, а на грязную спинку кровати, колотившуюся об стенку.

2

Осенью каждый пошел своей дорогой. Теперь он учился в аспирантуре и утверждал, что даже поесть толком не успевает. Он звонил каждое воскресенье, но она подозревала, что он встречается с другими девушками. Она постаралась забыть о нем, сосредоточилась на учебе и, после Уильямса, записалась в магистратуру университета штата Нью-Йорк в Баффало изучать реставрационное дело. Она переехала в дом с четырьмя другими студентками и подрабатывала в пекарне. Она почти забыла Джорджа Клэра, когда вдруг ни с того ни с сего он позвонил. Он узнал номер у ее матери. Ей показалось, что голос у него другой, старше. Он пригласил ее в город, и, сама себе удивляясь, она решила съездить.

Они встретились в маленьком кафе в центре, он угостил ее обедом.

– Я думал о тебе, – сказал он, беря ее за руку. Потом они лежали на одеяле в парке и целовались под деревьями. Он говорил о своей работе, о диссертации, которую собирался писать, о желании стать ученым и преподавать.

Они снова начали встречаться. Раз в месяц они встречались на полдороги в дешевом мотеле в Бингемтоне и занимались любовью, пока окна не запотеют, отгораживая их от внешнего мира. Лежа раздетыми под жесткими накрахмаленными простынями, куря и разглядывая пятна на потолке, они вместе препарировали свои сомнительные перспективы: он был из богатой семьи, она – из рабочего класса; он отверг религию, она была благочестива; его не интересовал брак, она хотела мужа, детей и белый забор.

Что-то их удерживало вместе, возможно разочарование. Будто они – две части сложного равенства, ответ к которому не мог найти ни один из них. Ответ где-нибудь да есть, в бесконечности, часто думала она. Может, и не найдется никогда.

В Баффало она пыталась встречаться с другими парнями, но Джордж засел в голове, будто заноза. Иногда, когда находились деньги на проезд, она навещала его в городе, одетая в привычный черный свитер и юбку с запахом, с красной помадой на губах и с волосами, подхваченными заколкой. Он снимал комнату в братском доме на Сто тринадцатой улице, напоминающей обиталище моряков, с узкой двуспальной кроватью, рядом с общей комнатой, где парни из братства играли в бильярд и всячески безобразничали – короткие перерывы между попойками неизменно плохо заканчивались. В постели он был жаден и эгоистичен, казалось, его провоцировала жестокость ударов на бильярдном столе, громкие столкновения шаров, которые затем падали в лузы под громкие нестройные возгласы. Когда они наконец выходили из комнаты, привлекая насмешливые взгляды парней, она чувствовала себя выставленной напоказ. Они шли в бар О’Брайена, темный, обшитый деревянными панелями, прокуренный, популярный среди студентов его факультета, мрачных осторожных типов, которые пили дешевое пиво, ели устрицы и анализировали проклятых гениев западного искусства, фанатиков, кривляк и пьяниц, пока заведение не закрывалось и их не выставляли на улицу.

К концу весеннего семестра он позвонил и сказал, что хочет обсудить что-то важное.

– Не по телефону, – добавил он и пригласил ее к себе. В автобусе она подумала, что он хочет сделать ей предложение. Но когда она приехала, быстро выяснилось, что у него другие планы. Он привел ее в тускло освещенный бар и сообщил, что разрывает отношения. С уверенностью гробовщика он озвучил причину. Программа обучения тяжелая, нужно сосредоточиться на работе, и, что еще более важно, у них абсолютно несовместимые взгляды.

– Я отпускаю тебя, – сказал он, будто она – легко заменимый наемный работник.

Она пошла в Порт-Оторити одна, ветер гонял мусор и хлестал по ногам, и она вдыхала выхлопные газы автобусов, пока не подошла к калитке. «Я недостаточно умна для него, – сказала она себе. – Или недостаточно красива». Позже по дороге домой ей стало плохо. Вдруг накатила тошнота, и ее вырвало в туалете, потом бросало из стороны в сторону в крошечной квартирке. Она посмотрела на себя в заляпанное зеркало и сразу поняла, в чем дело. Из своей комнаты она позвонила Джорджу.

Он немного помолчал, потом сказал:

– Я знаю, куда ты можешь пойти. Теперь это легально.

– Я не могу, – сказала она после долгой паузы. – Моя вера не позволяет. Ты вовсе не обязан жениться на мне.

– Весьма благородно с твоей стороны, Кэтрин, но я не делаю ничего просто потому, что обязан.

Она ждала, что он скажет еще что-нибудь, но он повесил трубку. Шли недели, о нем не было ни слуху ни духу. В пекарне ее тошнило от запаха ванили и сахарной пудры. Будущие невесты заказывали торты, они были исполнены рвения, глаза их горели от гордости и чего-то еще – внутреннего глубокого согласия. После работы она лежала в постели, обессиленная ужасом и виной будущей матери-одиночки. Она знала, что родители отрекутся от нее. Нужно найти где-нибудь работу, получить пособие или продуктовые карточки, как поступают женщины в такой ситуации.

Потом, два месяца спустя, дождливым августовским утром он объявился у нее с букетом роз и обручальным кольцом.

– Собирай вещи, – сказал он. – Ты переезжаешь в Нью-Йорк.

* * *

Они обвенчались в церкви в ее родном городке. Прием прошел в соседней усадьбе – большего ее родители не могли себе позволить. Мать Джорджа задирала нос, она была француженка, черноволосая, как Клеопатра, с прокуренным голосом. Отец его был высокий, плечистый, с такими же глазами цвета грязной лужи, как у Джорджа.

После свадьбы Джордж отвез ее в серый домик на побережье Коннектикута. Его родители оказались бодрой парочкой, в высшей степени довольные собой, в оксфордских рубашках, серых крапчатых штанах и мокасинах, они пили джин с тоником. Ей показалось, что они похожи на героев рекламы сигарет. В доме у них было полно бьющихся вещей и ни одной не на своем месте. Это она чувствовала себя неуместной, будто Джордж привез родителям какой-то дурацкий подарок.

Из окон гостиной она видела, что в нескольких ярдах от берега пришвартована лодка Джорджа. Он хотел взять ее с собой на прогулку по морю.

– Не знаю, – сказала она немного испуганно. – Я только на третьем месяце.

– Все будет нормально. Ты в надежных руках.

Они поплыли по протоке, потом к небольшому острову, где вытащили лодку на берег и пошли гулять. Там не было никого, лишь раскидистые деревья, теплый песок, птицы. Его мать собрала им корзину для пикника, бутерброды, холодный чай и холодное пиво для Джорджа. После обеда ветер усилился, волны качали лодку.

– Барашки, – сказал Джордж. Они поднимались и захлестывали на палубу. Течение было сильное. Теперь ему приходилось умело маневрировать, чтобы вернуться назад – он сам так сказал. Он поднял паруса, и лодку качнуло.

Она в ужасе схватилась за борт.

– Джордж, – вскрикнула она. – Прошу тебя!

– Это же весело. В этом вся соль прогулок под парусом.

– Слишком качает, – сказала она, цепляясь за борт. – Меня сейчас стошнит.

– Только не в лодку! – крикнул он, толкая ее голову вниз и с силой удерживая. Сквозь пелену тошноты она почувствовала, что он сзади, его рука на ее шее, и вдруг ей показалось, что он что-то замышляет, а потом лодка снова качнулась, и она упала за борт, плюхнулась в воду и ушла под поверхность, подняв руки кверху. Течение занесло ее под лодку, из легких выдавило воздух. Она видела, как лодка ускользает, медленно, как на параде, потом ей на голову будто натянули черный капюшон, и она потеряла сознание. Минуту, а может, и несколько секунд спустя она почувствовала резкий переход обратно на этот свет, он вытащил ее, положил ее руки на борт и закричал, что она должна держаться, бога ради. Держаться.

Каким-то образом он перекинул ее в лодку. Она подумала, что это похоже на рождение.

– Все хорошо, – сказал он, капая водой. – Боже милостивый. Даже не думай повторить – ты могла утонуть.

В ту ночь в комнате его детства она лежала в постели одна, слушая, как внизу муж рассказывает своим родителям о случившемся, передавая последовательность событий до странности методично, будто все заранее продумал.

– Ей повезло, – сказала его мать.

Когда на следующий день она позвонила, надеясь на сочувствие, ее мать холодно сказала:

– Нечего было кататься на лодке в твоем положении. Глупость какая.

3

У них родилась дочь, Фрэнсис, которую назвали в честь двоюродной бабки, довольно известной оперной певицы. Фрэнсис так и не вышла замуж и скоропостижно умерла, не дожив до пятидесяти. Кэтрин в детстве любила навещать тетю в городе, но мать отреклась от нее и произносила ее имя мрачным шепотом, будто та была смертельно больна. Фрэнсис была единственной родственницей Кэтрин, которая сделала карьеру, чья жизнь не определялась всецело чужими запросами. Так что для нее, наконец начавшей понимать свои собственные ограничения, назвать дочку Фрэнсис было маленькой победой.

Они купили кроватку, которую Джордж собирал не один час.

– В следующий раз инструкцию прочти, что ли, – недовольно сказала она.

Оказалось, что быть матерью тяжело, особенно когда от отца мало толку. Она думала, что, возможно, благодарна ему, и о многом не просила.

У них было несколько друзей, с которыми они познакомились в ресторанах рядом с университетом, по большей части с того же факультета, что и Джордж. Как пара они источали ощущение домашнего уюта, сердечность их была привычной, рутинной. Но, по правде, они редко говорили о чем-либо помимо быта. Он редко доверялся ей, и в свою очередь она старалась не задавать серьезных вопросов; возможно, в глубине души она понимала, что он постоянно изменяет ей, и все же не могла это признать в полной мере. Гордость не позволяла. Вместо этого она делала выводы, наблюдая, как он выглядит, как двигается, как он мрачно смотрит, а если они все же занимались любовью, потом он улыбался так, будто сделал ей одолжение.

Шли месяцы, и она поняла, что он живет сразу две жизни – одну с ней и Фрэнни, в которую он был рассеянно включен, а другую – в городе, где мог притвориться прежним собой и разгуливать в старом замшевом пальто из Армии спасения, воняя сигаретами. Иногда он возвращался поздно. Иногда приходил пьяным. Как-то в алкогольном угаре он заявил, что не заслуживает ее. Она могла сказать что-нибудь, чтобы подтвердить этот факт, но воспитание не позволило. Пока он спал, она лежала с открытыми глазами, планируя побег, хотя при мысли о том, что придется растить Фрэнни в одиночку, живя на половину его скудной стипендии, придется столкнуться с постыдными последствиями развода, у нее сдавали нервы. Женщины в ее семье не оставляли своих мужей.

Они были как двое попутчиков, случайно попавших в одно купе и не знающих, куда едут. Она чувствовала, что толком не знает его.

Она позвонила Агнес и упросила приехать, и несколько месяцев сестра ночевала у них на диване, несмотря на явное недовольство Джорджа, который всего через несколько дней заявил, что она злоупотребляет их гостеприимством.

– Мешает работать, – сказал он Кэтрин.

«Скверно», – подумала она.

К счастью, впервые с момента взросления они с сестрой наконец узнали друг друга как следует. Агнес носилась с Фрэнни, покупала ей книжки и игрушки, часами с ней играла. Она без устали слушала жалобы Кэтрин.

– Да не такой уж он интересный, – сказала Агнес. Джордж ей никогда не нравился. Он, как ей казалось, был снобом. Если честно, у нее самой был комплекс неполноценности. Она всегда училась весьма средне. «Я не заучка, как ты», – жаловалась она в школе, когда они получали табель с отметками. Агнес отлично плавала. Все школьные годы мать заставляла Кэтрин плавать с ней в одной команде, но она ненавидела это. Она помнила, как ездила домой с тренировок, с мокрыми волосами, окна запотевали – стояла зима, а Агнес злорадствовала.

Мать растила из них хороших жен, старательных – эта философия помогала женщинам рода Слоунов в тяжелые времена, и Кэтрин ухватилась за нее с детским энтузиазмом. Женщины с ее стороны были преданные матери и жены. Они отвлекались от кратковременных приступов уныния уборкой, работой в саду, детьми. Они вырезали рецепты из журналов и переписывали их на карточки. Они пекли кексы в форме и делали желе и запеканки, чистили шкафы, перекладывали вещи в ящиках, гладили белье, штопали носки. Они ублажали мужей сексом. Они были католичками со своими традициями – например, традицией отрицания.

4

Они видели объявление в разделе «Недвижимость» в «Таймс», с фотографией белого сельского дома и надписью «Впервые выставляется на продажу». Снимок был нечеткий, словно фотографа что-то заставило дернуться, и окна светились до странности ярко. Джордж договорился о встрече с риелтором, и в следующую субботу они поехали посмотреть, только вдвоем, а Фрэнни оставили дома с миссис Мэллой. Стоял март, и он только что получил первую настоящую работу: должность старшего преподавателя в колледже в северной части штата – она и не слыхала о нем. Переезжали они в августе.

Они поехали на его любимом «фиате» в Таконик. Он купил машину в колледже и держал ее в Гарлеме дольше, чем они могли себе позволить. Стояло такое утро, когда мир словно застыл в ожидании неизвестного бедствия; город молчаливый, холодный, безветренный. Рев мотора и дребезжание стекол мешали им разговаривать, в последнее время они все больше говорили о том, чему научилась Фрэнни, а сейчас вот пришлось слушать джаз по радио и смотреть, как тесные кварталы сменяются одинаковыми дворами пригорода, а потом и вовсе сельской местностью, где она была как дома, где с больших булыжников вдоль дороги свисали сосульки, толстые, как слоновьи бивни, и перед ними расстилался мрачный пейзаж. Вскоре стало толком не на что смотреть кроме полей и ферм.

Наконец они свернули в городок, словно на картинке, которую она вышила в детстве – старая белая церковь и сельская лавочка с вывеской «Свежие пироги» в окне. Кэтрин смотрела, как две собаки трусят в сторону поля, черная и желтая, пока они не скрылись за деревьями.

– Нам вон туда, – сказал Джордж, кивая в том направлении, и они поехали мимо старых домов и ферм. На полях щипали траву овцы и лошади. Трактора. Пикапы, груженые сеном.

На дороге не было указателей. Она изучила карту.

– Поверни сюда, – сказала она.

Дорога носила в высшей степени уместное название «Старая дорога», она тянулась примерно милю через пастбище. Они проехали мимо домика и сарая, на веревке сушились простыни. На почтовом ящике красовалась фамилия «Пратт». Чуть дальше показался дом, который они видели на фото. Джордж припарковался рядом с «универсалом» с наклейкой Политехнического института Ренсселера на заднем стекле.

– Похоже, риелтор здесь.

Они вышли. Кэтрин застегнула пальто и огляделась, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца. За полем простирались коричневые поля. Издалека доносился шум шоссе. Дом был похож на те, что Фрэнни рисовала мелками, с кривыми ставнями и дымом из трубы. Он срочно нуждался в покраске. Кэтрин подумала – интересно, каково будет растить дочь здесь, на старой ферме. Рядом стояли два беленых коровника, один – с надписью «Молочная ферма Хейлов», облупившейся коричневой краской на двери и с медным петухом-флюгером, крутившимся и скрипевшим на ветру. На другом был купол с блестящими на солнце окнами, которые выглядели как в «волшебных очках»[29] Фрэнни. В темноте внизу метались крошечные звездочки.

– Раньше была молочная ферма, – сказал Джордж, уже влюбленный в это место. – Хороший дом. Правда?

Вдруг небо заволокло, и посыпался снег, словно конфетти.

– Ну и погода, – сказала она, вздрагивая.

– Пойдем внутрь. – Джордж взял ее за руку.

Когда они пошли по дорожке, дверь открылась, и риелтор вышла на крыльцо. Она была в тяжелом пальто с леопардовым принтом и высоких сапогах, с накрашенными оранжевой помадой губами.

– Доброе утро, – сказала она. – Вижу, вы благополучно добрались.

– Здрасте.

– Мэри Лоутон, – сказала женщина, протягивая руку Джорджу, потом Кэтрин. – Так приятно с вами обоими познакомиться. Пойдемте посмотрим. – Она открыла дверь, стекло было заляпано отпечатками ладоней, они вошли внутрь. – Простите за беспорядок. В таких обстоятельствах дома обычно не в лучшем состоянии.

– Что вы имеете в виду? – спросила Кэтрин.

Женщина посмотрела на них невыразительными глазами.

– Ну, у владельцев были трудные времена. Финансовые проблемы, что-то типа того.

Кэтрин надеялась, что она скажет больше, но нет.

– Сейчас вообще трудные времена, – сказал Джордж.

– Да, покупатель диктует условия на рынке. Только это и утешает.

«Дом выглядит каким-то грустным, – подумала Кэтрин. – Побитым жизнью. Но окна красивые».

– Оригинальные, – заметила Лоутон, увидев, что Кэтрин заинтересовалась. – Просто подарок. Освещение, виды. Такого больше нигде не найти.

Мэри провела их по первому этажу – столовая, гостиная и спальня, видимо, небольшой кабинет, в котором поселился мрак, словно невоспитанный гость. Лампочки под потолком мигали, и ветер бился в окна, словно покинутый ребенок в истерике. В какой-то момент ей показалось, что совсем рядом с ней в облаке холодного воздуха кто-то стоит. Она покачала головой, сложила руки на груди.

– Странно, – вслух сказала она. – Я думала…

Та женщина, Лоутон, и Джордж переглянулись, словно заговорщики.

– Что? – переспросил Джордж.

– Ничего.

Кэтрин вздрогнула.

– Старые дома, – сказала риелтор. – Маются от болячек, как и мы.

Джордж кивнул.

– Когда его построили?

– Где-то в тысяча семьсот девяностом, никто точно не знает. В любом случае очень давно. В этом месте есть что-то такое – чистота, что ли. – Глаза ее затуманились, словно у поэта в минуту вдохновения, и она со значением посмотрела на Кэтрин. – Это не для всех.

– Верно, – сказал Джордж. – Для такого места нужно обладать особым видением.

– Это же живая история. Только представьте, как давно он здесь стоит. Такие дома больше не строят.

Они втроем стояли молча с минуту. Потом Лоутон нарушила тишину.

– В таком доме любовь живет долго, – сказала она.

Кэтрин украдкой взглянула на Джорджа, расхаживавшего по периметру комнаты, потом встала у окна и выглянула на улицу. Ей стало интересно, о чем он думает. Она решила, что, при некоторых усилиях, здесь будет хорошо.

– Наверху еще три спальни. Поднимемся?

Лестница была узкая, отвинченные от стены перила болтались, она ухватилась за них – холодная древесина, шероховатая от грязи. Картины убрали со стен, и на выцветшей краске остались темные квадраты. Наверху она остановилась посмотреть из окна. Она увидела вдалеке пруд, перевернутое в грязи ветхое каноэ и старый грузовик на бетонных блоках, вокруг него – инструменты и тряпки, будто кто-то чинил его, но устал и все бросил. Она пошла за Джорджем и Мэри по коридору в хозяйскую спальню. Стоя там, она чувствовала, как тянет холодом в щели между досками. Риелтор объяснила, что внизу гараж.

– Не то чтобы очень удачная идея, – сказала она. – Конечно, можно отремонтировать, и при подсчете стоимости это учли. С другой стороны, вот тут хорошая просторная комната.

В комнате напротив было три кровати. Она заметила под одной забытый носок, и ей отчего-то стало грустно.

– Там внизу еще одна спальня, – сказала Мэри. – Может получиться неплохая детская или комната для шитья. Вы шьете, Кэтрин?

– Да.

– Сейчас можно добыть отличные выкройки, верно?

Они снова спустились и вышли во двор посмотреть хозяйственные постройки. В коровнике стояло множество пустых стеклянных бутылок. Они, казалось, пели на ветру.

– Сколько бутылок, – удивился Джордж.

– Держать молочную ферму непросто, – пояснила Мэри Лоутон. – Есть множество причин, почему дела на ферме могут пойти плохо. Бывает, просто не везет. Ну, некоторые с этим справляются, другие – не очень.

Она вывела их из коровника на белый снежный свет. Кэтрин обмотала голову шарфом, защищаясь от снегопада. Они вышли по грязной тропинке в поле, поднялись на холм.

– Подождите, сейчас увидите, какой здесь вид, – сказала Лоутон. – Идите сюда.

Они молча поднимались, преодолевая ветер. На вершине они посмотрели вниз, на ферму, стоя в почтительном молчании, будто в церкви. Земля простиралась. Словно океан, показалось ей, а дом был одиноким островом.

– Двести акров, – сказал Джордж. У него немного лихорадочно блестели глаза. Она почувствовала себя виноватой, потому что не хотела здесь жить.

– Не знаю, Джордж, – мягко сказала она.

– А вот я знаю, – ответил он. – Мы без проблем можем себе это позволить.

5

Некоторые дома трудно продать. Уж такая у нее работа. Люди суеверны, будто чужую неудачливость можно подхватить, как простуду. Даже развод смущал покупателей. Но смерть… самоубийство? Такие дома «зависают» надолго.

Мэри буквально выросла на этой работе. Ее отец состарился, но успел научить ее всему, что только знал о недвижимости. Люди доверяли им обоим, у них была хорошая репутация. Даже городские. Дачники. Наездники. У нее были самые разные клиенты. Богатые и бедные – и со всеми она вела себя одинаково.

Чозен был создан вручную, люди вместе строили его. Главную улицу прорыли лопатами, потом лошади таскали по ней бревна, чтобы разровнять землю. Посреди городка стояла церковь Св. Джеймса, окруженная железной оградой. Летом двери всегда были открыты, и ветер, словно пальцы ангелов, ерошил волосы. В полдень неизменно звонили колокола. Проезжая мимо, можно было заметить во дворе отца Гири, беседующего с кем-нибудь так тихо, что собеседнику невольно приходилось вслушиваться. Высокие клены протягивали ветви над дорожками, липкими от семян, которые детишки клеили себе на носы. Придешь домой – а семена эти даже в ботинки набрались.

У каждого дома была своя история. Она узнавала людей по тому, как они жили. О них можно было понять всё по неубранным кроватям, необжитым кухням. Их слабости копились в темных подвалах среди ржавых водогреев, цистерн, сломанных бойлеров, почерневших унитазов и тяжелых раковин. Мера их отчаяния читалась во дворах, уставленных машинами-развалюхами, которые еще не успели вывезти на свалку. Они выдавали себя тем, что сумели нажить, что с гордостью выставляли на полках. Было сразу понятно, что имеет значение, а что – нет. Они выдавали с головой, в чем здесь нуждались, чего боялись и что пережили. Она не просто продавала дома. Она была исповедницей, хранительницей тайн и надежд.



Она побывала буквально во всех домах как минимум по разу, на свадьбах, поминках, крестинах и игре в бридж. Она вязала пинетки для новорожденных, пекла пироги на день выборов, организовывала благотворительные ужины, церковные базары и распродажи. Она сама продавала пеленальные столики, комоды, мопеды, книжки с картинками, велосипеды. Продала и свою первую машину, желтый «мустанг» с вмятиной на капоте после того, когда она единственный раз в жизни сбила оленя. Она выросла здесь, в те времена, когда это был просто маленький замкнутый городок, и родители отправили ее к Эмме Уиллард в Трой, надеясь, что она познакомится с парнем из Политеха, и так оно и случилось. Она вышла за Трэвиса Лоутона сразу после школы, тогда он обладал нескладным «колючим» обаянием, против которого было не устоять. Они познакомились на школьной вечеринке, он отвел ее в сторону под тихую музыку, и они целовались всю ночь под перезвон цымбалов.

Тем мартовским утром небо было мрачным, ветер быстрым и холодным. На выцветшей лужайке распустились крокусы. Мэри приехала рано, как всегда, когда надо было показывать дом, чтобы подстраховаться от неожиданностей. Когда дом долго пустовал, такое случалось – разбитые окна, лужи, дохлые мыши. Подъезжая к ферме в то утро, она невольно вспомнила старую подругу Эллу. Дом стоял такой белый, излучая достоинство старинной простоты. Она отперла дверь ржавым железным ключом, представляя, что внутри будет сырость и сквозняк, и пошла включить отопление. Печь ожила, и батареи зазвенели. Ей показалось, что это похоже на оркестр, настраивающий инструменты перед концертом. Довольная, она прошла по дому, открывая ставни, впуская свет. Ее внимание привлекли деревья снаружи. Ей показалось, что чутье у нее сегодня особенно острое. Она слышала, как дребезжат стекла, шуршат жалюзи, летают по крыльцу сухие листья. Ненадолго показалось, что время остановилось, и она может просто так простоять весь день – но потом потянуло сквозняком, где-то открылась и захлопнулась дверь. Боже мой! Это напугало ее до полусмерти. Проблема в том, что ветер не остановить. Он чуть качнул медный светильник. Она посмотрела, как он поворачивается и как мигают лампочки. Проклятые старые дома.

Она плотнее закуталась в пальто, сожалея, что вчера съела две порции мороженого. Скука – вот в чем дело. Больше нечем заняться.

Она просила Райнера Люкса прибраться здесь, но он отказался – мол, когда они были живы, он сюда ни ногой, а с какой стати сейчас-то? Они когда-то сильно поссорились, а теперь вот у него живут их дети. Она никогда не уставала удивляться, как иронична жизнь. Именно она заказала мусоровоз, а не он – пришлось смириться еще и с этими расходами. Если продать, окупится, но ведь мало шансов, а если нет – ну что ж, снявши голову, по волосам не плачут. Райнера было невозможно уговорить сделать то, что он не хотел, но показывать дом в нынешнем состоянии, мягко говоря, неловко. Спальня на первом этаже, где старик Хейл доживал последние дни, пахла чем-то непонятным. А, да, моча – и от этого запаха так просто не избавишься. Комната была завалена мусором, на пыльном, персикового цвета покрывале на старой кровати кучами лежала поношенная одежда. Дверь шкафа осела на грязный половик, но, когда она открыла ее, почувствовался другой запах, человеческий, мужской, на плечиках устало висела одежда старика. На крючке – толстый кожаный ремень, он чуть покачивался – пустая угроза. «Семейная традиция Хейлов», – подумала она. Все знали, что Кэл бьет жену и мальчишек, это вовсе не было тайной. Она собралась было бросить ремень в мусорную кучу, где ему самое место, но тут подъехала машина.

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь, но та тут же снова открылась, словно издеваясь. Она раздраженно захлопнула ее и придержала рукой, словно бросая ей вызов.

«О Элла, бедняжка», – подумала она, вспоминая любимую подругу, как они сидели на крыльце, когда дети были маленькими, и курили, теперь Элла казалась далекой, поблекшей, недоступной. Мэри всегда знала, что у них проблемы, но, стоило ей коснуться этой темы, Элла выходила из комнаты. Люди сплетничали. Ну, в таком городке особо больше нечем развлечься. Элла была такая чувствительная, что едва это выносила. Люди смотрели на нее у Хака. Шептались. Наконец она перестала показываться в городе. Она не выходила из дома.

Мэри открыла входную дверь и подождала, пока пара припаркуется. Они приехали в небольшом зеленом кабриолете, импортном, и жена вышла, в коричневом двубортном фетровом пальто, на голове белый платок. В темных очках, она двигалась грациозно, как кинозвезда. Мэри подумала – может, она правда известная и нуждается в маскировке.

Отец учил Мэри, что про клиентов многое становится понятно буквально в первые минуты. Нужно всмотреться в их лица, вообразить их худшие страхи. Клэры были городские, жили в квартире на Риверсайд-драйв. Мэри редко бывала там, но в целом представляла, что это за место. По тому, как они стояли, чуть ошарашенные, она поняла – они ничего не знают про дома, тем более про фермы. Но она заподозрила, что они романтики, любители очарования старины. Жена отошла осмотреть поля, она сняла очки и защищала глаза ладонью. Иных – да что там, многих – земля отталкивала. Люди хотели простора, но не столько же, бога ради. Мэри смотрела, как они стоят рядом и щурятся, жена обхватила себя руками, будто только что вышла из бассейна. Муж приобнял ее за плечи, неловко, выказывая скорее чувство собственника, чем любовь, и когда они пошли к дому, Мэри по его лицу поняла, что он уже принял решение.

Это послужило для Мэри сигналом. Она вышла на крыльцо при их приближении.

– Доброе утро. Вижу, вы благополучно добрались. – Они поздоровались за руку и представились друг другу. – Заходите, давайте посмотрим.

Они вошли, и женщина сняла шарф. Заправила волосы за уши, и Мэри увидела, что она красавица – причем, похоже, муж этого не замечает, он слишком занят собой. Похож на актера из сериала, чисто выбритый и жизнерадостный, но, если присмотреться, начинают всплывать темные тайны.

Она провела их по комнатам первого этажа. Жене вроде понравилась голландская дверь на кухне, и Мэри показала, как открыть верхнюю половину, чтобы проветрить.

– Это оригинальная дверь, – сказала Мэри. – Крыльцо было пристроено в сороковых, и гараж тоже.

– Я всегда хотела такое, – сказала жена.

– Да, они красивые. На нашем стоит стол для пикника. А главное, мухи в лимонад не попадают.

Наверху жена выбрала комнату для дочери.

– Сколько ей? – спросила Мэри.

– Ей три.

– Три, а будет когда-то и тридцать.

– Верно, у нее блокнотов больше, чем у меня.

Мэри подумала о собственной дочери, Элис, которая любила наряжаться в шарфы и бусы, топая по кухонному линолеуму в маминых туфлях. Когда ей исполнилось десять, Мэри разрешила ей самой выбрать обои, лиловые в рисунок «огурцы», в каталоге они смотрелись неплохо, но на стене, в сочетании с таким же покрывалом на кровати оказались сущим кошмаром. Эти люди еще не знали, но им предстояло еще много переговоров. Мэри на собственной шкуре знала – с детьми договориться невозможно. Все равно кто-нибудь проигрывает.

Жена не захотела спускаться в подвал – дурной знак. Мэри провела его вниз, и он посмотрел бойлер и насос, проверил соединения, а потом все трое пошли осматривать земельный участок. Снег уже растаял, и поле было грязное, холодный ветер дул в спину. Идя вслед за парой, она заметила, что они держатся поодаль друг от друга, с сосредоточенными лицами. Жена – по-городскому стройная. Ясно, она еще не привыкла спасаться мороженым от горестей и забот, как Мэри. Кэтрин шла медленно, задумчиво. Она опустила голову, сложила на груди руки с длинными пальцами в кольцах.

Муж взял ее за локоть, немного грубо, как показалось Мэри, но жена его по-особенному улыбнулась, как ребенок, которого отругали, потом вдруг утешили, а он покосился на нее с яростной загадочной усмешкой, которая словно предопределила их участь. Еще долго после того, как они ушли, она размышляла над этим моментом и не могла уснуть по ночам.



Она отвела их пообедать на соседний хутор к Джексону, в маленький темный кабачок, который ей нравился, они ели стейки с картошкой. Муж заказал бутылку «Гиннесса». Мэри рассказала им о городе, его истории и аграрной промышленности. «Самая плодородная земля в штате», – вот как она выразилась.