– А как его «Швинн» поживает?
– Продал, чтобы от армии откупиться, но его всё равно загребли…
– Как загребли?! Ты же говоришь, он на стройрынке!..
– За старый велик много не получишь. Но в части сделали анализ… короче, у него гепатит. Выгнали Женьку из армии…
Смешно… То есть грустно, конечно… Но всё равно смешно! Никогда не слышал, чтобы призывника выгнали из российской армии! Узнаю старого друга! У меня даже настроение улучшилось после депрессняка, нагнанного Борей.
– А я долго болел… – Боря неожиданно сменил тему.
– Что такое? – невнимательно спросил я, представляя, как буду пересказывать знакомым историю Женькиного призыва. Боря молчал-молчал, а потом пояснил:
– Что-то на меня нашло… на людей стал кидаться… приступы немотивированной агрессии… в общем, провёл несколько месяцев в психиатрических клиниках и… алкоголь запретили…
Когда нам исполнилось семнадцать и федералы взяли Грозный под контроль, мы втроём посещали концерты в Московской консерватории. Борина мать, решившая отвлечь сына от только начинающихся университетских пьянок, устроила нам по большому блату постоянный пропуск в консерваторию. Разумеется, моё и Женькино воспитание её не волновало, но без нас Боря ни в какую консерваторию точно бы не пошёл.
В то время он никогда не расставался со своим рюкзачком, в котором позвякивала пара бутылок клюквенной настойки и три серебряные рюмочки с нарисованными чернью заводами и тракторами. Это был подарок его деду-министру от рабочих какого-то «Уралмаша». У них вся дача была завалена барахлом с выгравированными дарственными надписями. Кусок рельса от московских метростроевцев, кусок угля от шахтёров Кузбасса, кусок ещё какого-нибудь дерьма от комсомольцев Кубани. Спасибо, рабочие уральского завода додумались рюмки подарить, из них хоть пить можно. А рельс на что? Пришибить одного из этих метростроевцев, что ли?
Приходя в консерваторию к третьему звонку, мы первым делом запирались втроём в кабинке туалета, выпивали залпом клюковку из горла, отринув рюмочки, и повеселевшие вываливались из кабинки, каждый раз шокируя запоздавших интеллигентных мужчин, в спешке моющих руки. Далее мы направлялись в зал, где уже все притихли в ожидании концерта. Довольно скоро, с Женькиной подачи, вместо клюковки мы принялись курить гашиш. Не могу сказать, что мне особо нравилось, но ведь не всё в жизни должно нравиться. Некоторые вещи приходится делать за компанию, особенно в семнадцать лет. Кстати, не уверен, что и Женька с Борей так уж торчали от гашиша. Просто Боря всеми силами избавлялся от образа маменькиного сынка, а для Женьки важен был стиль. Вскоре мы все пришли к выводу, что гашиш даёт не то опьянение, и вернулись к клюковке, не отказываясь, впрочем, и от гашиша. Через пару месяцев мы стали культурнее и вспомнили о дедушкиных рюмочках; не спеша разливали в них клюковку, выпивали по одной, выкуривали плюшку, запивали клюковкой из горлышка и, расслабленные, отправлялись внимать прекрасному. К сожалению, зачастую на концерт мы не попадали, а, поплутав под сводами старинных коридоров, выкатывались на улицу, где рассматривали студенток с большими музыкальными футлярами. Иногда удавалось подцепить каких-нибудь разбитных девчонок. На Женьку, высокого красавчика, клевали сразу, дальше подключался я, считавшийся специалистом по анекдотам, в конце вступал Боря, полноватый увалень, отвечающий за интеллектуальную сторону кадрёжа. Знала бы Борина мама, Инна Семёновна, как её сынок проводит время в консерватории, она бы тотчас прекратила эти культурные мероприятия. Но Инна Семёновна ни о чём не подозревала.
Впрочем, исключения случались. Однажды, употребив по очереди оба зелья, мы таки угодили в зал. Там стояла тишина, которая бывает в те единственные мгновения, когда дама, объявляющая произведение, уже сошла со сцены, а музыканты ещё не заиграли. Мы ступили на ковровую дорожку центрального прохода. Места у нас, разумеется, были в первом ряду.
Неожиданно мне показалось, что в столь возвышенной обстановке необходимо срочно освежить дыхание. Я хлопнул себя по карманам. В правом выпирала заветная коробочка. В то время я был помешан на мятных драже «Тик-так». Остались ли в коробочке заветные драже, я не знал. Хоть коробочка и была прозрачной, глаза в тот момент показались мне не самым надёжным инструментом, я предпочёл уши. Подняв к уху сжатую двумя пальцами коробочку, я тряхнул её что есть силы. Зал наполнился сухим перестуком. Звук достиг самых пыльных уголков благодаря замечательной акустике и гробовой тишине. Для верности я встряхнул ещё раз, затем отколупал крышечку и высыпал несколько драже в рот.
Скептики могут усомниться в том, что стук мятных драже о стенки коробочки разнёсся на весь зал. Но в тот момент у меня «включились» глаза, я увидел зрителей: и тех, что сидят по обеим сторонам прохода, и тех, что сидят у стен. Все они повернули головы в нашу сторону. Пожилые дамы с завивкой, в очках-хамелеонах, лысые джентльмены в серых парах, юные интеллектуалы с нежной порослью над верхней губой. Кое-кто даже свесился с балкона. Я ощутил себя президентом довольно странной нации, идущим на сцену во время инаугурации, в сопровождении двух верных министров. Не хватало только аплодисментов…
– А меня обокрали… – прервал мои воспоминания Борин тоскливый голос.
– Что-то серьёзное унесли?
Посмотрев по сторонам туманным взглядом, Боря продолжил:
– Я себе рубашку купил… – и опять смолк.
Мы, не спеша, шли вдоль пруда. Я смотрел на друга вопросительным взглядом.
– …отличная рубашка была, голубая, из тонкого шёлка… – Снова молчание.
Я представил себе его, невысокого полненького паренька в голубой шёлковой рубашке, и невольно улыбнулся.
– У тебя что, рубашку спёрли? А я-то решил, что квартиру обчистили! Ну, слава богу!
Тут Боря снова меня огорошил:
– Я с парнем познакомился…
Я разинул рот. Если бы не темень, было бы неприлично. Раньше в гомосексуализме Боря замечен не был. Застенчив с девчонками да, но… Что ж, людям свойственно меняться.
– На концерте в «Китайском лётчике» подваливает ко мне парень… – Боря посмотрел на меня большими грустными глазами и снова умолк.
– Ну?
– …парень в кепке…
Образ похитителя голубых рубашек в кепке, соблазняющего министерско-академических внуков, уже было сформировался в моём воображении, но Боря продолжил:
– …я к тому моменту пьяный был… сильно… Ну, и пригласил этого… в кепке… к себе. Дальше бухать, значит.
Гомосексуализм отменялся. Просто Боря всё тот же, тащит в квартиру с латунной табличкой, портретом деда и лакированными комодами кого попало.
– Приходим, значит… и тут я вырубился… – Боря замолчал и весь как-то сник. Я же, наоборот, оживился. Разговор, наконец, стал интересным.
– Дальше-то что было? – стал я подгонять рассказ.
– Проснулся я оттого, что мать кричит: «Воры! Воры!» Оказалось, этот, в кепке, схватил мою рубашку и смылся. Воришка… – Последнее слово было произнесено с оттенком нежности.
Мы медленно шли дальше. Навстречу попадались хозяева больших злых собак, по обыкновению выгуливающие своих любимцев очень поздно, когда женщины с болонками и микроскопическими терьерами уже видят десятый сон.
– Как Инна Семёновна поживает? – спросил я Борю про его матушку.
– Экстрасенсами разными увлекается, на сеансы ходит и меня с собой таскает. Говорит, скоро будет смещение полюсов, типа конец света, и надо карму чистить, пока не поздно… а твои как?
– Отец дома сидит, мать ещё работает…
Повисла пауза.
– А помнишь, как Женька из больницы вернулся?.. – вспомнил Боря.
Нам стукнуло по девятнадцать, террористы были побеждены на всей территории Чечни, а Женька вернулся после второго лечебного курса в наркодиспансере. Мы бухали на районе, а потом пришли во двор к старой карусели – деревянному кругу на железной трубе, вкопанной в землю. Женька подошёл к одному из кустиков можжевельника, росших вокруг.
– Я Господь! – заявил Женька и поджег кустик. Смолянистое растеньице вспыхнуло, как факел. Через несколько секунд от него остался тонкий, обугленный скелетик.
– Что-нибудь видно? – спросил Женька у меня и Бори.
– Кустик жалко, – промямлил Боря.
– Видение было?
– Видения не от пива бывают, сам знаешь, – буркнул я.
– Дуболомы! Вы чё, Библию не читали?! Бог поджёг куст, и Моисей понял, что ему надо уводить евреев из Египта!
– Про евреев это к моей маме, – произнёс Боря, осторожно слез на землю и толкнул карусель. Диск медленно, со скрипом закружился. Боря взгромоздился обратно. Родной двор, можжевельники и весь мир начали вертеться вокруг нас.
Женька подошёл ко второму кустику, чиркнул зажигалкой.
– Второй раз показываю! Смотрите внимательно!
Карусель сделала оборот, огонь прошелестел оранжевыми лепестками по хвое, куст превратился в пепел.
– Ну как, видно что-нибудь?
– Ничё не видно, – пожаловались мы. Обороты стали замедляться, я соскочил и разогнал диск снова.
– Это оттого, что вы крутитесь. Если бы Моисей крутился на карусели, когда Бог послал ему откровение, он бы тоже ни хрена не понял! Последний раз показываю! – Женька запалил третий кустик, карусель вертелась так быстро, что огонь, Женька и всё вокруг слилось в одну размытую полосу.
– Видели откровение?! – Женькин крик вывел меня из приятной расслабленности.
– Женька, оставь кусты в покое! Их недавно посадили, они красивые… – попросил я.
– Что-то мне хреново, голова закружилась, – пожаловался Боря, внутри у него забурчало.
Боря слез с карусели и заплетающимися ногами пошёл прочь. Сделав шага три-четыре, он, икая, согнулся рядом с одним из сожженных кустиков.
Я снова раскрутил карусель. Женька разозлился:
– Мудаки! Не видят ни хрена! Я им откровение, как в Библии, а они не видят!
Женька ругался и шёл с зажигалкой от куста к кусту. Моя карусель крутилась в обратную сторону. Вскоре из смазанной картинки окружающего мира исчезли оранжевые пятна огня, остался только пепел.
Мы с Борей шли тихими промёрзшими переулками. За поворотом, на пустыре, стояла милицейская машина. Мигалка полыхала синим, из кабины доносились переговоры по рации. Пара ментов прогоняла с пустыря бомжей, которые развели костёр.
Когда мы подошли, менты погрузились в тачку и отчалили. Бомжи, напоминавшие разбуженных крупных зверей, побрели в темноту. Мы остановились перед разворошённым костром. На чёрном, растопленном снегу сверкали угли. Крупные, мелкие. Они подмигивали, собирались кучками, образовывая мириады, типа как звёзды. У наших ног лежало звёздное небо, обречённое прожить всего несколько минут. Галактики, которым не суждено быть занесёнными на карту. Звёзды, которым астрономы никогда не придумают названия, к которым никогда не полетят ракеты, по которым никогда не будут определять судьбу астрологи, мерцали у наших ног. Я шаркнул ботинком по крайним углям. Большой соблазн затоптать искру ногой.
Мы поёжились.
– Пора уже, поздно, – сказал я.
Повернули к метро.
– Ты с девушкой живёшь? – спросил Боря.
– Ага.
Помолчав немного, Боря продолжил:
– У твоей девушки подруги, случайно, нет?
– Спрошу, – улыбнулся я.
У дверей станции Боря спросил:
– Может, повидаемся как-нибудь, ты, я и Женька, а?
– Посмотрим…
Он сник. Мы постояли.
– Ну, созвонимся, – фальшиво-ободрительно сказал я, пожимая на прощание его руку.
РЕВНОСТЬ
Передо мной две серые железные двери. Две кнопки с лампочками-глазками. За дверями что-то шумит и двигается вверх-вниз. Лифты. Я устал, хочу быстрее домой, нажимаю сразу на обе кнопки и безразлично жду. За дверями мощно работают механизмы. «Который быстрее?..» – гадаю я. За дверью справа что-то оседает и останавливается, две ее створки разъезжаются. Я захожу в освещенную ровным холодным светом кабину и жму на кнопку 10. Створки сдвигаются. Сбоку слышно пыхтение отстающего соперника из соседней шахты. «Поздно, парень!..» Лечу вверх. Снизу еле доносится и постепенно гаснет звук открывающейся дверцы проигравшего. Если бы я ждал его, то только сейчас бы зашел, а на этом я почти доехал.
Утром, заперев дверь, спешу на лестничную площадку, опаздываю на работу. Передо мной две створки справа, готовые раздвинуться по первому желанию, и одна, неуклюже отползающая вбок, слева. Справа находится проверенный и надежный лифт стандартного размера, сошедший с конвейера крупного завода. Слева – облезлый, необычно маленький, похожий на гробик, лифт, склепанный на заштатной фабрике. Правый – профи, левый – салага. Почему-то Лена всегда предпочитала его.
Мне же нравился правый. Если его вызвать, сначала раздастся предупредительный шум, похожий на вежливое покашливание лакея, затем двери изящно раздвинутся, пассажир зайдет, двери неслышно замкнутся, и вошедшего моментально вознесут ввысь или услужливо доставят на первый этаж. С левым лифтом иначе: он медлит и как будто спотыкается. Нажмешь на кнопку – мыкаешься в ожидании, потом раздастся гул, лязг, и только после продолжительного «бумканья» дверь отъедет в сторону. Вскочишь в «гробик», тычешь во все кнопки, путая свой этаж с соседним, и, чертыхаясь, ждешь, пока твоя команда дойдет по артериям-проводам до мозга машины, она закроет дверь и поползет, наконец, в желаемом направлении. В процессе подъема кабинка как-то перекосится, и дверь начнет отъезжать уже безо всякого повода, пугая этим непривычных пассажиров.
Лена испытывала к этому бедолаге какую-то жалость. Странное материнское чувство к машине, которую все презирают. Она любила левый лифт за его туповатость. Ей нравилось целоваться со мной именно в нём.
Я же, поняв непрактичность левого лифта, стал пользоваться услугами исключительно правого. Я был не одинок, соседи, встречавшиеся мне в подъезде, тоже всегда ездили на правом. Только какой-нибудь выпивоха или наркоман, забредший в подъезд кольнуться, жал на левую кнопку. Но уже через считанные минуты проклинал на чем свет стоит медлительность машины.
Однажды дождливым осенним вечером я вбежал в подъезд. Устал за день, намок под дождем и, наверное, поэтому нажал обе кнопки вызова. Справа послышался ровный шум приближающейся кабины, а слева отодвинулась дверь. Там была Лена. Она опять целовалась. Только не со мной. С другим парнем. Но место выбрала прежнее…
Я потоптался. Капля стекла по волосам за шиворот.
Всю ночь я бродил по городу, а наутро Лены дома уже не было. На прощание она что-то черкнула про необходимость разобраться в своих чувствах. Я окончательно возненавидел левый лифт.
* * *
Заранее отпраздновав Новый год в офисе, я возвращался домой пьяный. Нажал по старой памяти обе кнопки. Хотелось чаю и спать. Слева отъехала дверца, справа же шум приближался, но кабина все еще не была подана. Эх, окажу милость юродивому! Да и вообще пора покончить с комплексами: ну видел я в нём целующуюся подружку, но ведь не всю жизнь теперь бояться! Я ступил в открытую дверь. «Гробик» заискивающе просел и вовсе позабыл закрыть дверцу на радостях. В этот момент подлетел его запоздавший сосед и, запыхавшись, открылся. Я, было подумал перейти в него, но не перешел. Тут «гробик» опомнился, дверь проскрежетала, и мы поплелись вверх.
Я обвёл кабинку мутным взглядом. И что Лена в нём нашла? Стенки серые в пупырышках, под плафоном лампы застряли какие-то мушки. Объявление о правилах поведения в лифте было наполовину подпалено зажигалкой. «Детям до пяти категорически запрещается…» – прочитал я. Дверца открылась.
Вслед за запретом детям до пяти шла черная полоска обугленной бумаги, а еще дальше черно-жёлтые вздувшиеся пупырышки стенки. Я провел по ним пальцем, они были как воспаленные ожоги.
– Что же запрещается детям до пяти? Да еще категорически, – усмехнулся я. Ответа не было. С улицы доносились хлопки фейерверков.
– Что же это за дети такие, «до пяти»? – Я стоял в открытой двери перед пустой лестничной площадкой.
Войдя в квартиру, я не поставил чайник. Взял тряпку, пошатываясь, пошёл к маленькому лифту и стёр тряпочкой копоть со стенки, соскреб остатки объявления и вернул пупырышкам их здоровый серый цвет.
На следующее утро меня мутило – пить я не мастак. А надо было закончить кое-какие дела в офисе. Заставив себя одеться, я поплёлся к лифтам. Глазки обеих кнопок горели красным светом. Из шахт доносился бодрый гул. Я стал ждать. Вдруг слева послышалось скрипение, и дверь отодвинулась. В кабинке стояла старушка в бигуди. Она недовольно прошамкала:
– Странно, я ехала на первый за газетой… Вам вниз?
Я кивнул и зашёл. Мы спускались молча, я с новым интересом разглядывал серые стенки в пупырышках. Вечером для пробы нажал на обе кнопки. Левый подлетел первым и радостно, как щенок, бросающий к ногам хозяина палку, разинул свою единственную створку. И хоть сразу вслед за ним открылся правый, я всё равно вошел в левый. Нажал на кнопку 10, встал поудобнее и весь отдался обаянию неторопливого подъема. Что-то во мне пробудилось. Я, кажется, понял, что имела в виду Лена, когда говорила, что ей нравится этот лифт. В нём было что-то человечное. Он не был совершенной машиной, он мог допускать ошибки, не всегда приходить первым, но у него была душа. И вся эта медлительность тоже обладала обаянием и пользой. Пока ждешь, пока едешь, как бы выходишь за скобки привычной жизни, успеваешь подумать о чем-то, что-то осознать. Я решил больше ни при каких обстоятельствах не поддаваться спешке и стал ездить только на левом лифте. Вдруг обнаружилось, что вопреки моему первому впечатлению другие жильцы нет-нет да и прокатятся на этом увальне. Возможно, потому, что правый лифт часто бывает занят, а может, и просто так, для разнообразия, что ли, а может, и ради удовольствия. Некоторые даже увидели определенный шарм в нестандартно маленьком размере «гробика», а одностворчатая дверь и вовсе стала восприниматься как «изюминка». Один застенчивый жилец, пожелавший остаться неизвестным, даже смазал её полозья, и она перестала скрипеть. А солидная дама с третьего этажа, работающая в библиотеке, заявила, что уютный теплый свет в «малютке» не идет ни в какое сравнение с резкими лампами правого лифта, напоминающими ей роддом.
Тёплым весенним вечером я пригласил к себе Надю из рекламного отдела. Было много работы, и мы решили не сидеть в душном офисе, а продолжить в неформальной обстановке. Мы остановились перед бойко горящей кнопочкой левого лифта. Судя по звуку удаляющихся противовесов, кабина спускалась.
– Ну так вот, Катюха мне говорит, нравится мне Серж, он такой крепкий, а Колька… его жалко… – щебетала Надя.
– Ага… – На правый лифт я, как и все остальные, давно не смотрел, но тут заметил краем глаза что-то необычное. Двери правого лифта были разомкнуты, как губы мертвеца, а лампа потухла. Глазок кнопки не горел. По спине пробежали мурашки, я вошел в кабину.
– Она с этим Колькой и в аптеку ходит очки ему заказывать, и пуговицы ему пришивает, я ей говорю, дура, Серж такой красавец, что ты с этим лохом связалась! А она, жалко, мол, кто ж его пожалеет, если не я…
От прежней удали машины не осталось и следа. Стенки, некогда переливавшиеся благородной матовостью, потускнели, хромированные кнопки покрылись слоем пыли.
– …и тут они с Колькой наткнулись на Сержа на улице, представляешь! Она ему очки протирала, и тут Серж с друзьями идёт навстречу! Умора!
Правый лифт был мёртв. Рядом остановилась левая кабина. Две хохочущие девушки побежали на улицу.
– Катюха говорит, что он покраснел весь, надулся, не знал, что сказать. Прикинь, такой прыщ его обошёл! Катька говорит, что он просто умер от ревности! Жалко, конечно, но что поделаешь.
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ГИТЛЕРА
РОЗОВЫЕ ЛОСИНЫ И ДУХОВУШКА
В тот день мы с Поросёнком прогуливали «Политические процессы в современной России». Мы учились на кафедре политических наук. По замыслу преподавателей, из нас должны были получиться помощники депутатов и хоть один глава администрации президента.
День был тёплый, сентябрьский. Вокруг все было синее и золотое. Листья на тротуаре цветом и скукоженностью напоминали кукурузные хлопья. Воздух звенел, как прозрачный айсберг. Хотелось потереться щекой об уголок этого айсберга. Мы сидели у Поросёнка, раздумывая, чем бы заняться.
– Слушай, а где твоя духовушка? – осенило меня. – Из окна по банкам постреляем!
– Нет ещё с весны… Я что, тебе не рассказывал?! – удивился Поросёнок.
– Нет, а что случилось?
Поросёнок приосанился и неторопливо закурил.
– Просыпаюсь я как-то весной и решаю в университет не ходить…
Я усмехнулся, за полгода ничего не изменилось. Поросёнок продолжил:
– Оделся и пошёл к родителям завтракать…
Дело в том, что Поросёнок жил и теперь живёт в шестиэтажном дореволюционном доме. На каждом этаже по две квартиры. Квартира Поросёнка на пятом, а квартира напротив принадлежит его родителям. Раньше здесь были коммуналки; в той, где теперь обосновался Поросёнок, жила его бабушка, в той, что напротив, – дедушка, который тогда ещё дедушкой не был, и становиться им не планировал. Потом бабушка и дедушка поженились, семьи выросли, другие жильцы разъехались, и к моменту передачи жилья в частную собственность в квартирах остался только Поросёнок с родителями. У родительской квартиры окна выходят во двор, у Поросёнка – в переулок.
– …Отец уже ушёл, мать только собиралась. Она меня спрашивает: «Ты почему не в университете?» А я говорю: «Нам сегодня к третьей паре, а еда есть какая-нибудь?» – «Сырники на столе, сегодня осторожнее, по радио сказали, фашисты будут праздновать день рождения Гитлера»…
– Так это в тот день было?! – Я хорошо запомнил последнее двадцатое апреля…
– В тот… слушай дальше. Я проводил мать, запер дверь и вернулся на кухню. Съел сырники, запил чаем, закурил. Заняться нечем. Стал смотреть в окно. Дворник Гриша подметал асфальт. Тут я вспоминаю про моё духовое ружьё. На пятьдесят метров оно било прицельно. До Гриши было не больше тридцати – сорока. Я придвинул к окну дубовую консоль, – он указал на антикварную бандуру с ножками в виде звериных лап. – Снял ружьё со шкафа, достал коробку пуль. Вскипятил чайник, принёс остатки сырников. Расставил всё на консоли: чашку, тарелку с сырниками, коробку с пулями. Кладу рядом ружьё. Придвигаю кресло, располагаюсь. Хлебнул чаю. Несладкий… Сбегал за крыжовенным вареньем на кухню. Гриша всё ещё метёт.
– Ну давай уже, не тяни! – подгоняю я, изнывая от нетерпения.
Упиваясь собственным красноречием, Поросёнок не спеша рассказывал дальше:
– Прикрываю слегка окно. Задергиваю занавески. Вкладываю пульку в ствол…
В кого мой друг такой эстет, не пойму. Даже хулиганство он способен обставить по всем канонам изящества…
– …кладу ствол на консоль, не высовывая из-за занавесок, задерживаю дыхание, целюсь, щелчок… Дворник Гриша поднял голову. Он убирает наш двор сколько я себя помню. За это время в его задницу никто не стрелял. Короче, Гриша удивился, выругался и продолжил мести. Одет он был в оранжевую телогрейку и ватные штаны. Человеку в такой одежде моё ружьё не опасно. Даже синяка не останется. Я перезарядил. После второго выстрела Гриша подозрительно оглядел окна вокруг…
Тут надо описать двор. Он квадратный, со всех сторон окружён домами. Половина из окон которых наверняка была приоткрыта по случаю хорошей погоды. За каждой занавеской могла сидеть обленившаяся московская сволочь, которой делать больше нечего, как, объевшись сырников, пострелять по дворниковскому заду.
– Гриша матернулся, но меня не заметил, – продолжил Поросёнок. – Хоть пульки и попали ему в зад, но он почему-то ругался на окна, расположенные сбоку. Я съел последний сырник, закурил, и принялся тупо, методично обстреливать Гришу. Он перестал работать и орал: «Суки, бля! Пидарасы! Найду – яйца оторву на хуй! Пидарасы ёбаные!!!» Из многих окон выглянули интеллигентные старушки в очках и шалях…
По соседству с Поросёнковым домом стоит дом заслуженных работников Большого театра. Он буквально кишит престарелыми балеринами и оперными певицами. На нём-то, по какой-то странной логике, Гриша и вымещал свою бессильную злость.
Поросёнок вспоминал с нарастающим удовольствием:
– Оттуда бабульки высунулись и задребезжали: «Григорий Алексеевич, как вам не стыдно!» Эти бабульки, наверное, с Ростроповичем знакомы или с Дягилевым…
– С Дягилевым вряд ли, – вставил я.
– Ну, с кем-нибудь типа Дягилева, – отмахнулся Поросёнок. – Не важно. Гриша явно к ним никакого респекта не имел. «Пошли вы на хуй, прошмандовки неёбаные! Курвы задрипанные! Не вашу жопу дырявят!» Оперные примы стушевались. Я продолжил. Гришины вопли меня вдохновили. Теперь я мстил за обруганных ветеранок сцены. Сам спровоцировал скандал, сам навожу порядок. Как нас в универе учат. Пулек много, чая и варенья – хоть залейся. Я обстреливал Гришину задницу не меньше получаса. Скоро, правда, мне надоело. Грише тоже. Он уже просто молча отмахивался, не поворачиваясь. Только пулька клюнет штаны – Гриша взмахнёт в том месте рукой, как будто комара отгоняет. Часы показывали около двенадцати, и я решил всё-таки смотаться в универ. Думаю, чайку только выпью перед отходом. Поставил на кухне чайник и так, позёвывая, возвращаюсь к окну и вижу: в зазоре между занавесками мелькает что-то розовое и блестящее. Выйдя из нашего дома, вдоль по двору, в сторону арки напротив, цокает бабища на шпильках. Туловище у неё такое узкое-узкое и всё стянуто чёрной косухой. Как она вообще дышала – ума не приложу! Косуха как будто выдавливает жир и мясо в нижнюю часть тела, в гигантскую жопу, обтянутую блестящими лосинами ядовито-розового цвета. Казалось, что всё, выдавленное косухой, наткнулось на затычки в коротеньких ножках и скопилось в заднице. Два гигантских воздушных шара, наполненных холодцом. Виляют и перекатываются. От них даже солнечные зайчики разлетались. Я хватаю ружьё, волнуюсь, долго не могу попасть пулькой в ствол, наконец щёлкаю затвором, прицеливаюсь… У каждого снайпера есть мишень, которую он ждал всю жизнь. Вот я сижу и думаю, как в кино: «Пропущу ещё на несколько метров, чтоб не больно… лосины всё-таки, не ватные штаны… уйдёт, сука!.. пора… нет, ещё чуток… вот!»
Поросёнок затушил окурок и откинулся на диване.
– Ну? Дальше что?!
Поросёнок снова закурил:
– Если бы мишени в тирах орали, не приходилось бы смотреть в бинокль. Краля эта взвыла, как сирена, и завертелась, как юла, размахивая руками: «А-а-а-а-а!!!.. Убивают!!! А-а-а-а!!! Лужков ёбаный! Продал Москву хачам!!!» Тут в арку входит известная в прошлом исполнительница цыганских романсов с внучкой. У меня мать с ней знакома. Краля на неё давай орать: «Мудила! Ты мудила! А-а-а-а!!! Русскую женщину убивают!!! Жиды черножопые!», а кулачком грозит в разные стороны. Исполнительница романсов внучку в охапку и в подъезд…
Я подвывал от смеха. Живот сводило. Было даже больно. Поросёнок, не спеша, продолжил с видом триумфатора:
– Так как моя пулька настигла розовую жопу в момент прохождения мимо дворника Гриши, то первые вопли пришлись прямо в его ухо. В шоке Гриша выронил метлу и отскочил, потом понял, в чём дело, гоготнул, поднял метлу и спрашивает у крали: «Чё орёшь, проститутка?», а она ему: «Пошёл на хуй, козёл старый!» Ну, он её слегка шуганул метлой, и она на него переключилась, а потом им надоело собачиться и краля скрылась в арке. Гриша бросил метлу возле горки мусора и пошёл обедать. Мне опять расхотелось идти в универ, но больше интересных мишеней не было. Я начал стрелять по пустым пивным банкам, валяющимся возле мусорного бака. Увлёкся, конечно, открыл окно пошире и высунул ствол из-за занавески. Через несколько минут – звонок в дверь. Я вздрагиваю: это ещё кто?! Подкрадываюсь на цыпочках. У нас же глазка нет, зато щель между створками. Смотрю в щель и что я вижу?
– Розовые лосины, – угадал я.
– Точняк! Просекла падла! Прокралась под окна, увидела ствол, когда я по банкам стрелял, и вычислила квартиру. Трезвонит и орёт: «Открывай, козёл! Я знаю, что ты здесь! Думаешь, в центре живёшь – всё можно?! Папочка с мамочкой не отмажут, сука! Открывай!» Ногами в дверь колошматит, а двери старые, дохлые. Неприятное ощущение. Короче, я решил, что меня нет дома. Прополз в самую дальнюю комнату, сижу на диване, курю. Гвалт не прекращается. Минут через десять краля устала и утихомирилась. Я понемногу успокоился, тут мобильник звонит. Блин, я чуть не обосрался от неожиданности! А это ты был.
– А что я тогда сказал?
– Сказал, что контрольная будет по политическому прогнозированию и надо прийти.
– Точно! Помню.
– Я тогда подхожу, аккуратненько так, к окну – посмотреть, какая обстановка. У нас вход в подъезд виден, только если на подоконник встать, а я же высоты боюсь – пиздец! Ну, короче, встал, держусь за занавеску, вниз боюсь посмотреть.
– Тебе надо этот страх с психоаналитиком обсудить.
На моё предложение Поросёнок засмеялся и продолжил:
– Короче, у подъезда, прикинь, два спецназовца стоят в касках и бронежилетах, а перед ними эта, в розовых лосинах, размахивает руками и тычет то в свою задницу, то в мои окна. Всё, думаю, приплыли! И на контрольную надо, и выйти стрёмно… Я тогда решил надеть самую строгую одежду из всего, что есть в доме. Брюки взял у отца. Пиджак у меня свой, в серо-голубую полоску, из сэконда, ну ты знаешь. Я его ещё к выпускному купил.
– Да, в тот день наряд у тебя был дебильный! Математик, ёбте! – Я ржал не успокаиваясь.
– Точно, математик! Короче, напоследок я прихватил с тумбочки отцовскую барсетку, для убедительности. Смотрюсь в зеркало – вид, как у сумасшедшего: брюки сильно велики в талии, зато не достают до щиколоток, пиджак мятый, на ногах кроссовки, про барсетку я вообще молчу. Как будто мне абсолютно непохожие люди, которые друг друга ненавидят, отдали свои обноски. Но, думаю, ничего. Таких удодов по городу тысячи бродят. Вид, в принципе, незапоминающийся.
Выхожу из подъезда, спецназовцы и краля смотрят на меня так подозрительно. Как будто я у них что-то спёр. А я так на них смотрю, с удивлением. Типа, не каждый день во дворе спецназовцы с блядьми тусуются. Ну, посмотрели мы друг на друга, я закурил и пошёл, как бы не спеша. И тут появляется участковый и сразу ко мне: «Извините, вы в этом доме проживаете?» Я ему: «Ну да. А в чем, собственно, дело?» А он: «А в какой квартире?» – «В девятой». – «А у вас окна на какую сторону выходят?» – «В переулок, а что?» Участковый так замялся и говорит: «Да тут… э-э-э… кто-то стрелял в женщину из вашего дома»… и документы просит. Ну, я ему даю паспорт с оскорблённым видом. Я-то зарегистрирован в своей квартире, у меня окна выходят в переулок, на другую сторону. Участковый посмотрел мой адрес и вернул паспорт: «Спасибо, Антон Антонович. Извините».
– Ну, а ружьё-то где? – недоумевал я.
– Подожди. Я, короче, почти забыл этот случай, а через месяц звонит в дверь мать и с порога такая: «Участковый приходил!» Ну, я, короче, напрягся. Всё, думаю, в армию загребут… Мать продолжает: «Спрашивал, есть ли у тебя пневматическое ружьё» – «И… и что ты сказала?!» – «Сказала, что есть! А что надо было сказать?!» – «А он что?» – «Он что?! Забрал ружьё и сказал, что, если ты захочешь получить его назад, приходи на беседу. Ты что натворил, говори!!!»
Умный участковый попался. Вычислил, что люди с одной фамилией живут в двух квартирах…
– Ну и чё ты решил? – спросил я, заранее зная ответ.
– Ну, я мать успокоил, наплёл ей, что баба меня оклеветала, типа в неё не я стрелял, а фашисты местные и всё такое. Но ружьё так в ментуре и осталось. Пусть участковый постреляет, мне не жалко.
ОГНЕННОЕ КОЛЕСО
После контрольной по политическому прогнозированию мы решили погулять. Погода была апрельская. Такая нежная и юная погода бывает в Москве только в апреле. Она напоминает только что проснувшуюся девочку-подростка. Ресницы слиплись, в уголках глаз белые комочки, зубы не чищены, на личике отпечаталась подушка. А все же удивительно хороша. Ещё не умеет пользоваться косметикой, не выщипывает брови, не делает эпиляцию, ещё скомкана, как бабочка, выбравшаяся из кокона… Но через считанные мгновения бабочка расправит крылья и полетит. Я не педофил, меня девочки-подростки не заводят, однако из всех двенадцати месяцев я выбираю апрель. Наверное, я месячный педофил. В общем, душа пела.
– А чё ты так вырядился? – спросил я Поросёнка, открывая пиво у ларька. Не его стиль: дурацкий пиджак в полоску, брюки короткие, барсетка…
– Да так… Решил на контрольную посерьёзнее одеться, – неопределённо ответил Поросёнок. – Ты же видел, как препод был доволен. Ему лишь бы ты в пиджаке был. Преподы, как гопники, думают, если в пиджаке – значит, умный.
– Ты прав, надо и мне подумать над шмотками для универа, – сказал я, дёргая себя за шнурок капюшона олимпийки и рассматривая рваные джинсы. – Наверняка у меня неаттестат по регионолистике из-за шмоток.
– Ага…
На улицах было полно ментов и омоновцев. День рождения Гитлера. Скинхеды собираются на Славянской площади, как раз неподалёку отсюда. Мы пересекли Маросейку и углубились в пустынные переулки, направляясь к дому Поросёнка. Народу никого не было, одни от скинов попрятались, другие на работе.
Мы вышли в Старосадский переулок – одну из немногих улиц в Москве, у которых есть сильный уклон. Тут здорово было бы зимой на санках кататься, если бы снег не чистили. Подниматься здесь трудно, а спускаясь, приходится притормаживать и переносить вес тела назад. На первом этаже одного из домов есть небольшой продуктовый магазинчик. Рядом, во дворике, стоят мусорные баки. Возле них валялось гигантское старое колесо. Народу вокруг по-прежнему не было.
Мы подошли поглазеть на колесо. Оно здесь было всегда. Поросёнок говорит, что помнит колесо с раннего детства. С первых прогулок с бабушкой по двору. Колесо – первое детское воспоминание Поросёнка. Когда-то колесо явно принадлежало гигантскому БелАЗу, одному из тех, что возят горную породу на рудниках. В высоту почти в человеческий рост. Как такая громадина оказалась в центре Москвы – загадка. Мусороуборочные службы ждали, когда колесо умрёт своей смертью, вывезти его они не могли – слишком здоровое. Ныне вид у колеса был довольно жалким: резина прогнила и во многих местах истлела, диск проржавел. Оно вот-вот собиралось тихо сгинуть на задворках продуктового магазина. Не тут-то было.
– Давай столкнём его вниз, – задумчиво предложил Поросёнок, пиная колесо.
– С ума сошёл, вокруг ментов полно, нас же посадят за теракт!
– А мы сразу ко мне, никто не увидит, – продолжил Поросёнок. – Я всю жизнь мечтал столкнуть его вниз по переулку.
– Не, я не буду, – сказал я и пошёл в магазин, чтобы прекратить дурацкий разговор. На двери висела табличка «Закрыто». Я вернулся к Поросёнку. Он, отложив барсетку, пыхтел, подсовывая под колесо длинную палку. Где он её успел найти! Я смотрел молча, противозаконные выходки не моя стезя. Поросёнок бегал вокруг колеса, изобретая способ поставить его в рабочее, так сказать, положение.
Я сунул руки в карманы и выглянул в переулок. Мало ли пойдёт кто, хоть предупрежу друга-дурака. Поросёнок подобрал два кирпича, упёр на них самодельный рычаг, раз, два… Он приподнял колесо, подпихнул под него ногой другой кирпич, отбросил палку, подхватил руками, натужно ойкнул… тяжеловато колёсико для одного-то. Я плюнул и подошёл к нему.
– Здесь бери… – Я подхватил старую резину. – Раз, два, взяли! – Напрягшись, как атлеты-тяжеловесы, тянущие зубами вагоны, мы рванули колесо от земли, и оно встало. На всякий случай прислонив его к стене дома, тяжело дыша, принялись отряхивать руки, почерневшие от резины. Тут Поросёнку на глаза попались картонные ящики от киви, набитые тонкой длинной стружкой. Той, что прокладывают фрукты.
– Идея!
Не успел я и слова сказать, как он уже вовсю фаршировал стружкой прорехи в старой резине. Колесо на глазах стало волосатым.
– А теперь внимание! – Поросёнок чиркнул зажигалкой, начинка колеса вспыхнула.
Поросёнок толкнул колесо в переулок. Я нервно сглотнул.
Колесо, покачиваясь, как пьяный, неуверенно покатилось вниз. Несмотря на ухабы и выбоины в асфальте, оно держало равновесие. Советская промышленность сработала на славу, всё-таки великая страна была! Такие колёса делали, что они даже самостоятельно, без грузовика, с честью могли катиться под откос. Мы осторожно следили за движением колеса, высунув головы из-за угла дома.
Колесо набирало обороты и уже стремительно неслось вниз по Старосадскому. Оранжевые языки пламени трепетали на ветру прощальными шёлковыми платочками. Вспомнилась военная песня про синий платочек. Только в песне платочек принадлежал девушке, которая провожала солдата, а здесь она сама ринулась в бой. Густой чёрный дым придавал колесу эффект паровоза, идущего на фронт. Оно со свистом пронеслось мимо Исторической библиотеки и пустилось дальше, подскакивая на неровностях и приближаясь к развилке. Тут случилось неожиданное…
Справа, из улицы Забелина, резко выперла толпа скинхедов. Выперла, как выпирает кетчуп из горлышка, если резко сжать пластиковую бутылку. У меня сдавило грудь.
Тем временем Хохловский переулок, расположенный слева, выдавил из себя плотно сконцентрированных омоновцев со щитами и дубинками.
Скинхеды напоминали варваров, дикарей. Омоновцы олицетворяли собой всё рациональное, буржуазное, привычное. Скинхеды оторвались от земли в прыжке, готовые с рёвом кинуться на щиты. Омоновцы сомкнули строй.
В этот момент и те и другие одновременно заметили колесо. Огонь полыхал вовсю, скорость не поддавалась измерению…
– В том доме жила Настя Соколова, моя первая любовь… – каким-то отрешённым голосом произнёс Поросёнок.
Я не успел спросить, в каком именно доме. Сам догадался. Колесо, разделив огнём и дымом готовых к битве противников, врезалось в стену помпезного сталинского особняка. Стена выдержала. Покрутившись у подножия дома, колесо упало плашмя и осталось догорать, облизывая светло-жёлтую стену чёрной копотью.
Душа неизвестной фронтовички полетела в Валгаллу, где её заждался возлюбленный.
Скинхеды и омоновцы повернули головы в нашу сторону.
Мы кинулись наутёк.
Один раз я обернулся. Как всегда: полезешь разнимать дерущихся – тебя и поколотят. Было такое впечатление, что ни скинхедам, ни омоновцам не больно-то хотелось драки, и, как только подвернулась возможность отвлечься на двух обормотов, вроде нас, они с радостью бросились в погоню. Впереди бежал Поросёнок в своём полосатом пиджаке и брюках не по размеру. Барсетку он зажал двумя руками, как регбист свой мяч-дыню. Я, сломя голову, нёсся следом.
Мы пробежали мимо ларька. Два оборванных мужичка пошатывались, склонясь над урной. Под крышей ларька висели колонки, в них звучало радио. «Очи чёрные». Самое начало. Пела женщина.
Очи чёрные, очи страстные!Очи жгучие и прекрасные!
Мы вбежали во двор Поросёнкового дома. Дверь в подъезде раскрыта настежь. Опять домофон сломали… Подъезд. Лифт гудит на верхнем этаже. Лестница. Первый пролёт. Перескакиваем через две ступеньки. Окно в переулок. Распахнуто. Ларёк…
Как люблю я вас!
Мужички принялись пританцовывать.
Как боюсь я вас!
Скачем выше. Под ногами дореволюционный кафель, разрисованный цветами. Ступеньки. Запыхались. Опять окно…
Ох, недаром вы глубины темней!Вижу траур в вас по душе моей…
Один плясун стянул с себя грязный пиджак, крутит им над головой. Другой – в старой бейсболке и куртке, отбросил пакет с расплющенными жестяными банками и хлопает себя по ляжкам и груди. Пустился вприсядку. Оба раскрывают беззубые рты, подпевая невпопад отдельным словам…
Вижу пламя в вас я победное:Сожжено на нем сердце бедное.
В окно виден чёрный дым столбом. Никто колесо не тушит. Все увлечены погоней. Нам надо выше. В правом боку колет. Проснулся детский задор. Мы убегаем не от скинов с омоновцами, а от учительницы, на голову которой только что скинули пакетик с водой. Снова окно.
Преследователи у ларька. Совсем сроднились, оглядываются по сторонам. Танцующие на них ноль внимания. Они напоминают шаманов, исполняющих ритуальный танец свободы. Как бы мне хотелось пуститься в пляс с ними вместе. Оказаться вне приличий, вбитых в голову в детстве. Поступать согласно велению инстинктов, а не общественных норм и запретов…
Но Поросёнок уже отпирает дрожащей рукой дверь своей квартиры. Я бегу за ним. Вслед наяривают балалайки, гремит хор и дурными голосами гикают танцующие:
Лай, лай, лай…Но не грустен я, не печален я,Утешительна мне судьба моя,Всё, что лучшего в жизни Бог дал нам,В жертву отдал я огневым глазам!
СПАСТИ НЕЗНАКОМОГО ЧЕЛОВЕКА
Вечером того дня, когда я уже свалил, к Поросёнку в гости пришла Нинка Жериченко. Кудрявая однокурсница. Таких принято называть аппетитными пышками. Жериченко ходит в солярий, всячески следит за собой и выглядит от всего этого ещё аппетитнее. Поскольку нынешний визит Нинки к Поросёнку был уже вторым, тратить время на хождение вокруг да около не стали. Пока Жериченко томно смотрела в окно, рассказывая что-то про университет, Поросёнок подошёл сзади и с чувством обхватил её пышный бюст. Нинка откинула голову ему на плечо. Одной рукой он полез ей под юбку. «Обожаю, когда ты в юбке. Задирать её – это так сексуально». Нинка закрыла глаза. Поросёнок целовал её смуглую шею, вспоминая розовые лосины, горящее колесо и скинхедо-омоновскую погоню. Ну и денёк. Рассказать, что ли?.. Нинка потёрлась об него задом, Поросёнок про всё забыл.
За окном раздался слабый зов: «Помогите…» Поросёнок забрался Нинке в трусики, она улыбнулась и застонала.
Крик о помощи повторился. Даже не крик, а какой-то недоразвитый крик. Крик-недоносок. Мужской голос слабо повторял одно слово: «Помогите». Опять кто-то в подъезде нажрался.
Нинка опёрлась руками о подоконник. Поросёнок стянул с себя джинсы и расстегнул ей лифчик. В истоме она высунулась в распахнутое окно. Высунулась и завопила. «Ой, мамочки!!!» И отскочила от окна.
«Что такое?!» – «Сам посмотри!»
Поросёнку неудобно признаться Нинке, что он из окна боится высовываться, пришлось выглянуть. Быстро так. Ого! Слева, метрах в пяти, цепляясь подбородком за раму подъездного окна, а руками, видимо, за подоконник, висел парень. Его губы еле раскрывались, произнося «помогите» почти беззвучно.
Поросёнку поплохело. Он представил самого себя висящим там, за окном, и чуть не блеванул. А Нинка тем временем причитает: «Что же делать, что же делать?» – «Надо милицию вызвать…» – «Пока милиция приедет, он свалится! Что же делать?!»
Нинка очень нравилась Поросёнку, их первое свидание прошло неплохо, но Поросёнок твёрдо решил показать Нинке, что он способен на куда большее. То, что этот висящий за окном прервал свидание, показалось Поросёнку небывалой бестактностью. О возвращении к страстным ласкам теперь не могло быть и речи. И вообще, над всей дальнейшей связью с Нинкой нависла угроза. И угораздило же его бояться высоты. А всё благодаря отцу-альпинисту, взявшему в детстве маленького Поросёнка с собой на тренировку на стенах заброшенного в то время Царицынского дворца. Папа поднял обрадованного Поросёнка на очередной кирпичный уступ и оставил там, сказав, чтобы сын спустился сам. Типа, такой метод обучения, хочешь научить ребёнка плавать – брось на середину пруда, хочешь вырастить альпиниста – затащи на уступ и оставь одного. Поросёнок страшно испугался, заревел и попросил папу снять его, папа оставался непреклонен. Начало темнеть, папа сделал вид, что уходит, упорный мужик, сказалось послевоенное детство, песни Высоцкого про скалолазок и книжки Хемингуэя про мачо в грубых свитерах. Поросёнок совсем обезумел, но спуститься не осмелился. Уже ночью, обозлённый воспитательской неудачей, папа снял Поросёнка с кирпичного выступа и с тех пор считал его слабаком и бабой. Поросёнок же вырос хулиганом, чтобы всё-таки быть настоящим мужиком, но страх высоты так и не преодолел. Теперь надо быстро что-то решать.
Хлопнула входная дверь. Поросёнок огляделся, Нинки нет. Его так накрыло, что не заметил, как она побежала на лестничную клетку. Поросёнок натянул джинсы и поспешил за ней. «Ох, лучше бы тот тип упал уже, не пришлось бы вытаскивать… А что, если он меня за собой стянет? Погибай из-за одного из этих уродов, которые ломают домофон, чтобы колоться, бухать или трахаться в моём подъезде. От них одни бычки, надписи „Новокосино – сила!“ и нассано, блядь, везде. Один свалится, другим неповадно будет…»
На лестничной клетке, у окна между этажами, стояла девушка. Она держала висящего парня выше запястья и тихо плакала. Вцепившиеся в подоконник пальцы парня стали фиолетовыми от натуги. Подтянуться висящий не мог, дом старый, стены толстые, подоконник слишком широкий. Лицо выражало тупую сосредоточенность. Рот выдыхал – «помогите». За этой головой, нелепо торчащей в окне, простирались крыши старого города, розовые в закатном солнце. Нинка ухватила парня за предплечье другой руки.
Поросёнок сглотнул и подошёл: «Дай мне руку!» Парень тупо посмотрел на Поросёнка. «Дай руку, чёрт…» Поросёнок попытался отцепить его пальцы от подоконника. Бесполезно. Ногти у парня короткие, обстрижены кое-как, обкусаны, на двух-трёх белые точки. Ногти гопника с недостатком кальция. Однажды один из таких подкараулил Поросёнка в подъезде, врезал бутылкой по башке и отобрал плеер. Обе руки медленно ползут. Голова скрывается за окном, как корабль скрывается под водой. «Одним мудаком меньше», – пронеслось в Поросёнковой голове, вспомнившей удар бутылкой.
– Сделай что-нибудь… – взмолилась Нинка.
Поросёнок влез коленями на подоконник, подкатила дурнота… «Стоп, стоп, спокойно…» Поросёнок закрыл глаза и на ощупь схватил парня за шкирку.
«Разожмите ему пальцы!» Поросёнок приоткрыл один глаз, девушка не шевельнулась. Она уже сидела на полу, безучастно рассматривая собственные сапожки из кожзама. Нинка начала дёргать парня за пальцы. Не разжимаются! Вспомнилось Царицыно, кирпичный уступ… Нинка цапнула зубами сиреневую от натуги пятерню. Пальцы разжались. Господи, помоги! Поросёнок дёрнул что есть мочи, скользнул на гладком, крашенном многими слоями масляной краски подоконнике…
Обрывая пуговицы куртки, парень вырвался из окна и съехал мешком на пол. Поросёнок упал здесь же, сильно стукнувшись головой о мусоропровод. Они лежали рядом. Пахнуло перегаром. «Пьяный в жопу, – подумал Поросёнок. – Опять по башке! Больно!.. И девка пьяная. Наверное, решил перед ней выпендриться и полез в окно…»
Спасённый лёжал, уткнувшись лицом в дореволюционные синие плитки, разрисованные цветами, и тяжело дышал. Девушка подползла к нему, что-то сюсюкая.
Поросёнок присел на ступеньки, потирая ушибленное место. Нинка обняла его как-то по-новому. Отдышавшись, они пошли по ступеням обратно в квартиру. Девушка и парень не посмотрели в их сторону.
МОЯ МАЛЫШКА
Андрей уже садился в машину, когда Маша крикнула:
– Андрей! Подбрось нас, пожалуйста! Тут недалеко.
Боковое стекло опустилось:
– Что ты говоришь?
– Подбросишь нас? Здесь близко.
– Садитесь.
Маша забралась на сиденье рядом с водителем, я устроился сзади. Серый джип «мерседес» плавно тронулся с места.
Была московская октябрьская полночь. Джип плавно катился вдоль заставленных машинами узких переулков Хамовников. В салоне было прохладно. Андрей погладил руль пальцами в дорогой перчатке. Шепнул ласково:
– Замёрзла, моя малышка? Сейчас папочка тебя согреет, – и нажал кнопку отопительной системы.
Мне стало неловко, будто я невольно стал свидетелем откровенной сцены похабного заигрывания старика с ребёнком. Машка бесцеремонно воскликнула:
– Андрей, ты всегда любил машины, но не до такой же степени!
Она давно знакома с Андреем. Может, он её бывший? Чёрт его знает. Изредка мы пересекаемся в ресторанах. Случайся это чаще, я бы, наверное, ревновал, а так – плевать. Андрей – красивый мужчина слегка за сорок. Ещё немного седины, и сможет рекламировать сигареты Davidoff или небольшие самолёты для богачей Golfstream. У него есть классный автомобиль, недвижимое имущество и, видимо, счёт в банке.
– С годами начинаешь понимать, что машины намного лучше женщин, – ответил Андрей на Машино восклицание.
– Неужели? – иронично бросила моя подруга. Всё-таки между ними что-то было.
– Ты не понимаешь, – ласково улыбнулся Андрей. – Раньше я тоже не понимал.
«Мерседес» свернул на Малую Пироговскую. Я молчал на заднем сиденье.
– И что же такое я не понимаю?
– Лет десять назад один мой старший товарищ признался за рюмкой, что, если бы у него был выбор – провести ночь с Наоми или с Aston Martin, он бы выбрал Aston Martin. Тогда я решил, что это рисовка, бравада. Теперь понимаю, чт он имел в виду.
– Может, он просто чёрных недолюбливает? – пустила шпильку Маша. – Может, ему надо было Клаудию предлагать?
– Нет, ему всё равно. И Клаудию, и Наоми он тогда мог себе позволить, Aston Martin нет… А сейчас может…
Я мигом представил, как мужичок средних лет ползает вокруг Aston Martin, который стоит на большой постели, утопая колёсами в пышных простынях. Мужичок гладит эмаль дверей, ласкает языком никелированные ручки, втягивает ноздрями запах покрышек, забирается дрожащими от вожделения пальцами под бампер, сжимает кожу сидений, оставляя отпечатки влажных ладоней, разгоряченно дышит в зеркало заднего вида, оно запотевает, мужичок капает на свой пульсирующий член машинного масла, вставляет его в выхлопную трубу и принимается пердолить туда-сюда, туда-сюда. Когда подступает, мужичок выдёргивает член из трубы и кончает на крышку багажника, на кожаные сиденья, на зеркальце заднего вида…
Фу, гадость какая! Я отогнал чудовищные фантазии. Андрей тем временем продолжал объяснения, поглаживая руль и приборную доску своей тачки:
– Она же всё понимает, слушается меня…
– Андрей, в нашей стране большинство женщин послушные.
– Это не то, наши бабы послушные глупые, а она послушная умная.
– А… тебе нужно, чтобы и умная была, и слушалась?
– Да.
Все задумались. «Когда мне будет за сорок, стану ли я столь богатым и уважаемым членом общества, как Андрей? Буду ли выглядеть как модель для рекламы сигарет и самолётов? Буду ли я жаждать умных и послушных женщин и, не найдя таких, находить утешение с послушным и совершенным механизмом? Наверное, человеку страшно, когда хочется власти, а почва уходит из-под ног? Уходит молодость, которую сменяют деньги…»
Показался наш дом. Андрей никогда не был у нас в гостях и проехал мимо.
– Останови здесь, – спохватилась Маша.
«Мерседес» плавно притормозил. Я почувствовал, как нежно и одновременно властно Андрей надавил на педаль. Будто сладкий стон донёсся из самого нутра автомобиля.
– Ну, пока! – Машка чмокнула Андрея.
– Пока. Спасибо, – сказал я, пожал его руку и захлопнул дверцу. Ладонь задержалась на холодной эмали. Малышка тронулась, под моими пальцами проскользнули край дверцы, заднее крыло, габаритный фонарь. Мигнув красными огнями, малышка упорхнула за поворот.
«Ну и лезет же в голову всякое, совсем фантазия разбушевалась». – И, взъерошив волосы, я поспешил за Машкой.
ПОДМИГНУТЬ ДЕВУШКЕ
Гриша давно мечтал научиться подмигивать незнакомым девушкам на улице. Идёшь себе, а навстречу какая-нибудь симпатяшка. И ты так непринуждённо, играючи, лихо ей подмигиваешь. Она, конечно, смущается, краснеет, глаза в землю. Но сама улыбается. Ей приятно. А Гриша летит дальше, как на крыльях. Во-первых, совершил смелый поступок. Во-вторых, уверенность в своих силах появляется. А больше ничего и не надо.
Но это только в мечтах, осмелиться подмигнуть настоящей девушке на настоящей улице Гриша никак не мог. Тренировался пока перед зеркалом. И вот вроде уже стало получаться, даже с разными оттенками, что ли. Нежно, нагловато, отечески-бывало. Но на натуре, так сказать, ступор находит, словно на двоечника у доски. И вот слонялся однажды Гриша по магазину, вокруг девушки всякие вещицы разглядывают, благодать. Только и делай, что подмигивай. Гриша приготовился. Настроился. Даже вроде как помолился на свой лад. Короче, накрутил себя – дай бог. Сейчас или никогда! Вспотел, давление поднялось. Вокруг всё, как в мареве. И тут лицо… Гриша как подмигнёт!..
Оказался парень… Гриша так увлёкся внутренней подготовкой самого себя к подвигу, что не заметил, кому подмигивает. А парень тем временем покраснел, смутился и на Гришу уставился. И глаз не отводит, а смотрит так чувственно, губы приоткрыв… Гриша уже готов сквозь землю провалиться, стыдно – ужас, и перед парнем этим неудобно. Выходит, он парня вроде как завлёк, а самому это вовсе не надо. Гриша ведь не по этому делу. Гриша на девушек сориентирован… А парень этот, получается, не на девушек…
Гриша ускорил шаг и просто сбежал из магазина. Теперь заново тренируется.
ЛЮБОВЬ С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА
Конец мая, жара. Саня поставил велосипед у веранды кафе, развалился в плетёном кресле и заказал мохито. Потягивает ледяную жидкость через соломинку да лениво смотрит по сторонам. За соседним столиком двое ведут негромкий разговор.
– …Не представляешь, как долго я её искал! Той осенью впервые увидел и реально сразу влюбился! А найти не мог нигде… – говорит первый вкрадчивым голосом. Фраза прерывается, говорящий что-то отпивает. Что именно он пьёт и, вообще, как выглядит, Саня точно сказать не может, поскольку видит обоих лишь краем глаза, а пялиться в упор неудобно.
– Ну и? – спрашивает второй.
– Весь город перерыл, везде смотрел, спрашивал. Описывал её особые приметы. Никто такую не видел.
«Какие же бывают страсти! Надо же так влюбиться! – думает Саня. – Я-то, циник, думал, что сильных, ярких чувств никто давно не испытывает. А этот, обычный человек, увидел и полюбил так беззаветно, что ищет, не находит покоя…» Эмоции переполняют Саню, он звучно всасывает зараз полстакана коктейля. Мелкие льдинки стукаются о зубы. Жестом Саня просит повторить заказ.
– Настырный ты парень, – тем временем говорит второй. – Я бы забыл. Да и напрягаться в лом.
– Как я мог забыть?! Такая кожа! Гладкая и одновременно бархатистая… А оттенок какой?! А?!
– Да, оттенок изящный.
– А общая линия?