– Удалили все межсекундные паузы.

Зэй говорит сдержанно, и потому дым из него выходит равномерным столбом. Можно определять направление ветра. Ватзахеллы не терпят огня, но тянутся к дыму. Я этой антизакономерности не понимаю, да и не хочу понимать. Как говорит в таких случаях наша радость Радекка: «Терпение долгожданное, словно утренний чай».

– О, чай! – невольно восклицаю я.

Зэй смотрит на меня сочувствующим взором.

– Ну, или что-нибудь тепленькое, – смущаюсь я его строгого луча.

Мы стараемся выбирать тихомирные места, с коралловыми деревьями. Когда они мерцают в пустоте, чувствуешь себя уютнее. В детстве мы собирали гнилушки, которые светились фосфоресцирующим светом.

Стоит особо заметить, что Зэй умеет красиво браниться. Редкое удовольствие наблюдать, как он бесстрастно валяет ватзахеллов по траве. А они плачут в бессилии, и из слез их образуются прозрачные камни.



ДОТОГА









Ххэк! Это я отхаркиваюсь после переправы.

Из меня вылетают клочья шерсти, щепки, водоросли, кожаные ремни вперемешку с казеиновым клеем и шишками. Это опять чудо, что мне удалось выбраться.

Река Воя стремительно несется по поверхности земли. Слышны завывания ватзахеллов. Воды Вои смывают поверхность каждый раз с приходом весны. Но люди, как и все остальное, каждый раз появляются заново. Вот и на этот раз все будет по-другому, по-новому.

Честно говоря, я и не надеялся спастись. Думал, что это и есть спасение – утонуть или быть разорванным всякими паразитами.

Мой напарник рассуждает конгруэнтно:

– Чепуха! Меня выносило и не из таких передряг. – Зэй говорит громко и целенаправленно.

Он оглоушен. Его терзают смешные сомнения, так как возле стоянки он обнаружил залежи муравьиного масла. Зэй механически глотает огонь, и в ответ из его недр валит дым. Жуткая картина даже для подготовленных. Радекка не одобряет этого баловства, хотя всякого ей пришлось уже натерпеться.

. . .

Всем нашим очень любопытно было бы знать, кто же такие эти пять мудрецов. Ведь известно, что мудрецы исчезли много лет тому назад. И почему у них в городе так тихо и спокойно. Сейчас это уже не имеет значения, но все равно интересно.

Зэй в очередной раз рассказывает мне, каким образом ему удалось спастись. Мне это удивительно, потому что я все равно этого момента не помню. Знаю точно, что это произошло накануне дня без сомнений. Утверждает, что чудом спасся. Точнее, не спасся, а спасен был. Я тоже до сих пор не понимаю, как я тогда за эту скользкую луковицу удержался. Да и не удержался я вовсе. Я ведь падал уже, когда…


…Сознание с плеском перекатывается справа налево.


– Когда, что? – спрашивает Зэй, глядя на меня, застывшего с разинутым ртом.

Я вынимаю у Зэя из пальцев только что скрученную козеногу, еще не успевшую разгореться. Аккуратно высыпаю табак и разворачиваю бумажку от посадочного талона «2А»:

– Откуда это у тебя?

– У меня их много, – недоумевает мой товарищ, выворачивая прорезиненные внутренние карманы.

Какая-то смутная догадка аккуратно складывает мой лоб в гармошку. Дурная привычка быть крокодилом. Вот Зэй – другое дело. В нем нет ничего, что могло бы вызвать сомнения. Радекка же умеет в себе вызывать подъем духа, да и не только в себе.

– Тебя вытащила она? – продолжаю я разговор.

– Я ухватился за ее руку, и она унесла меня, как птенца. И самое главное – в ее взгляде не было испуга, она была совершенно невозмутима.

Зэй свидетель, я всегда восхищался Радеккой. Мне давно верилось, что она нам поможет. Помню, как я встретил ее, еще с красными, короткими волосами. Она тогда перебила полчище ватзахеллов и стояла в крови по самую макушку, рыдая, пока воды Вои не смыли все кругом.

Маркес написал о ней книгу. Это моя любимая книга.

– Зэй, а ты знаешь, как выглядят небожители?

– Вот, к примеру, – кивает Зэй на сестру.

. . .

Зэй напоминает о том, каковы суровые законы ватзахеллов. Если попался – капут. Поэтому они нам не попадаются.

– Странные они все-таки.

– Да, угораздило их, – говорю я, вздыхая.

Зэй смотрит на меня с упреком, но ничего не произносит. Продолжает глотать огонь. Пахнет паленым, и земля начинает низко вибрировать. Мы прижимаемся друг к другу спинами. Но это всего лишь шум Вои, катящей камни и деревья.

По утрам у меня мерзнет загривок, это означает, что моя биологика чахнет. Не хочу быть вечно корчащимся кощеем. Но и молодым я уже не умру. Хотя, кто знает. Говорят, бывали такие, которые впадали в детство и даже становились сыновьями полка.

Обидно все-таки самому щипать грибы и траву, а слепней кормить собственной кровью. Хочется мяса. Это означает, что грядут лютые времена.

Итак, у нас есть шансы. Это мне подсказывает инстинкт.

Скоро праздник, но это радует. Праздник нам в новинку. Да и сама по себе радость для нас является большой редкостью. Надо бы как-то подготовиться. Помыться – побриться. Цветов собрать.

То, что сейчас происходит, напоминает мне сцену из рассказа про скобельщика. Там описывается гигантский пресс для печатания фальшивых денег, под который попадает тот самый скобельщик.

. . .

Я помню, как увидел Зэя впервые. Это был слепой взгляд. Это был полумертвый взгляд. Я имею в виду наш совместный взгляд. До сих пор стараюсь не смотреть больше по сторонам.

Зэй раньше работал в больнице для душевнобольных. Я его спрашивал, можно ли излечить раненую душу. Он ответил, что можно, но только при желании.

Надо же! Ни одного поздравления с днем праздника. Кругом грязь – предвестник мерзости. Душно и противно. Час за часом выстраивается стена препятствий. Может, пора уже радоваться? Ведь все предрешено. Вечный пресс сомкнет свои плотные челюсти, и пропасть выдавит прощальную каплю жидкой жизни. Это будет последняя фальшивая монета в нашем неугомонном мире. Уже слышится шипение кипящей черты и зловонный запах пали. Наверное, я не смогу радоваться в такой обстановке. Чем больше я обгораю, тем больше я обрастаю шерстью.

. . .

– А где Зэй? Я нашел елочку, но рубить не стал, запомнил место. Думаю, нужно идти туда.

– Да, нужно.

– Скажи, Радекка, у тебя тоже есть клеймо?

– Нет, я не позволила.

– Просто не позволила и все?

Я восхищен этой девушкой. Я чувствую: она нам поможет. Кто бы мог подумать, что мы встретим в этой клоаке такую выдающуюся особу. Я начинаю радоваться. Надо идти отсюда. Мы зовем Зэя:

– Э-эй!

Хватит ему пялить свои красные воспаленные глаза на это чертово поле. Я ощущаю аромат хвои, и мне мерещится, что ее запах будет со мной вечно. Удивительно, но мне стало теплее. Утром я мечтал, чтобы мне на спину положили горящий уголь. Теперь я ко всему готов. Думаю, сейчас самое время воспользоваться открытием Зэя. Зэй вынимает из моей спины ядовитые иглы.

Река гнева полнится. Река гнева приближается, смывая все на своем пути. Усердная река к нам идет.

. . .

Вот она Воя! Вот она нас подхватывает и с легкостью несет к водопадам.

Мы летим вниз, проваливаемся сквозь землю, скоро нас начнет разрывать на части. Интересно тем не менее, что от меня останется. Что-то ведь от нас останется?


Кувырк…


Меня зовут по-разному, но имя у меня одно. Оно дано мне в честь человека, выхватившего меня из беспощадного потока времени.

Один момент! Миг совершенства свершился, и я, судя по всему, его прозевал – мы с Радеккой в этот момент купали Ваниила. Ну-да, ладно. Что было, то было. А что есть, то есть. Вот и все. Рано говорить: «Что будет, то будет».



Часть Прикладная






ШКОЛА ОДИНОЧЕСТВА















Боль души – это персональное испытание. Душевнобольной человек особенно чувствителен и тянется к красоте.




Чеслав Чеслов





ПОСЛИК









Это самая печальная школа в мире. Здесь ученики не видятся даже с учителями. Уроки уединения не требуют специальной подготовки, так как причины одиночества чаще всего носят объективно природный характер. Одиночество – это не затворничество, это жестокое неосознанное испытание. Человек, готовый к одиночеству, чаще всего не ощущает его коварства.

Пока я несу несрочную службу на колокольнике, кое-кому приходится длительное время общаться со своей бессознательной собственностью в школе одиночества.



РЕЧЬ ИДЕТ О РАЗВОРАЧИВАНИИ









Зэй сидит за столом и пишет себе письмо. Он мог бы снять трубку и набрать знаковый номер, но в телефоне, как обычно, что-то свиристит. Зэй давно уже разговаривает с самим собой без каких-либо средств связи – напрямую. Письма же он пишет из чувства боязненной предусмотрительности на предстоящие дни заточений. Это своего рода барсучьи запасы на зиму. Зэй делит жизнь на четыре сезона – утро, день, вечер и ночь. Но у самого Зэя эти периоды перепутаны. На стене висит перекроенный календарь, в котором порой после завтрака опять наступает завтрак. В углу валяются вперемешку: парадные офицерские галифе и подгузники, железные сапоги и лыжные гетры, засохшие тюбики и окаменевшие конфеты.

Перед Зэем на столе стоит маленькая небьющаяся пепельница системы «маузер». У него бывают приступы безбдения, это когда он много спит, но продолжает все видеть и слышать. Тогда эти звуки и видения носят какой-то принудительный характер и обычно происходят от обыкновенной маяты.

. . .

Зэй сваливает всю свою неразбериху в мешки и чемоданы и, как в детстве, развешивает на чердаке, где раньше сушились связки недопустимых растений, из которых сворачивались самокрутки и заваривались горькие настои.

Дед Зэя, Герральдий, в дни дурмана, бывало, выпивал на досуге какого-нибудь снадобья из лысых хвостов, выкуривал козеногу и впадал в состояние узкой созерцательности. Он видел боковые пространства и, сидя с люлькой на берегу ручья Бука, наблюдал за волнами дыма, превращающимися в поблескивающих черно-синих рыб. Тогда наступало иллюзорное облегчение, которым Герральдий мог заблуждаться до заката. Его зеленый асбестовый плащ раскрывался и обнажал мельхиоровую грудь. Пятидесятисантиметровая фуражка воспаряла над головой, освещая собой лужайку с коровьими кизяками, над которыми поднимался голубой телепортационный пар.

Как только алхимическое солнце начинало превращать свое золотое плавилово в тяжкое олово, фуражка с пластиночным козырем возвращалась на голову, своей тяжестью выпрямляя рессоры надбровных дуг. Герральдий, скрипя связками, вставал, укладывал орудие ловли на плечо и скользил своими сапогами-скалолазами вверх по влажному травянистому склону. И пока он поднимался вслед закутывавшему себя в дымку закатывающемуся солнцу, от него оставалась лишь длинная клубящаяся полоска в сыром сером тумане.


Воздух вздрагивает.


У входа чирикает птичка, и Зэй возвращается в замкнутое пространство. Редко кому удается нарушить одиночество человека на краю света. Еще реже это оборачивается приятным сюрпризом. Неужели он ничего приятного от жизни уже не ждет? Посмотрим. На пороге стоит молодой, но лысый человек, ищущий общения, несмотря на то что он не один. Наверное, каждый человек в школе одиночества имеет хотя бы один шанс на успешную попытку разомкнуть круг своей печальной участи. Пока Зэй переодевает халат другой стороной, молодой человек извиняется и уходит. Какая странная благодарность за право нарушить одиночество незнакомца.

Письма свои Зэй пишет не один. Он размноживается и пишет под собственную диктовку, шагая по потолку, лежа на диване и глядя в окно для подбадривания мысли.

. . .

Когда Зэй родился и его принесли к матери, врач сказала:

– Этого мальчика нужно беречь.

И его берегли. Поначалу он не задумывался над этим феноменом, попросту не замечал в этом явлении ничего сверхъестественного. Со временем это для него обратилось в привычную беззаботность. А что может беспокоить человека больше, чем беззаботность? Только дурная привычка.

– Этого мальчика нужно беречь.

Его изолировали, и это был первый урок одиночества. Изгойство у него в крови.

В детстве ему снился один и тот же жуткий сон – надвигающийся невидимый поезд. Когда вслед за полной темнотой наступала полная тишина и он засыпал, навстречу ему выезжал тяжелый поезд, который сопел, раскачивался и постепенно раскочегаривался, выпуская невидимые клубы пара. Как только веки его смыкались, он без разгону срывался с места и мчался в сторону поезда. Его сковывал предательский испуг, он сжимался в холодный комок, и из него проистекала тонкая струйка стихийной жидкости. Сок жизни бесшумно сливался кем-то в светящийся сферический сосуд и в тот момент, когда он, отвлеченный приблизившимся вплотную локомотивом, вскакивал по стойке смирно, – коварная рука со сверхъестественной посудиной исчезала. Он оставался в мокром белье, и иногда приходила мама, почувствовавшая убыль жизненной энергии из семейного котла. Он не мог ничего объяснить, по инерции пребывая в состоянии оцепенения, а мама наугад пыталась его утешить, как могла. Иногда у него оставались несколько капель стихийной жидкости, и он отдавал их в виде пары слез. Левая предназначалась папе, а правая – маме. Когда он опять оставался один в комнате, его издевательски преследовала вонь раскаленного железа.

Теперь, спустя много лет, он чувствует временами, как через него протягивается бесконечный железнодорожный состав. Иногда быстро, иногда медленно, но по-прежнему вероломно.

. . .

У одиночества нет явных границ. Зэй идет выплевывать пороховую слизь. Ох, уж эти петарды. Он сутки наблюдал, как ночь пыталась угнаться за утром. Так бы Зэй и крутился, если бы его одиночество не нарушил человек в пустовизоре, заявляющий, что просыпается каждое утро с желанием петь. Зэй замирает с разинутым ртом. Это удивительное явление. Зэй помнит, как он раньше просыпался с подобным чувством. Странно, но впечатление сохранилось по сей день. Это было длинное, весеннее утро, не предполагавшее ни дождя, ни вечера…


Беззвучный щелчок. Щелчок уже здесь, а звук еще там.


…Это было чудесное весеннее утро, не предполагавшее ни дождя, ни вечера. Так к нам приходит счастье. Присаживается на край кровати и гладит нежной рукой по бархотиновым местам. Вот здесь-то и начинается параллельное сновидение, способное увести в одиночество.

Зэй призадумывается. Куда же он припрятал свои счастливые мгновения? Среди всего этого вороха хлама таятся крохи припасенного счастья.

Зэй перетряхивает все чемоданы. Пусто, если не считать пыли. Зэй пересчитывает пылинки и сметает их в совок. Ну и что делать с этой счастливой пылью? Из нее можно сделать брение и намазаться с ног до головы. Человек может не терять способность быть счастливым. Это здорово – видеть мир вооглазами. Зэй начинает ощущать пощипывание в глазах, поток чувств выливается в комнату и с волнением разбегается по разным уголкам.

Зэй снимает со стены хлыст, щелчком сбивает покрывшуюся паутиной муху, муха с лязгом падает в небьющуюся «маузерницу».

– Четко! – заявляет Зэй, обвязываясь кнутом.

Вот уж чего-чего, а счастья много не бывает. Зэй высыпает пыль на стол и разделяет на несколько холмиков. Проводит пальцем по поверхности стола. На пальце остается золотистая мука. Зэй облизывает палец и чихает. Ровные щепотки пыльцы разлетаются по комнате. Зэй сворачивается калачиком и укладывается на полу. Пусть это будет символом бесконечной замкнутости. Он берет в свои руки ноги, раскачивает пол колеблющимся кругом и выкатывается на лестничную клетку. Цок, цок, цок, и он уже на улице. Зэй останавливается перед деревом, размыкается и спрашивает:

– Береза, ты одинока?

И слышит сотни шелестящих голосков:

– Безмятежность, безмятежность, безмятежность…

. . .

Чтобы отвлечься от одиночества, Зэй распахивает грудную клетку и начинает осторожно раздувать свою любимую малюсенькую искорку.

– Уф-ф, как у вас тут сыро, душно и темно! Будьте любезны, откройте окна.

Зэй, со всей своей категоричностью, предлагает вывернуться наизнанку.

– Нет, нет, не стоит.

В большую дверь раздается стук. Зэй восхищенно мотает головой, не успел он распахнуть объятья, как кто-то явился в гости:

– Ну, надо же!

Зэй с несвойственным ему чувством любопытства отворяет дверь. На пороге стоит Радекка со свертком в руках и с улыбкой во весь рост.

– Привет, Зэй. Рада тебя видеть снова. Добро пожаловать!

Зэй выходит за порог своего одиночества и собирается исторгнуть приветствие, но вместо этого из него выбивается облачко пыли:

– Видишь ли, у меня уборка.

В разговор вмешивается мистическая искорка:

– За меня не беспокойтесь, меня этот визит не смущает.

Радекка протягивает Зэю теплый сверток:

– Это блинцы.

– Спасибо, – смущенно выдавливает Зэй, – я тебе напишу.

Принимает обеими руками тарелку с выпечкой, низко кланяется и закрывает дверь ногой. А про себя делает вывод: «Вот я и одичал вконец!»

Если он продолжит анализировать ситуацию, у него взорвется голова, а выращивать новую займет много времени. И зачем он только ввязался в этот дурацкий эксперимент. Знал ведь, что будет непросто. Потому и ввязался! Во всем виноват он сам, со своим раздвоением личности. Пока здесь хозяйничал Йэз, он порядком наломал дров. Неизвестно еще чего он наговорил Радекке, если она к нему с блинами пришла.

. . .

Зэй открывает заслонку очага и слышит в трубе рев аэроплана. Он поворачивает рукоятку, звук ослабевает.

– Самолеты над нами, – тихо говорит искорка.

Звук замолкает.

– Можно открывать.

Зэй разжигает огонек от искорки и садится на пол писать письмо Радекке:

«Ты еще открыта?»

«Ты же знаешь, я всегда открыта».

«Да, это верно. Ты встречалась с Йэзом?»

«А как мне знать? Вы ведь так похожи внешне».

«Ты знаешь то, чего не знаю я, значит, это был он».

. . .

Разнузданный стук в дверь. Уже подходя к двери, Зэй чувствует запах кунсткамеры. Перед ним возникает Йэз, с оттопыренными карманами.

– Дзинь удалась?

– Жизнь прекрасна. Послушай, Йэз. Нам пора договориться. Мы живем в одно и то же время, в одном и том же пространстве, и делить нам нечего.

– А кто сказал, что я собираюсь что-то делить? Чепуху ты болтаешь! – Одержимо размахивает карманами симметроид.

– Сейчас все объясню. Присаживайся.

– Да ну ее, – отмахивается Йэз от мерещащейся табуретки.

Тем не менее всей своей противоречивой натурой плюхается на пол:

– Значит, хочешь сказать, что я плохой, а ты хороший, и если мы объединимся, то… что?

– Я всего лишь предполагаю, что мы части одного целого. Может быть, помимо нас есть еще кто-то. Не знаю, что произошло, но нас раскидало.

– Прямо детектив какой-то. Ты говоришь о Радекке?!

– Я в курсе, что ты циник, но не забывай – она нам обоим приходится кровной родственницей.

– Я не то чтобы очень глупый, но иногда робею перед неведомыми обстоятельствами. Объясни мне со своей стороны, как это – соединимся? А то я утомился воображать, что все понимаю.

. . .

Сегодня на улице Зэя похвалила девочка в сопровождении большой собаки. Она назвала его «молодцом». Зэй был настолько поражен, что не нашелся, как ответить. Он всего лишь помог девочке сделать то, что она могла бы сделать и без его помощи – надеть седло на собаку. Поведенческая формальность. И эта недетская похвала продемонстрировала Зэю его нынешнее состояние.

Зэй стоит на подоконнике, к которому ведет небольшая каменная лестница. Из окна прекрасный вид. Далеко внизу опять проехала девочка на большой собаке и снова похвалила Зэя. Он прочел по ее губам: «Молодец». На сей раз он не узрел никакого умысла, напротив, его это приободрило.

«В конце-концов это становится символичным», – размышляет Зэй, опершись на фарфоровый подсвечник.



РЕЧЬ ИДЕТ О РАВНОВЕСИИ СОЗНАНИЙ




Мюриель Барбери






Только роза

Эйз читает статью про человека, сложившего из песка грандиозную геометрическую конусообразную фигуру, стоящую на песчинке, возглавляющей вершину. К статье прилагаются справка, указывающая общее количество крупинок, и чертеж этой, весьма антитектонической конструкции. Между документом и иллюстрацией проскальзывает мысль о собственной логике вещей и положений во вселенской согласованности.

Посвящается Шевалье, всегда, и моим мертвецам
Эйзу вспоминается человек с перевернутой головой. Такому человеку под силу подобное рвение. Но зачем? Скорее всего, это произошло по воле стихий.

© Р. К. Генкина, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Щелк! Эйз включает навесную граненую лампу и отбрасывает тень на чертежную доску кульмана. Обводит карандашом каждую из трех теней и внимательно сравнивает между собой. В целом они похожи. Под левой тенью, с носом справа и без ушей, Эйз делает подпись «Эйз». Под правой, с левым носом, – «Йэз». И наконец, под центральной, с ушами, – «Зэй».

Издательство АЗБУКА®

На крыше ада

Под солнцем такого не увидишь. Под солнцем видно только одну тень – Зэю. А Эйзу и Йэзу не видать. Они блекнут на фоне Зэи или сливаются с ней.

1

Стук в дверь.

Рассказывают, будто в Древнем Китае, во времена правления династии Сун Северного периода[1], один князь каждый год приказывал высаживать поляну из тысячи пионов, головки которых в первые летние дни колыхались под ветерком. На протяжении шести дней, сидя на галерее деревянной беседки, где он имел обыкновение любоваться луной, время от времени выпивая чашечку светлого чая, князь смотрел на тех, кого называл своими девочками. На рассвете и на закате он прохаживался по поляне.

– Смена караула!

В начале седьмого дня он приказывал начинать избиение.

Слуги укладывали убитых красавиц со сломанными стеблями головками к востоку до тех пор, пока на поле не оставался один-единственный цветок, развернувший лепестки навстречу первым дождям муссона.

. . .

Следующие пять дней князь пребывал там, попивая темное вино. Вся его жизнь сводилась к этим двенадцати оборотам вокруг солнца; весь год он думал только о них; когда они проходили, он возносил молитву о смерти. Но часы, посвященные выбору той единственной, с которой он ждал наслаждения безмолвным уединением, совмещали столько жизней в одной, что он не видел особой жертвы в месяцах траура.

Океан Виргостана знаменит своими многочисленными островами: небольшими, маленькими и совсем крошечными, покрытыми белой пушистой кудрявой растительностью. Сам океан издает смиренное свечение, от которого поднимаются размытые мягкие лучи. Поэтому все над водой светится чудесным внутренним светом, даже люди. Внизу на дне океана виднеются темные горы и поля, озера, с тяжелой, железной водой, блистающие стальные змеи, неимоверной длины и извилистости.

Что он чувствовал, глядя на выжившую? Печаль, подобную сверкающему драгоценному камню, к которой примешивались вспышки счастья столь чистого, столь пронзительного, что у него изнемогало сердце.



ХРАНИТЕЛЬ ЗВОНА



Поляна тысячи пионов




Когда Роза пробудилась и, осмотревшись, поняла, где находится, она увидела алый пион с насупленными лепестками. Что-то промелькнуло в ней, вея ароматом сожаления или улетевшего счастья. Обычно эти внутренние движения царапают сердце, прежде чем исчезнуть, как сон, но иногда преображенное время наделяет разум новой ясностью. Именно это ощутила тем утром Роза лицом к лицу с пионом, который выпростал свои золотистые тычинки из изысканной вазы. На мгновение ей показалось, что она может до бесконечности оставаться в этой голой комнате, созерцать цветок и чувствовать, что она существует, как никогда. Она оглядела татами, бумажные перегородки, выходящее на переплетения ветвей под солнцем раскрытое окно, обиженный пион; наконец, как встреченную накануне незнакомку, оглядела саму себя.








Пока Зэй изнывает в школе одиночества, я усердно несу свою нехитрую службу на малообитаемом островке.

Вечер вспомнился вспышками – аэропорт, долгая дорога в ночи, прибытие, освещенный фонариками сад, стоящая на коленях на приподнятом дощатом настиле женщина в кимоно. Слева от раздвижной двери, через которую она вошла, возносящиеся из вазы с темными гранями ветки летней магнолии поток за потоком впитывали свет. Будто переливчатая вода дождем падала на цветы; тени на стенах мерцали, вокруг царила темнота – странная, трепещущая. Роза различала в ней матовые перегородки, плоские камни, ведущие к высокому полу, тайных духов; целую жизнь сумерек, пронизанную вздохами.


Пространство передергивается.


Японка отвела Розу в спальню. В соседней комнате поднимался пар от большой купели из гладкого дерева. Роза скользнула в обжигающую воду, удивленная скудостью убранства этой влажной и тихой крипты, ее деревянной отделкой, чистотой ее линий. Выйдя из ванны, она облачилась в кимоно из легкого хлопка, будто проникая в святилище. С тем же необъяснимым трепетом она улеглась меж простыней. Потом все исчезло.

Наш колокольник – самый грандиозный из всех островных в близлежайших семи морях. Его колокол слышен на много миль, кругом, поэтому нам не угрожает опасность затеряться в тумане. Чем сильнее я бью в колокол, тем больше волны на море. А свет маяка, идущий широким лучом от земли в небо, виден настолько далеко, что нашему острову не грозит опасность столкновения. Я не знаю, кто строил нашу башню, но этот кто-то явно подразумевал свои сигналы не столько для кораблей, сколько для птиц, потому что вышка уходит своей высотой намного за уровень облачного слоя. Может, это дело рук мастера, с перевернутой головой?

Находясь в верхней рубке, порой ощущаешь себя воздухоплавателем, особенно если есть облака над морем и рядом реют исполинские абсолютные альбатросы. Со стороны это выглядит так. Ультрамариновый фон. Черный силуэт острова. От середины его вниз тянется прерывающаяся желтая полоска. А выше черной горы светится белое круглое пятно. На фоне этого белого пятна четкий силуэт быка. Слышно только, как скрипит его могучая шея, когда он поворачивает голову в нашу сторону. Если перевернуть картинку, то получится восклицательный знак.

. . .

На острове вместе со мной живут мальчик и собака. Мальчик умеет разжигать огонь, а собака непрестанно удивляет нас. Она демонстрирует нам вещи из того удивительного мира, который доступен лишь взору души. Но у Фиу нет души и, тем не менее, она живет в ладу с собой. Ей не страшны обстоятельства. Она даже не мерзнет. У Фиу очень хороший слух. Очень хорошее зрение и очень хороший вкус. Она хранит спокойствие, возложенное островом, и никому не дано потревожить это спокойствие. Ни при большом, ни при малом течении. Глаза у собаки странные. Белки блестящие, а зрачки матовые. Фиу из тех, кто добивается всего собственным усердием. У этой собаки есть один преимущественный дар, именуемый нами преданностью. Она предана острову до такой степени, что в ней совершенно отсутствуют стервозность, самодурство и вспыльчивость. Фиу знает все, что ей требуется. Хотя иногда мне кажется, что она могла бы знать больше.

. . .

Мальчик терпеливо ждет птиц. В душе он любит путешествовать, освоил принцип перспективы птичьего полета, ищет золотое сечение, а также видел падение близкого человека.

Камень, из которого сделан наш остров, называется леонардитом. Если маяк останется без света, остров все равно будет светиться. В эти периоды мы лежим в тишине, без надземного огня. Но это бывает редко. В среднем – раз в столетие. Когда остров всплывает, он поистине великолепен, в лучах единого солнца блистая свежей умытостью. Леонардит не впитывает воду, он ее достаточно содержит. Когда солнечные лучи упираются в поверхность острова под прямым углом, он останавливается. И даже сильный ветер не в состоянии сдвинуть нас с места.

На острове мало растений. Рядом с нашей факеловидной башней есть небольшое деревце – низкое, крепкое, с узкими длинными листьями. На дереве и под ним водятся насекомые и мелкая живность. Летающие улитки, усатые бабочки и четверокрылые птицы. Ветви усеяны скоромными ягодами, косточки от которых усыпали каменные тропинки и ступени к воде. Ягоды бывают двух цветов – черные летом и зеленые зимой.

. . .

У всех сторон острова есть свои поветрия. Независимо от времени года, у каждого из восьми ветров свое направление. Они несут разные запахи, и Фиу умеет их читать. Есть ветер колючий и громкий, а есть мягкий и свободный. Когда ветрики встречаются, они начинают свои игры. Из-за этих шалостей порой запутываются направления света, но за этим строго следит Фиу. Иногда маленькие ветры сдуваются большими в океан. Там их подхватывают птицы и рыбы. На острове остались только крупные и тяжелые камни.

Мое дело смотреть вперед, но я все равно иногда поглядываю по сторонам. Все, что я вижу, – море, горы и звездочки на далеком берегу, очень меня радует. Я неотрывно смотрю в далекую темноту, где много-много маленьких огоньков. А это значит, что около каждого огонька есть люди, и их тоже очень много.

Тот остров, на котором я нахожусь, намного меньше, чем остальные доступные острова. Его легко можно обогнуть пешком за двадцать минут. Здесь, в вытянутой части острова, расположена достопримечательность острова – книга на леонардите. По описаниям мальчика, читавшего ее сверху, книга не содержит ни одной цифры. Остров напоминает рыбку, только без хвоста. Как будто она выплыла на поверхность левым боком. Выплыла и застыла. Но это только кажется. Наша рыбка все-таки плывет.

Здание маяка очень простое. Башня в виде перевернутого конуса, со светящимся плафонообразным основанием, над которым подвешен здоровенный колокол. Под колоколом – стеклополопотолок маяковской обсерватории, на прозрачной поверхности которого написаны имена звезд, не видимых в дневное время, когда они объединяются с общим светом.

Включается маяк вечером, в момент, когда солнце макушкой еще касается нижней части горизонта. Когда сверху вниз или снизу вверх проходят корабли, они сигналят нашему маяку.

Фиу соревнуется с ящерицами в ловле крабов. Побеждают крабы. Они ликующе поднимают клешни вверх и дирижируют музыкой сфер. Когда они застывают, музыка все равно продолжается.

В комнату деликатно постучали, и дверь с шелестящим звуком скользнула вбок. Маленькими точными шажками вошла вчерашняя женщина с подносом и поставила его перед окном. Произнесла несколько слов, отступила плавным текучим движением, опустилась на колени, поклонилась, прикрыла дверь. Воспоминание о ее кристальном голосе с надтреснутой ноткой в конце фразы зазвенело в воздухе, как гонг. В тот момент, когда женщина уже почти исчезла, Роза увидела, как дрогнули опущенные веки, и поразилась красоте ее коричневого кимоно, перепоясанного расшитым розовыми пионами оби.



. . .

Она придирчиво рассмотрела незнакомые блюда, чайник, мисочку с рисом; любое собственное движение казалось ей кощунством. В голой раме окна с раздвижным стеклом и бумажной ширмой она видела трепещущие резные листья клена, а за ними более широкую панораму. Там, меж берегов, заросших дикими травами, текла река, а по обеим сторонам ее каменистого ложа вдоль песчаных отмелей шли аллеи кленов и вишневых деревьев. На мелководье в ленивых водах стояла серая цапля. Картину завершали легкие облака – знак хорошей погоды. Ее поразила притягательная сила бегущей воды. Где я? – подумала она, и, хотя знала, что это город Киото, ответ ускользнул, как тень.



Сегодня шестой братец-ветер принес на наш берег платье, предназначенное для высокого человека, с одной ногой. Я видел русалок, но этот костюм собран не из чешуек. Материал настолько мягок, что больше напоминает тонкие волокна ручейковых водорослей. И эта одежда не пахнет морской солью. Ветер сказал, что платье с соседнего острова, чуть ниже к западу. Мы все глядим в ту сторону. Неужели там есть сухопутные русалки?! Неужели там есть собаки?! Но кто же разжигает свечи? И почему у них нет маяка? Может, они не боятся ничего?

Cнова постучали.

Нам еще предстоит найти ответы на эти вопросы.

– Да? – сказала она, и дверь открылась.

Вновь появился пояс с пионами; на этот раз коленопреклоненная женщина сказала ей:

. . .

– Rose san get ready?[2] – и указала на дверь ванной.

Мальчик рассказывает, что остальные суши намного зеленее.

Роза покачала головой. Что я здесь делаю? – спросила она себя, и, хотя знала, что приехала услышать завещание отца, ответ снова ускользнул. В просторном и пустом приделе ванной рядом с зеркалом высыхал на воздухе, как только что написанная картина, белый пион с чуть тронутыми алой тушью лепестками. Утренний свет, льющийся в разграфленный бамбуковой рамой проем, отбрасывал светлячков на стены, и в его обманчивых переливах ей на мгновение показалось, будто она в соборе. Она оделась, вышла в коридор, свернула направо, уткнулась в запертую дверь, двинулась обратно, следуя ломаным линиям пола и бумажных переборок. За очередными поворотом стены превратились в перегородки из темного дерева, на которых различались раздвижные панели, потом, за другим поворотом, она оказалась в большой комнате, в центре которой жил клен. Его корни уходили в бархатистые складки мха; прильнувший в стволу папоротник соседствовал с каменным фонарем; вокруг бежала застекленная галерея, открытая небу. В частичках раздробленного мира Роза видела деревянный пол, низкие сиденья, лаковые столики, а справа, в большой глиняной вазе, композицию из ветвей с неизвестными листочками, трепещущими и легкими, словно феи; но дерево пронзало пространство разрывом, куда низвергались ее ощущения, и Роза чувствовала, что оно влечет ее к себе, как магнитом притягивая дыхание, превращая ее тело в куст с перешептывающимися ветвями. Через несколько мгновений она стряхнула с себя чары, перешла на другую сторону внутреннего сада, где большие застекленные рамы выходили на реку, и сдвинула одну из панелей, бесшумно скользнувшую по деревянным пазам. Вдоль заросших вишневыми деревьями берегов, сквозь биение пространства-времени мчались утренние бегуны, и Розе захотелось раствориться в их беге без прошлого и будущего, без связующих звеньев и истории; захотелось стать лишь движущейся точкой в потоке времен года и гор, потоке, который несется сквозь города и катится до океана. Она выглянула наружу. Дом стоял на небольшой возвышенности, над песчаной аллеей, виднеющейся сквозь ветви деревьев. На другом берегу – такая же песчаная аллея, те же вишневые деревья, те же клены, а еще дальше нависающие над рекой улицы и другие дома – город. И наконец, закрывая горизонт, волнистые холмы.


Дёрг.




Когда я сплю, не спит мальчик. Он смотрит за большим огнем. Если мальчик засыпает, собака будит меня.

Она вошла в святилище дерева. Японка ждала ее.

– My name Sayoko[3], – сказала она.

Ночью я вижу звезды. У каждой из них есть имя. Эти имена написаны на круглом покрытии маяка, которое тоже движется. Здесь все движется. Ползет, но движется.

Роза кивнула.

– Rose san go for a stroll?[4] – спросила Сайоко.

Вчера собака нашла ядовитую рыбу. Наверное, если русалок так же много, как и рыб, то среди них есть и ядовитые.

Потом, чуть покраснев, добавила со странным акцентом:

– Прогулка?

Жаркий полдень. Жизнь в это время суток наиболее активная. Шныряют ящерицы, порхают бабочки, плещутся улитки. В это время опасаться нечего. Все всё видят.

И снова в конце фразы призвук запнувшейся ноты, и перламутровые веки как раковина.

Роза заколебалась.

Наше неуловимое движение продолжается. Интересно, что так отвлекает наше внимание более, чем прежде? Может быть, ожидание возвращения шестого братца-ветра? Там, куда мы так часто смотрим последнее время, есть то, чего нет у нас. Там нет нас самих.

– The driver outside[5], – сказала Сайоко. – Wait for you[6].

Если подводный ветер нам поможет, мы сможем навестить соседний остров. Но лучше пусть все произойдет своевременно. Во времени всему есть свое место.

– О, – ответила Роза, – all right[7].

Она почувствовала какую-то тревогу, а дерево позади Сайоко снова позвало ее к себе, странное и обольстительное.

Птицы родом из воды и воздуха парят над нашим леонардитовым островом. Они принесли нам влагу и тень.

– I forgot something[8], – бросила она и убежала.

Нашествие волн оставило раковины. Раковины поют различными голосами. Русалки ловят музыку открытыми ртами. Море перебирает волнами. Сферы открываются и источают мелодию бесконечного круга.

В ванной комнате она оказалась перед белым пионом с кровавым ободком на белоснежных лепестках. «Hyoten»[9], – прошептала она. Постояв мгновение, она взяла полотняную шляпу, покинула святилище тишины и воды и направилась в прихожую. При свете дня цветы магнолии вились, словно бабочки. Как они так делают? – раздраженно подумала она. Перед домом ей поклонился вчерашний шофер в черном костюме и белой фуражке. Почтительно придержал дверцу и мягко захлопнул ее. В зеркальце заднего вида она рассмотрела щелочки его глаз – тонкие полоски, нанесенные штрихами черной туши, моргающие, не открывая радужки, и, как ни странно, ей понравилась эта неразличимая глубина взгляда. Через несколько мгновений он улыбнулся ей детской улыбкой, осветившей его восковое лицо.

Наша «рыбка» приближается к мариинитовому острову. Мы представляем себе, как будем переодевать Фиу в платье. Вот мы причаливаем к берегу. Нас встречают радушные девушки…