Я отметил про себя, что парень очень наблюдателен.

Бутч ответил:

— Как дела. Мак? Да, у меня сегодня новенький.

Я ничего не заметил, но, очевидно, стоявший на улице охранник подал знак людям, находившимся внутри. Стальная дверь медленно открылась. За ней стояли четыре охранника с револьверами сорок пятого калибра на поясе. От их цепких взглядов мне сделалось не по себе. Они показали Бутчу, что он может проезжать. Тот тронулся вперед. Дверь за нами закрылась. Мы были в крытом замкнутом пространстве размером с половину городского квартала. Охранник показал Бутчу, чтобы он отъехал в сторону. У большой разгрузочной платформы не хватало свободного места. Я вышел из кабины и встал рядом с грузовиком. Вокруг стояло около пятнадцати охранников. У каждого из них на офицерском поясном ремне висела большая кобура с револьвером сорок пятого калибра.

Вдоль разгрузочной платформы стояло несколько бронированных машин, из которых мешки с деньгами выгружались на маленькие деревянные поддоны. К одному из грузовиков были приставлены деревянные сходни, и по ним из фургона скатывали бруски тусклого золота. Судя по усилию, с которым грузчики поднимали бруски, я оценил вес каждого бруска примерно в пятьдесят фунтов. Три деревянных поддона были уже полны и стояли в ожидании, когда их спустят в подвал. Я сделал несколько шагов к платформе, чтобы рассмотреть все получше. Рядом мгновенно появился охранник и похлопал меня по плечу.

Он вежливо сказал:

— Вы должны вернуться к грузовику, мистер. По территории ходить запрещено.

Бутч рассмеялся.

Он сказал охраннику:

— Парень здесь в первый раз, Мак. Пусть немного походит и возьмет себе пару образцов.

Охранник сухо улыбнулся:

— Сегодня не день открытых дверей.

Бутч вылез из кабины и уселся на подножке. Я присоединился к нему.

— Могу поспорить, на этой платформе не меньше десяти миллионов долларов, — сказал он.

Я присвистнул.

Бутч многозначительно шепнул:

— Но это еще пустяки. Как-то раз охранник сказал мне, что они разгрузили пятьдесят миллионов баксов.

— Большие бабки, — согласился я.

— Верно, поэтому они неплохо охраняются. — Бутч кивнул на стены. — Посмотри вон на те отверстия.

Я оглядел стены внутреннего двора. В них было около пятидесяти смотровых окошек.

— Там стоят двадцать охранников с автоматами и наблюдают за платформой. Кроме того, у них есть специальный парень, который целый день снимает все на пленку.

— На пленку? — переспросил я обеспокоенно.

— Да, на пленку — тебя, меня и всех, кто здесь есть.

— Господи, — пробормотал я, стараясь закрыть лицо.

Одна из машин закончила разгрузку. Водитель хлопнул дверцей и уехал.

— Бутч, можешь причаливать, — сказал охранник.

Грузовик подъехал к платформе. Мы выгрузили десять пакетов с мукой и около десяти коробок разных бакалейных товаров.

Пока работник кафетерия проверял и подписывал наши документы, я стоял на платформе и наблюдал за разгрузкой денег. Потом мы медленно отъехали в сторону. К тому времени я уже знал, что попытка ограбить это заведение будет чистым самоубийством.

— Ты не виноват, — вяло и как будто издалека прозвучал ее голос.

Мы заехали в еще одно место. Я сказал:

— По-моему, тебе следует съездить в больницу. Сотрясение мозга — коварная штука.

— Дело не в сотрясении.

— У меня жутко разболелась голова. Придется тебе закончить одному.

Я заглянул в ее бескровное, опустошенное лицо.

Я выпрыгнул из кабины.

— Слушай, может, я быстренько съезжу домой переоденусь, а потом поедем в итальянский ресторан на озере. Там так готовят лазанью, что ум отъесть, — предложил я.

— Вряд ли я смогу сегодня куда-нибудь поехать.

— Тебе полагается зарплата за четыре часа! — крикнул он мне вслед.

— Хорошо, тогда я схожу в китайский ресторанчик на Сент-Чарльз-авеню и принесу нам чего-нибудь. Обернусь за несколько минут.

— Можешь оставить ее себе.

Она молча уставилась в пространство.

— А ты мог бы никуда не ходить какое-то время? — спросила она.

— Спасибо, Джек. — Он махнул мне рукой.

— Ладно, но давай договоримся — никакой выпивки. Я лучше сейчас быстренько организую горячее молоко и омлет.

Я взял у нее из рук стакан виски. И тут она подняла на меня глаза, полные отчаяния, губы задрожали, и по щекам ручьем покатились слезы.

Я взял такси до «Толстяка Мо».

— Он лапал меня своими руками, — выдавила она. — Всю облапал, везде, везде. А другой в это время смотрел.

И она разрыдалась, уронив подбородок на грудь.

Входя в комнату, я встретил двух агентов транспортной конторы, которые тащили с собой ручную тележку. Они только что выгрузили у нас четыре металлических сейфа и столько же больших несгораемых шкафов, оставив их стоять посередине комнаты. Пат и Косой разглядывали их со всех сторон.

— Послушай, Энни, ты очень смелый человек, — сказал я. — Ты сама этого не знаешь, но ты спасла мне жизнь. Много ли людей способно на это? Большинство просто падают кверху лапками, когда в их жизни приходит что-то страшное. Никакие ублюдки не способны навредить такому человеку, как ты.

Она по-прежнему не поднимала головы и сидела, обхватив себя руками.

Макс увидел меня. Он указал на сейфы:

— Пойдем-ка лучше в гостиную и сядем там, — предложил я.

Обняв Энни за плечи, я довел ее до дивана, сел рядом и стал греть ее холодные пальцы своими ладонями.

— Классные штуки, просто классные, Лапша.

— Все, что снаружи, нас не касается. Мы ведь не можем на это воздействовать. Поэтому самое важное — как мы будем реагировать. Ты же не сходишь с ума или не стыдишься, когда подхватишь какой-нибудь вирус, ведь так? Послушай, я буду с тобой откровенен. У тебя намного больше храбрости, чем у меня. Я бывал в ситуации, когда со мной случались страшные вещи, но твоего мужества у меня не было.

Сглотнув, она широко открыла глаза и вытерла тыльной стороной руки мокрые щеки. Она все еще судорожно вздрагивала при каждом вздохе, но уже слушала меня.

— Зачем они?

— Чтобы положить в них наши деньги. Их надо спрятать.

— Я оказался во Вьетнаме почти в самом начале кампании, — продолжал я. — Свежеиспеченным лейтенантом с ученой степенью по английскому языку, всерьез полагавшим, что способен руководить военными действиями. А почему бы и нет? Все казалось простым, когда я там был. Вьетконговцы обычно пытались стрелять в нас из какого-то древнего японского и французского барахла, которое постоянно перегревалось и едва ли не гнулось. Зачастую эти винтовки просто взрывались у них в руках. А потом мы как-то пробирались через каучуковую плантацию и столкнулись с другого рода неприятелем — с северо-вьетнамской регулярной частью, вооруженной автоматами Калашникова. Они заманили нас в заминированную зону и там выпустили дух. Если кто-то пытался незаметно уползти, он взлетал на воздух от мины, которая взрывалась прямо под ним, или превращался в решето под перекрестным огнем. За пятнадцать минут мы потеряли десять человек, после чего капитан сдался. Они погнали нас через ряд каучуковых деревьев на дно обмелевшего русла реки, где артиллерия вьетнамской республиканской армии только что уничтожила мирных жителей одной вьетконговской деревушки. По берегам и в воде лежали мертвые дети, женщины, старики... И я понял, что сейчас они построят нас и расстреляют и мы присоединимся к тем, кто уже плавал в воде. Но вместо этого они сорвали с нас мокрую одежду и привязали за руки к деревьям струнами из разбитого пианино, которое стояло в одном домике на плантации. Потом съели наши пайки, выкурили наши сигареты и стали на нас мочиться. Мы сидели на земле как побитые собаки, пока они все это проделывали. Я осуждал капитана за капитуляцию. И даже испытывал удовольствие, когда они мочились на него. Но произошло еще кое-что, что позже намертво застряло у меня в голове. Нас заметили с вертолета, и где-то через десять минут группа спасателей и следопытов стала пробираться через ту же заминированную зону, чтобы освободить нас. Мы были приманкой в этой мышеловке. Я слышал автоматные очереди и взрывы мин, крики наших ребят, видел даже кровь и куски разорванных тел на ветках деревьев и был рад, что меня там нет, что я сижу в луже мочи и спасен от всего этого ужаса, который происходит там, где умирают ребята, пытавшиеся нас спасти. То я пытался представить, что думал вовсе не об этом и все проносящееся у меня в голове не имеет ничего общего с действительностью. То я мечтал убить каждого вьетконговца и каждого северо-вьетнамского солдата, но правда всего происходящего тогда, до того как парочка вертолетов выжгла все вокруг, состояла в том, что я был рад, что кто-то другой, а не я был перемолот в фарш. Вот что я подразумеваю, когда говорю, что большинство бы просто подняли кверху лапки. Ты не обычная девушка. У тебя есть особое мужество, и его не сломить недоумку, которому одна дорога — стать жареной сосиской.

— Спрятать? Для чего?

— Ты чувствовал то, что чувствовал бы любой человек. Это было естественно, — сказала она.

— Да, верно, но сегодня из тебя вышел лучший солдат, чем из меня во Вьетнаме, только ты не хочешь себе в этом признаться, — сказал я, убирая ей светлые кудри со лба. — И к тому же куда более симпатичный.

— Их надо спрятать, — нетерпеливо повторил Макс. — Фрэнк узнал через своих людей в налоговом управлении: будет большая налоговая чистка по всей стране. — Он выплюнул на пол жеваный окурок, закурил новую «Корону» и продолжал: — Они уже подготовили дело против Капоне. Скоро этот ублюдок сядет за решетку.

Она не мигая смотрела на меня.

— Красивая и смелая. Опасное сочетание, — добавил я.

Неприятности у Капоне, похоже, вызвали у Макса удовлетворение.

Перед синевой этих по-детски ясных глаз что-то внутри меня замирало.

— Как думаешь, теперь сможешь что-нибудь проглотить? — спросил я.

— Ты думаешь, люди из налоговой полиции могут взяться и за нас? — спросил я.

— Да.

— Мой папа прекрасно готовил. Он научил меня и моего сводного брата всем своим кулинарным секретам.

— Откуда мне знать? Я не предсказатель. В главном офисе тоже ничего не знают наверняка. Но они дали инструкцию — забрать свои деньги с депозитов и банковских счетов и припрятать в надежном месте.

— Думаю, он научил тебя и еще кое-чему. И ты вырос очень хорошим человеком.

— Положив их в несгораемый шкаф? — спросил я.

Она с улыбкой смотрела на меня. Я сжал ее руку, все еще холодную и безжизненную, а потом пошел с ней на кухню, где подогрел молока и приготовил омлет с сыром и зеленым луком. Мы сидели и ели за кофейным столиком, а я наблюдал, как ее лицу возвращается нормальный цвет.

— Черт возьми! Мы не можем таскать все свои деньги в бумажнике, — грубо сказал Косой.

Я вынудил ее рассказать о своей семье, доме, музыке, работе, обо всем, что она собой представляла до того, как Бобби Джо облапал ее. Энни рассказала, что выросла на ферме, где выращивали пшеницу и сорго, на север от Уичиты, в штате Канзас, что мать ее была меннониткой с пацифистскими взглядами, а отец — последователем идей Джона Брауна[11]. В ее описании Канзас представал холмистой зеленой страной, покрытой ленточками тихих речек и точечками деревьев — дубов, зеленых и серебристых тополей, и раскинувшей под горячим синим небом широкие бескрайние просторы, полнившиеся гудением цикад летними вечерами. Но в то же время это была страна, населенная религиозными фанатиками, ярыми сторонниками сухого закона, наивными реакционерами и, для равновесия, противниками ядерного оружия и разнообразными группировками борцов за мир. Просто дурдом под открытым небом. Или, по крайней мере, так казалось Энни, поэтому она и уехала в Тулан[12] учиться музыке и с тех пор не покидала Нового Орлеана.

— Тебе нужен большой шкаф для твоих бабок, да, Косой? — подколол его Патси.

Но теперь в ее глаза стал закрадываться сон.

— Похоже, одной моей знакомой деточке пора в кровать, — сказал я.

— Ничего подобного. Я не устала.

— Как же, как же, — проговорил я, обнимая ее, и, склонив ее голову к своему плечу, закрыл ей глаза. И ощутил ее дыхание на своей груди.

— Я не деточка. Мне уже двадцать семь, — сонно пробормотала она.

Подхватив другой рукой под коленки, я отнес ее в спальню и уложил на кровать. Потом снял с нее туфли и укрыл простыней. Она взглянула на меня снизу вверх и обвила рукой мою шею.

— Не уходи, — попросила она.

— Я буду на диване в гостиной. Утром позавтракаем на Французском рынке. Если услышишь какой-то шум, не пугайся — это я. Я часто брожу по ночам, — сказал я и потушил свет.

Это была правда, я, как правило, плохо спал. Иногда из-за того, что в голове всплывали воспоминания о войне, но гораздо чаще бессонница наступала от одиночества. Даже святые отцы никогда не превозносили прелестей полночной бессонницы. Я посмотрел по телевизору три фильма подряд, пока за окном среди деревьев не забрезжил серый рассвет. Когда же я наконец уснул, то был уверен, что день не за горами и поэтому все мои ночные холостяцкие мучения, бесконечные самооправдания вкупе с алкогольными чудовищами успокоятся в обозримом будущем.

* * *

А около полудня позвонил тот, кого я считал самым непутевым в нашей семье, и попросил заглянуть на обед к нему в ресторан на улице Дофинов. В самом деле, мой сводный брат Джимми, которого люди принимали за моего близнеца, по-своему был джентльменом. Он обладал чувством юмора и справедливости, унаследованным от отца, и со всеми — равными и подчиненными — обходился уважительно. Всегда вовремя выплачивал карточные долги, а к женщинам относился почти с викторианским благородством, возможно, потому, что его мать была, как поговаривали, проституткой с Аббевилль-стрит, хотя никто из нас ее не помнил. Но в то же время он крепко увяз в шальных деньгах, которые крутятся на тотализаторах, в покере и в игровых автоматах, что привело его к не особенно прочной, но опасной связи с Дидони Джиакано.

Эта связь, а также беспечное отношение к ней Джимми сводило меня с ума, так же как и все, что он делал в жизни, чтобы доказать, с одной стороны, насколько мы разные, а с другой — что он мне не просто сводный брат и внебрачный сын моего отца. Но я никогда не мог долго злиться на него — не дольше, чем в детстве, когда его проделки оканчивались неизменно печально, после чего нам обоим доставалось.

Несмотря на то что он был на полтора года младше, мы все делали вместе. Мыли бутылки в протоке, подрабатывая на фабрике острых соусов, ощипывали цыплят на птицефабрике по десять центов за штуку. В боулинг-клубе мы выстраивали сбитые кегли, вынимая их из глубокой ямы, всегда забитой мокрыми от пота, проклинающими все на свете неграми, сбитыми кеглями и тяжелыми шарами, которые легко могли переломить большую берцовую кость, — мало кто из белых ребят мог такое выдержать. Но с фабрики острых соусов хозяин выгнал нас обоих, поскольку мы для него были на одно лицо, хотя именно Джимми выдумал мыть бутылки скопом в больших мешках, полоща их в протоке. С птицефабрики нас турнули после того, как он придумал способ ускорить процесс ощипывания, выпустил из клеток все шесть дюжин цыплят одновременно и погнал их во двор, где мы собирались забить их, а потом ошпарить в больших котлах; но птицы в панике полетели в окно, где был установлен большой вентилятор, и металлические лопасти изрезали их на мелкие кусочки.

В один жаркий вечерок в боулинг забрела шпана с Рейлроуд-авеню. Они стали метать шары один за другим, не дожидаясь, пока мальчишка заново поставит кегли в рамку. Это были те самые отморозки, которые, вооружившись ремнями, дробью и шариками из подшипников, отправлялись субботними вечерами бить негров. Эти негры, сидевшие в ямах боулинга, не решались защищаться, но Джимми никогда не умел сдерживаться, он привык наносить ответный удар без промедления. Он вытаскивал по четыре кегли за раз из ямы, соседней с моей, его футболка была вымазана грязью, с мокрых волос капал пот. И тут мимо его колен пролетел мяч, глухо ударившись о кожаный стопор. Через минуту повторилось то же самое. Тогда он поставил рамку для кеглей у конечного борта дорожки, перешел в соседнюю яму и вернулся с банкой пережеванного табака. Он засыпал его в мяч через отверстия для пальцев, заткнул их жвачкой и пустил по желобу обратно.

Секундой позже мы услышали громкие проклятия и, выглянув из-под рам, увидели мордоворота, который с испугом осматривал свою руку.

— Эй, чувак, а теперь вымажь этим свой нос. Станет полегче, — выкрикнул Джимми.

После работы трое ребят из той компании поймали нас на стоянке и минут пять избивали ногами, пока не вышел хозяин и не прогнал их, а нас обоих уволил. Джимми долго бежал за их грузовиком и кидал в него камни.

— Мы с тобой будем разносить газеты, — пообещал он. Разгоряченное лицо его было в грязных потеках пота и пыли. — Кому охота всю жизнь подбирать кегли? В наши дни в офисах зарабатывают круче.

Когда Харт открыл дверь, затинькал дверной колокольчик. В таких заведениях Харт уже давно не бывал. Это оказалось типичное старомодное заведение. В нем не было фонтана из содовой, не продавали косметику и сигареты, не стояли банки с леденцами, не видно было и стоек журналов с красочными обложками — ничего, кроме аккуратных полок, уставленных пузырьками с лекарствами, банками с сухими травами и упаковками с патентованными универсальными средствами. Эта аптека была явным анахронизмом, необитаемым островом во времени, реликвией старого, неторопливого, а возможно, и лучшего мира.

Нам обоим предстояло сильно измениться после поступления в колледж в Лафайете, и мы во многом стали отходить от образа жизни нашего отца-каджуна. Через некоторое время я пошел в армию, и меня отправили во Вьетнам, а Джимми вступил в ряды Национальной гвардии, взял кредит под залог маленького дома с участком в семь акров, который оставил нам отец, и открыл кафе на Декатур-стрит в Новом Орлеане. Позже он купил первый из своих ресторанов, стал носить дорогие украшения, заимел гардероб из пятисот костюмов и усвоил манеры обитателей округа Гарден-Дистрикт. Наконец, вступил в Южный яхт-клуб, прежде всего потому, что полагал, что там знают о деньгах и власти то, чего он не знает. Следует еще упомянуть о бесчисленном множестве женщин, которые появлялись в его жизни и исчезали из нее. Но где бы я ни видел его, на Канал-стрит или в собственном ресторане в окружении весельчаков бизнесменов, каждый раз замечал по его глазам, что он добродушно посмеивается над их плоскими шутками, и тогда в моей памяти на миг вспыхивал его детский образ, и я снова видел мальчишку в рабочем комбинезоне, который мечется в цыплячьем облаке, летящем прямо в большой вентилятор, или бросает камни в пикап, спрятавшись в темноте.

Пожилой мужчина приятной наружности улыбнулся ему из-за деревянной стойки:

* * *

— Buenas tardes, senor. En que puedo ser a usted agradable? “Добрый вечер, сэр. Чем могу быть вам полезен?” — мысленно перевел Харт его обращение. Довольно много аптекарей, включая и его самого, могли бы возвеличить свою профессию, подражая примеру пожилого мексиканца.

Когда я вошел, Диди Джи с моим братом обедали в обитой красной кожей нише в глубине ресторана. Огромный живот Диди Джи имел очертания трех сложенных стопкой автомобильных камер, каждый кулак был размером с небольшую кастрюлю, толстая шея — как пожарный кран, а темноволосая курчавая голова — круглая и крепкая, как пушечное ядро. В молодости он собирал дань для ростовщиков за рекой в Алжире, отсюда и пошла легенда о его привычке совать чужие руки в аквариум с пираньями. Еще мне было известно, что один полицейский в Гретне прострелил ему плечо из пистолета, проделав здоровую дыру, а скорую помощь вызывать не стал, оставив его истекать кровью на обочине дороги. Однако Диди выжил и добился, чтобы того полицейского уволили. Та же участь постигала его во всех других местах, куда коп пытался потом устроиться, пока наконец он не нанялся к Диди Джи последней шестеркой, превратившись в жалкое существо, с которым Диди обращался как с куклой вуду, напоказ втыкая в него иголки. Поприветствовав меня белозубой улыбкой, Джимми пожал мне руку и позвал официанта, чтобы тот принес мне с мармита порцию бифштекса с омаром. Диди Джи так набил рот, что ему пришлось отложить вилку с ножом и жевать чуть ли не минуту, а потом еще сделать хороший глоток красного вина, прежде чем он смог что-то сказать.

— Могу ли я попросить вас об одолжении? — сказал Харт на ломаном испанском. — И вытащил из кармана свой бумажник, выложив на прилавок многочисленные карточки, свидетельствующие о том, что он коллега-фармацевт. — Но сначала позвольте представиться.

— Как поживаете, лейтенант? — спросил он бесцветным голосом. Он всегда разговаривал так, как будто у него в носу разросся хрящ.

Пожилой мексиканец не говорил по-английски. По-испански Харт мог изъясняться лишь на элементарном уровне. Но и этого оказалось достаточно. Когда через пятнадцать минут он выходил из аптеки, то узнал все, что хотел. И не только то, что сеньора Альвередо Монтес живет рядом с Энсенадой, но и то, что она — богатая постоянная клиентка сеньора Агуелло.

— Прекрасно, — ответил я. — Как жизнь, Диди?

Каждую неделю по ее требованию его помощник доставлял на ранчо Медозы в шести милях от Энсенады по дороге к Санто-Томас, где в настоящее время проживает сеньора, три дюжины полутораграновых капсул секонала, одну небольшую бутылочку черной краски для волос, разнообразные таблетки и один большой пузырек патентованного средства для снижения веса.

— Сказать по правде, не так уж здорово. У меня нашли рак толстой кишки. Вот отрежут кусок кишки и зашьют задницу, и придется ходить с мешком дерьма на боку.

Когда Харт вернулся в отель, клерк все еще читал местную газету. Он отложил ее, как только постоялец стал подниматься по лестнице.

— Сочувствую, — отозвался я.

— И как закончились ваши расспросы, сеньор?

— Мой врач говорит, что разницы никакой: сам я сыграю в ящик или они вгонят меня в гроб. Радуйся, что ты молод, — произнес он и положил в рот мясную тефтелю со спагетти и ломтиком хлеба.

— Очень удачно, — сообщил ему Харт.

— Тут о тебе кое-какие слухи ходят, — улыбнулся Джимми.

Он отпер дверь своего номера, потом запер ее и прислонился к ней спиной. Вместо того чтобы быть готовой к выходу, Герта лежала в кровати.

На нем был угольно-черный костюм и серый галстук, золотые часы и кольца поблескивали в мягком освещении ресторана. Еще с тех пор, как он был ребенком, он всегда пускал в ход улыбку, когда хотел скрыть вину, перескочить через трудности или отказать кому-то в просьбе.

— В чем дело? — спросил он у нее. — Я думал, ты уже принарядилась, чтобы выйти и поужинать.

— Как говорится, на улицах столько чепухи болтают, — сказал я.

Герта пристально посмотрела на него хмурым взглядом. Она взбила подушку в изголовье кровати и лежала, согнув одну ногу в колене, а другую вытянув. Ее соломенного цвета волосы были все еще мокрыми у корней от принятой ванны. Вместо того чтобы завязать их в обычный конский хвост, она их распустила. В этом беспорядке один локон свесился и частично закрывал ей один глаз. Ее руки были прижаты к груди.

— Вмешиваться в дела Хулио Сегуры — не чепуха, -возразил Джимми.

Когда она заговорила, голос ее был еле слышен.

— Иногда нужно и его жизнь разнообразить, — заметил я.

— Ты голоден?

— К некоторым лучше не приближаться, — ответил Джимми.

— Нет, — признался Харт.

— Ну и что ты слышал? — поинтересовался я.

— Тогда иди ко мне.

— Да вот говорят, что кое-кто хочет сбить спесь с одного копа из отдела убийств.

Ее нижняя губа задрожала.

— Это уже не новость, Джим. Я узнал об этом еще от Джонни Массины в «Анголе».

Он снял пиджак и повесил его на дверной крючок. Потом расстегнул пуговицы и снял рубашку, брючный ремень. Бонни может и подождать. Судя по словам владельца аптеки, сеньора Монтес поселилась в Энсенаде сразу после Нового года, поэтому лишние несколько часов погоды не сделают.

— Ну так не будь легкомыслен, — предостерег Джимми.

— Мы говорим о таких мелких людишках, лейтенант, — вмешался Диди Джи, — которые наполовину индейцы, или цветные, или кто там их знает. Я вот недавно купил чудесную зимнюю виллу в Хэллендейле, во Флориде, и тут же рядом поселились какие-то колумбийцы и перерыли весь двор к чертям, чтобы огород устроить, а их детки все время мочились из окна второго этажа на мою машину. Стоило триста тысяч выбрасывать, чтобы в такой район переезжать.

Да еще все время удобряли грядки с помидорами свежим куриным пометом. Запах такой стоял, что нос отваливался.

Он пересек комнату и улегся на постель рядом с Гертой. Звуки ночи за окном, казалось, усилились. Рев музыкального автомата, доносившийся из забегаловки на противоположной стороне улицы, казался ужасно громким. Но несмотря на эти звуки, он слышал женский смех, слабое позвякивание судового колокола и вой собаки где-то вдалеке.

— Зачем ты попросил меня встретиться, Джимми? -спросил я.

Герта сползла в кровати пониже.

— Хулио Сегура — самая настоящая дрянь. Для него никаких правил не существует. Ни твоих, ни Диди. Очень многие хотели бы, чтобы карьера этого парня закончилась. Но он все еще жив, и это потому, что кое-кому хочется, чтобы он жил. Ну а я не хочу, чтобы ты бесцельно подставлялся.

Харт погладил одно из ее округлых белых бедер. Он должен был бы почувствовать возбуждение, но не чувствовал его. Вероятно, слишком долго проходил в холостяках.

И Джимми умолк. Диди Джи расправился с едой и закурил сигарету, бросив спичку в свою пустую тарелку.

— О чем ты думаешь? — прошептала Герта. Харт честно ответил:

— Есть парочка ребят, которые когда-то работали на меня. Сейчас уже не работают, — начал он. — Но они иногда околачиваются в моих заведениях. И любят болтать о том, что происходит в городе. Джимми скажет тебе — мне не интересны слухи. К тому же эти ребята — только приложение к своему члену. Я не трачу время на болтовню таких сосунков. Но, по правде говоря, лейтенант, я сильно изменил свое отношение к людям в последнее время. Может, это возраст и проклятая гниль в кишке. Просто есть сорт людей, с которыми я не хотел бы иметь больше ничего общего. Вот они из таких. Если спросишь их имена, честно отвечу, что не помню. У меня в голове заклинивает, когда речь заходит о таких дрянных людишках, которых я вынужден принимать к себе на работу.

— О нас.

— Я сегодня тоже не силен в именах, Диди, — сказал я.

Он искренне сожалел о том, что все так складывается. Но как это объяснить Герте? Она же теперь его жена. В радости и горе. В здоровье и болезни. Пока смерть не разлучит их. Он надел ей на палец кольцо. Он дал клятву.

Поскольку Харт сомневался в своих способностях, он был с ней очень ласков — сначала провел пальцами, а потом перецеловал ее глаза, шею, глубокую впадинку между грудей.

— Потому что история, если это правда, действительно ужасна и показывает, каких подонков страна пропускает через границу, — ответил он. — Эта цветная девчонка была салонной проституткой одного сутенера, имевшего квартиру рядом с озером. У этой продажной шкуры (говорю так, потому что он настоящий подонок) есть несколько шлюх, и он все время водит их к себе в особняк, прежде всего по той простой причине, что он редкостный урод, к которому ни одна женщина не прикоснется, если она не слепая. Ну вот и эта девка ездила туда, а он, похоже, запал на нее не на шутку. А она начала подумывать, как бы вырваться оттуда. Сутенер позволял своему карлику возить ее в город по магазинам, давал ей столько кокаина, сколько захочет, знакомил с разными воротилами из латиносов, как будто она была не просто очередной шлюшкой с десятидолларовой задницей и пятицентовыми мозгами. Но девчонка не знала, что этот парень использует своих шлюх, как Джимми Дюрант — бумажные салфетки. Как-то утром после выпивки ее стошнило в его бассейн, и тогда ее воздыхатель велел карлику отвезти ее обратно в салон. Он даже не представлял себе, какие могут быть амбиции у цветной девки, которая все детство только и делала, что выкапывала сладкий картофель у себя на огороде. Потому что у этой шлюшки имелись уши, а память цепкая, как липучка для мух. Все то время, пока она нюхала кокаин или кувыркалась с этим уродом, она слышала много серьезных разговоров, и я скажу тебе, лейтенант, что этот парень, да и другие сутенеры имели свои дела с правительством и военными.

— Ты очень привлекательна.

— Что ты имеешь в виду под «правительством»? — спросил я.

— Я просто пересказываю сплетни, я не анализирую. Мне это не интересно. На мой взгляд, служба иммиграции должна отправлять таких людей на фабрики, чтобы их там пускали на мыло. Девчонка попыталась прижать его. В результате она вылетела из салона, и ее взяли в протоку порыбачить, а там опоили, да так, что у нее глазки в кучку собрались. Когда она уже перестала что-либо соображать, ей вкололи такую дозу, что она сразу испустила дух.

— Спасибо.

— Я ценю твой дар рассказчика, Диди, но обидно представить, что ты всерьез считаешь, что у тебя нет конкурентов.

— Ты меня обижаешь, — протянул он.

— И я люблю тебя.

— Мы уже давно знаем все, что ты мне рассказал, кроме, пожалуй, упоминания о правительстве и военных. Но насчет них ты выразился очень невнятно. И думаю, не случайно. А ведь это как-то нехорошо для человека с твоим именем, который пользуется расположением многих в нашем управлении.

— Я так надеялась, что ты это скажешь! — выдохнула она.

— Я говорил искренне, лейтенант. Я не притворялся, что понимаю все, о чем слышал, потому что эти люди частенько врут.

— Ну ты же взрослый человек, Диди. Перестань обращаться со мной как с маленьким.

Он выпустил дым через нос и раздавил окурок в тарелке. Его черные глаза сверкнули.

\"Я люблю тебя”. Пустяк! Три слова. Но не для любящей женщины. Любовь все расставляет по своим местам.

— Да не знаю я, чем он там занимается. На обычный бизнес не похоже, — произнес он. Потом сделал паузу и опять заговорил: — Один парень рассказывал, что эта девка, прежде чем ее сбросили в воду, посмеялась над слонами. Сам разбирайся, о ком речь.

Все его сомнения улетучились. Он не солгал Герте. Он влюблен в этого ребенка. Он искал ее всю свою жизнь. Обнимать Герту — все равно что обнимать огонь.

Через несколько минут Диди Джи достал чековую книжку, расплатился и с двумя охранниками, которые ждали его у стойки бара, вышел из ресторана. Обивка из красной кожи на стуле, где он сидел, стала такой, будто по ней долго били каменной бабой.

Чья-то тяжелая рука застучала в дверь и наполнила номер новыми звуками.

— Он здесь всем на выходе дает на чай. Он немного неуверенно себя чувствует, — проговорил Джимми.

— Сеньор! Сеньора! — звал мужской голос.

— Да он психопат, — сказал я.

— Скажи ему, пусть убирается отсюда, — прошептала Герта.

— Ну, бывает и хуже.

— Убирайтесь! — крикнул Харт.

— Простите, сеньор, — сказал мужчина за дверью. — Но вам с сеньорой придется меня принять. Я — из полиции.

— И ты находишь, что с такими приятно общаться? Тебе следовало бы серьезно подумать, прежде чем ставить на него. У ребят вроде Диди Джи неудачники в друзьях не ходят. Всегда найдется тот, кто задаст им хорошую встряску.

Харт вскочил на ноги:

Он усмехнулся.

— Что вам надо?

— Ты хороший брат, — сказал он, — но ты слишком уж беспокоишься обо мне. Вспомни, это я всегда вытаскивал нас из беды.

— Ведь это вы — сеньор из Северной Америки, который только что спрашивал о сеньоре Альвередо Монтес?

— Потому что именно ты всегда втягивал нас в нее.

— Да.

— Но в ванной чуть не утонул прошлой ночью не я. Ты выплеснул ведро с дерьмом на клетку с гиенами, братишка.

— Тогда откройте!

— От кого ты услышал о прошлой ночи?

Харт приоткрыл дверь на дюйм и тут же попытался, но безуспешно, закрыть ее. Высокий мужчина, кому он совсем недавно давал прикурить, стоял в дверном проеме, а прямо позади него виднелся шофер мистера Диринга.

— Забудь о том, от кого я все слышу или что я делаю с Диди Джи. Лучше позаботься о своем маленьком дружке, а то эти латиносы подвесят тебя за него просохнуть. Что ты думаешь насчет этих разговоров о слонах?

— Не делай глупостей, Харт, — предупредил шофер. — Или мы пристрелим вас обоих прямо здесь.

— Откуда мне знать об этом?

Харт перевел взгляд с дула пистолета, упирающегося ему в желудок, на лицо человека, держащего оружие.

— Слышал когда-нибудь о парне по имени Фицпатрик?

— Вот так-то! — ухмыльнулся мужчина. — Полагаю, что меня вы можете называть дополнительной страховкой.

— Нет. А что ты знаешь о нем?

Он рассмеялся.

— Ничего. Спасибо за обед. Кстати, Джонни Массина рассказал мне, что ты собираешься разгромить автоматы Диди, те, что с резинками. То-то бы он порадовался, если в узнал.

Герта встала с кровати и попыталась прикрыть свою наготу руками.

— Ты действительно слишком веришь всяким болтунам, Дейв.

— Извините, — сказала она, направляясь нетвердыми шагами в сторону ванной комнаты. — Думаю, меня сейчас стошнит.

* * *



В этот вечер я вышел на палубу моего плавучего дома со стаканчиком холодного мятного чая и в зеленовато-желтых сумерках сел чистить три моих пистолета — табельный револьвер 38-го калибра, припрятанную «беретту» 25-го калибра и армейский пистолет-автомат 45-го калибра. Пока разбирал ствол самого крупнокалиберного, я задумался о мифах, с которыми выросли ребята моего поколения на юге. Как и все мифы, они были более или менее точным отражением в метафорической форме того, что на самом деле происходило внутри нас, а именно — нашего необъяснимого восхищения злом. В такие моменты я всегда подозревал, что настоящим певцом нашей южной родины был Джон Кальвин, а не сэр Вальтер Скотт.

3 сентября 1958 г. 22 часа 9 мин. 

Парочка идей для размышления во время чистки оружия

Шофер проводил Герту до ванной.

(подставьте подходящие имена и географические названия штата из старой доброй конфедерации[13], в котором вы выросли)

— Мило! Думаю, мне следовало бы быть аптекарем. А наш пострел везде поспел, верно, Харт? Сначала хорошенькая барышня Коттона, а теперь и вот эта.

Реакция Харта была инстинктивной. Не обращая внимания на пистолет, он изо всей силы ударил шофера. Когда тот рухнул на пол, он попытался ударить его еще и босой ногой, но тот, высокий, которого Харт счел за энсенадского детектива в штатском, тотчас сбил его с ног рядом с кроватью предательским ударом пистолетного дула.

1. На главной улице одного городка в восточном Техасе нарисован знак: «Ниггер, не позволяй солнцу в этой стране светить тебе на голову».

— Тебе не следовало бы этого говорить, — укоризненно сказал он шоферу. — В конце концов, эта леди — его жена.

Шофер поднялся на ноги.

2. Джонни Кэш некогда сидел (отбывал срок) в Фолсомской тюрьме.

— Похоже, для меня это будет удовольствием, — сообщил он Харту. — До сих пор я просто выполнял работу, но теперь дело принимает личный оборот.

3. В Уоррене Хардинге была примесь негритянской крови.

Харт был в одних брюках, поэтому чувствовал себя почти таким же голым, как и Герта. Сидя на полу, он надел носки и ботинки. Затем, встав и опершись о подножие разобранной кровати, надел на себя рубашку, застегнув ее на все пуговицы. Через все его лицо шел безобразный красный рубец, но Харт был слишком зол, чтобы почувствовать боль.

4. Шпанская мушка и кока-кола превращают девушку в настоящую нимфоманку, готовую отдаться сразу в машине перед киноэкраном.

— Вы преследовали нас от самого Розарито? Это вы были в том автомобиле, который обогнал нас на вершине холма?

5. Пробитый корпус нацистской подлодки, атакованной на глубине близ острова Гранд в 1942 году, все еще дрейфует у континентального шельфа. В безветренную ночь в определенном месте с судов для ловли креветок из Морган-сити можно услышать в тумане крики утонувших моряков.

— Верно, — признался шофер. — Похоже, мы с Луисом приехали в Ньюпорт слишком поздно, чтобы не дать вам поднять шум насчет яхты. Но потом, когда вы потратили время в Тихуане, чтобы сделать из мисс Нильсен честную женщину, у нас появился шанс догнать вас.

6. Негра-насильника линчевали недалеко от Лафайета. Его тело поместили в красный деревянный ящик и прибили к пекановому дереву в качестве предупреждения другим. Рассохшийся ящик с лохмотьями и костями висит там и по сей день.

— Послушайте, — сказал Харт. — К чему все это? Во что я ввязался?

Луис закурил сигарету.

7. Пистолет 45-го калибра был сконструирован после восстания на Филиппинах. Мятежники, должно быть, перетянули свои гениталии кожаными ремнями, что, скорее всего, и привело их в состояние маниакального возбуждения. И поэтому входившие в их тела пули из наших «спрингфилдов» и «крейгов» 30 — 40-го калибров причиняли им не больше вреда, чем раскаленные иголки. А вот 45-й калибр пробивает дырки в людях размером с крокетный шар.

— Это, сеньор, длинная история.

Во всех мифах есть смутный элемент истины, и объективная правда о пистолете 45-го калибра состоит в том, что это стопроцентно смертоносное оружие. Свой я купил на рынке в Сайгоне, недалеко от аэропорта. И хранил его заряженным стальными пулями, которыми можно было разнести мотор автомобиля, превратить кирпичную стену в груду щебня или, при частой стрельбе, изрешетить бронежилет.

— Точно, длинная, — подтвердил шофер.

Откуда брались эти дурные мысли? Годы пьянства приучили меня не доверять подсознанию, поскольку оно начинало управлять мной таким хитрым образом, что обычно все оборачивалось для меня, или для окружающих, или для всех вместе как нельзя хуже. Но в то же самое время я сознавал, что втянут в игру, в которой противники намного умнее, жестче и имеют более серьезные связи, чем те психи и неудачники, с какими я, как правило, имел дело.

Харт подождал, когда кто-нибудь из них скажет что-нибудь еще. Но оба как в рот воды набрали. Да пусть он лучше провалится сквозь землю, чем спросит еще раз! Похоже, все шансы за то, что Диринг теперь стал играть в открытую. Теперь, на радость миллионеру, уж он разузнает, что к чему.

Если у меня и были сомнения относительно последнего соображения, все они рассеялись, когда у пристани остановилась серая правительственная машина и рыжий веснушчатый человек в поношенном льняном полосатом костюме, сшитом лет пятнадцать, а то все тридцать назад, спустился по трапу в мой плавучий дом.

Харт взял со стула новое белье Герты и юбку с блузкой.

Он показал свое удостоверение и улыбнулся.

— Я могу отнести все это своей жене?

— Сэм Фицпатрик, Государственное казначейство Соединенных Штатов, — представился он. — Вы что, готовитесь к войне?

— Вот это мудро, — с издевкой разрешил Луис. — В противном случае полиция Энсенады арестует ее за появление в общественном месте в ненадлежащем виде.

Шофер заглянул в ванную комнату.

— Это у нее-то ненадлежащий вид? Только не для меня. О\'кей, Харт! Отнеси ей одежду.

Глава 4

Герта стояла спиной к двери, держась за край раковины.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил у нее Харт.

— Похоже, вы мне не верите, — продолжал он. — Думаете, я украл удостоверение и машину?

— Ужасно! — сказала она. — Меня тошнит и всю выворачивает от происходящего.

Он не переставал улыбаться.

— Понятно.

— Да нет, я вам верю. Просто вы выглядите так, будто сбежали из шоу «Хауди-Дуди»[14].

— Все было так красиво. А теперь…

— Я часто слышу такие комплименты. Люди в Новом Орлеане отличаются большим чувством юмора. Я слышал, вас слегка приперли к стенке из-за меня.

Харт испугался, что с ней случится истерика. Он развернул девушку и легонько шлепнул по щеке.

— Это ваши слова.

— Держись!

Она провела пальцами по его лицу.

— Не предложите ли мне немного чаю со льдом?

— Что они с тобой сделали?!

— Ничего, выживу.

— Если хотите.

Харт подвел Герту к унитазу и закрыл крышку.

— Не здесь. Вы слишком горячи, лейтенант. Прямо обжечься можно. Вы понадобились нам для одного дельца. Но боюсь, оно будет нелегким. Другие кандидаты для него оказались в кое-каких вопросах непонятливыми.

— А теперь садись, я помогу тебе одеться.

— О чем вы говорите?

Одевать ее было все равно что пытаться облачить в костюм мягкую тряпичную куклу. Но ему все же кое-как удалось натянуть на ее ноги чулки. Потом он приступил к надеванию трусиков. Он сперва поставил ее на ноги, а потом натянул их на бедра и кое-как приладил лифчик на грудь.

— У них возникли трудности. В операции произошел сбой, и они обозлились на одного болвана, который влез в дело и стал путаться у них под ногами. Это, как правило, ничего хорошего не дает, но они уверены в обратном.

— Я люблю тебя, Док, — прошептала она. — Я так тебя люблю!

— Этот болван я?

Харт ласково поцеловал ее в губы.

— Нет, ты, как видно, смышленый парень с яйцами из нержавеющей стали. Но мы не хотим увидеть тебя жертвой. Пойдем пройдемся.

— Я тоже тебя люблю.

— Я иду сегодня вечером с девушкой на скачки.

Он напялил ей через голову юбку и помог справиться с блузкой. Не успел он закончить, как шофер крикнул ему из комнаты:

— В другой раз.

— Нет, никакого другого раза. И прекратите изображать из себя всезнающего дядюшку Сэма, который просвещает местного сыщика-простака без формы. Если в этой печке горит дерьмо, я подозреваю, что оно ваше, поскольку ваши ребята из ФБР опять облажались.

— Ты только хотел отнести ей одежду, помнишь?

Он перестал улыбаться. Внимательно посмотрев на меня, облизал сухие губы. Внезапно он показался старше.

— Вы должны верить тому, что я говорю, лейтенант, — сказал он. — Вы хороший человек, храбрый и мужественный, с отличным послужным списком, ходите на воскресную службу, хорошо обращаетесь со всяким уличным сбродом и уже засадили за решетку множество плохих парней. Нам все это о вас известно, и поэтому мы не хотим, чтобы вы пострадали. Но поверьте мне, мы оба поступаем глупо, стоя тут на улице и разговаривая у всех на виду.

— Мы почти готовы, — отозвался Харт.