— Какая, какая? Лобковая! Вот какая! А то ты не знаешь, чем вы бабы — стервы нас за любовь награждаете? — От злости глаза Бориса стали темнее ночи.
От этих слов Анна так опешила, что забыла обидеться и заплакать.
— Так пора уже разбираться кого любить! Зачем же ты на кровать — то лёг? — ужаснулась Аня.
Мир вокруг неё всколыхнулся расползся белым туманом.
Чтобы не упасть, Анна прислонилась спиной к прохладной стене. Но её страдания, похоже, только злили Бориса.
— А я что, собака? На полу спать! — он рывком встал с постели, нашёл свою одежду и начал быстро одеваться, путаясь в вещах нервными руками и от этого злясь ещё больше. — Деньги у тебя есть?
— Есть, позавчера зарплату получила, — как оглушенная обухом по голове, Анна с трудом нашла кошелёк.
— Дай рублей двадцать пять, потом отдам, — требовательно спросил Борис.
— Куда ты? — почти плакала Анна, наблюдая, как муж прячет деньги в карман брюк.
— За кудыкины горы. Тебе — то что? — всё больше раздражался Борис. — Лучше поесть собери!
— Боря, остался бы, — проклиная себя в душе за слабость, робко просила Анна жующего мужа. — Сколько же ты ещё скитаться — то будешь, да грязь собирать?
— Что жалеешь меня? — процедил сквозь зубы Борис.
— Я сейчас на новом заводе работаю, — стараясь не раздражаться поведением мужа, Анна попыталась воплотить в жизнь свою мечту: — Может и тебя бы куда — нибудь в «сбыт» пристрою. Ты же институт закончил! Тебя обязательно возьмут!
Директор на собрании сказал, что завод весной начнет строить многоквартирные дома для своих рабочих. А тем, кто вдвоем работают, квартиры будут давать вне очереди. — Анна с надеждой заглянула в глаза мужа и её испугало полное отсутствие в них какого — либо выражения. — Ведь не молодой ты уже, пора бы остепениться!
— Я подумаю. На досуге, — отмахнулся от неё Борис.
Причесав пятернёй перед маленьким, мутноватым от времени настенным зеркалом свои сальные, непослушные волосы, он ушёл, захлопнув дверь перед носом жены, пытавшейся его остановить.
Анна опустилась на табуретку и застыла без сил. Её тело бил озноб, а разболевшаяся голова — отказывалась работать.
— Что может так нестерпимо болеть в голове, если там нет мозгов! — пронеслось в её голове. Собственное сознание словно издевалось над, и без того, сильно расстроенной Анной.
После школы Рита зашла к своей подруге Светлане, послушать новые пластинки и списать у неё домашнюю работу по алгебре, которую самой ей решать было не охота. Домой она собралась уже после пяти, когда пришла с работы уставшая Светина мама и заворчала на кухне, что и дома невозможно отдохнуть в тишине.
Смеркалось. Света на их улице опять не было. На фоне облачного, серого неба и сумрачного снега черные деревья и дома казались вырезанными картонными декорациями к страшному спектаклю.
Подмораживало. Ритины дешёвые сапожки сильно скользили. На душе было смурно и от нехорошего предчувствия ныло сердце.
На проезжей части возле их дома стояла огромная, чёрная машина, похожая на паровоз. Из трубы её несуразного, квадратного кузова временами вырывался толи пар, толи дым с тошнотворным запахом. От этой машины веяло посланцем из преисподнии.
Затаив дыхание Рита прошмыгнула в свою калитку. На пороге дома стояла мать, закутанная в платок, как матрешка.
— Мам, это что? — прошептала Рита, боясь, что её может услышать кто — то ещё кроме матери.
— Не смотри, дочка, это постели наши дезинфицируют. У папки нашего — зараза, — деревянным голосом сообщила Анна.
Рита ошеломлённо моргнула — как можно было не смотреть, когда в ледяном, нетопленном, тёмном доме глаза сами инстинктивно искали светлое пятно — окно, а в нём ясно вырисовывался чёрный силуэт адской машины, которая уничтожала не только заразу, но и выжигала душу.
Рита чувствовала, что она вот — вот разрыдается.
И эту машину видели и Рита с Анной, и их ближайшие соседи, которые и так их особо за людей не считали, а теперь и вовсе поставили на них соответствующее клеймо.
Замёрзшая до трясучки Рита, в первый раз сама выгребла из печи золу, настрогала, как это обычно делала мать, с сухого полена лучинки, заложила их и поленья в топку и затопила печь. Она сидела на табурете, слушая потрескивание разгоравшихся дров и глядя на потерянную мать, потом закрыла глаза и, прислонившись к потеплевшей печи, задремала.
Сидевшая на кухне Анна безучастно смотрела на два выпавших из поддувала красных уголька и почерневшую под ними доску.
Запахло горелым деревом. Анна машинально перевела помутневший взгляд на дремавшую у печи дочь и разрыдалась, выйдя, наконец, из страшного оцепенения. Она старалась не всхлипывать, чтобы не разбудить Риту, понимая, что это было ещё не самое страшное испытание в жизни её дочери.
А ведь сегодня «прощёное воскресенье», — вспомнила Анна, глянув на посветлевшие окна. — Надо бы Бориса простить?
Она бессознательно смотрела в окно на слабо пробивавшийся, поздний зимний рассвет.
— Бог простит!
Какая — то вторая Анна взяла веник, замела угольки в совок и бросила их обратно в поддувало печки.
58
Вернувшись из очередного отпуска, Анна познакомилась с новой сотрудницей Мариной, импозантной, но довольно вертлявой и развязанной особой.
Анну поражала и раздражала способность Марины повернуть всё вокруг себя к своей выгоде. Будучи женой нового начальника отделения железной дороги, Марина вытребовала для себя не существовавшую тогда на заводе должность бухгалтера — ревизора и личный кабинет, который так же использовался больше в личных целях. Имея неплохую квартиру в соседнем городе, откуда на работу ей добираться было далековато, на завод она ездила, не как все на автобусе, а на служебной машине мужа, что бы в прибывшей автобусом толпе в узкой проходной не пострадали её дорогие кофты из «ангорки» и лаковые сапоги.
Не обременённая ни детьми, ни житейскими заботами, Марина быстро вошла в курс личных жизней работников заводоуправления и не только и вторгалась в них довольно бесцеремонно.
— Аня, почему ты такая эффектная и одинока? — доставала она Анну, подавая ей на обработку акт ревизионной проверки склада.
— Я не одна, у меня дочь есть, — раздражалась Анна, проверяя акт с надеждой найти ошибки, что бы осадить наглость Марины. Но документ был составлен грамотно и это обстоятельство злило Анну ещё больше.
— Дочь твоя скоро вырастет и выпорхнет из гнезда. А тебе в старости и чай не с кем будет попить и поругаться не с кем, — приставала Марина, кривя свои полные, напомаженные губы. — Да и до старости тебе ещё далеко. Не понимаю, как может здоровая баба прожить без мужика?
Эти бестактные заявления Марины видимо обидели разведённую Надежду Филипповну, раздражённо стукнувшую косточками конторских счётов. Её глаз нервно задёргался.
— Вот только давайте без ханжества! — повысила голос Марина. — Мы здесь одни женщины и можем спокойно говорить о наших бабьих проблемах!
Но её никто не поддержал.
— Хочешь, я тебя познакомлю со своим братом? — опять повернулась она к Анне. — Он, правда, в Москве живёт, но не за тридевять же земель?
— А что ему тоже поругаться не с кем? — не хотела сдаваться Анна.
— Ну что ты? Он добрейшей души человек, интеллигент, — Марина, как заправская сваха продолжала расхваливать своего брата.
— И за это его бросила жена! — постаралась поставить точку в уже изрядно надоевшем ей разговоре Анна.
— Жена! Да она с жиру бесится, который раз уже уходит! А есть — то библиотекарша очкастая, ни рожи, ни кожи. А он умница. Начальником отдела в НИИ работает. Так, что ты подумай, — резюмировала Марина.
Устав от однообразия, она решительно поменяла тему разговора.
— Девочки, — обратилась она к молоденьким сотрудницам. — Организуйте — ка чайку. А то я в обед отварной осетринки поела, теперь жуть, как пить хочется.
— А где же вы, Марина Геннадиевна, осетрину покупаете? В специализированном магазине? В розничной продаже её не — бывает, — поинтересовалась сильно недолюбливавшая Марину рядовой бухгалтер.
— А я, Надежда Филипповна, по магазинам не хожу. Всё, что нужно нам Мишаня — шофер начальника ОРСа домой привозит, — обронила Марина, в душе наслаждаясь залившимися от злости краской щёками Надежды Филипповны, которая ей по возрасту в матери годилась.
— Не нами придумано, — ни к кому не обращаясь, философствовала Марина. — Кому — то апельсины, а кому — то ящики из — под них!
Попив чайку и никого за это не поблагодарив, Марина повертелась перед зеркалом и, наконец, удалилась.
— И чего у тебя может быть общего с этой стервой, Ань? — прорвало Надежду Филипповну, как только за Мариной закрылась дверь. — Вы же разного поля ягоды. Гляди, подставит она тебя!
— Да она для меня только сотрудник, — оправдывалась Анна, обирая катышки со своей застиранной юбки, которая рядом с шикарным джерсовым костюмом Марины выглядела половой тряпкой. И, конечно же, где — то на самом краешке сознания Анне хотелось иметь такую же одежду, как у Марины, только более приглушённых тонов.
На какое — то время Марина со сватовством отстала. Даже реже стала заходить в бухгалтерию. Возможно, нашла себе другую компанию для приятного времяпровождения на работе. И Анну это радовало.
59
Дружно начавшаяся весна быстро согнала побуревший снег. Мелкие уличные ручейки, становясь в оврагах маленькими бурлящими речками, с шумом стекали в реку, подтачивая на ней подтаявший лёд. Он потемнел, покоробился и треснул. Огромные льдины поплыли по реке, наползая друг на друга, образуя мощные заторы, едва не снёсшие опоры железнодорожного моста.
Днём тёплое солнышко кропотливо подсушивало Подмосковную глинистую почву, а ночные заморозки вымораживали последнюю сырость. Вот вроде бы показалась зелёная травка, но опять налетела двухдневная, знойкая метель и всё снова засыпала недолгими сугробами. Потом им на смену пришла грязь.
Вместе с ней в конце улицы появились каток и асфальто — укладочная техника, которую обещали ещё в прошлом году. Дорожные рабочие засыпали рытвины и канавы и рычащие самосвалы, завезли и рассыпали щебёнку по проезжей части дороги.
И тут опять пошёл сильный дождь. Он надолго разогнал дорожников, но вызвал великий энтузиазм в массах: особо додельные местные жители не погнушались сгрести щебёнку с дороги прямо к своим дворам.
Но со временем погода устоялась и дорожники, вернув щебёнку на место, принялись за укладочные работы. Шум, грохот, тяжёлая работа дорожных рабочих и резкий, доселе незнакомый этим местам запах горячего асфальта оставили после себя ровную дорогу, обогнувшую парк и ведущую до самого вокзала.
Узкие аллейки парка асфальтировали в ручную. И некоторые, далеко выступавшие корнями, разросшиеся вдоль дорожек деревья пришлось спилить. Правда, не всем жителям посёлка эти усовершенствования пришлись по душе, но большинством мнений затянувшиеся прения пришлось прекратить.
А покрашенная серебрянкой статуя Ильича на главной аллее, стоявшая на низком постаменте, одной рукой придерживала лацкан серебряного пиджака, а другую приветливо протягивала уставшим за день рабочим. Дедушка Ленин смотрел на результаты их тяжёлой работы с, присущим ему, добрым прищуром. Ему нравилась эта новая, с твёрдым покрытием дорога, ведущая в светлое будущее.
Нашедшие себе новое занятие дети, быстро разрисовали дорогу разноцветными мелками, а жительницы счастливой улицы гордо цокали по асфальту каблучками туфель, которые они теперь могли себе позволить одеть вместо резиновых сапог даже в сырую погоду.
Остальные граждане посёлка продолжали мужественно протаптывать народные тропы разной траектории, лишь бы, в конце концов, выбраться на сухой и чистый асфальт.
Но вскоре ностальгия по бывшей тихой, заросшей лопухами и одуванчиками, а в некоторых местах — лебедой, улице пробила не только окрестных воробьёв и кур. Блага цивилизации начали поворачиваться к местным жителям уже другим, далеко не лучшим боком.
По улице резво понеслись невесть откуда взявшиеся «Москвичи», «Запорожцы», «Волги». Затрещали юркие мотоциклы. В сухую погоду они гоняли по улице ненавистную пыль, предпочитавшую осаживаться на сушившемся во дворах белье, а в домах — на мебели. А в сырую — травили обитателей, оказавшейся слишком тесной улицы, смрадными, выхлопными газами, легко проникавшими во все щели домов.
От многолетней привычки жителей посудачить или молча покурить на крыльце, теперь пришлось отказаться. Даже кошки перестали собираться на заборах на свои кошачьи концерты.
Бестолковые куры, хозяйничавшие на улице, теперь гибли под колёсами многочисленного автотранспорта, наконец получившего одну чистую дорогу в посёлке. Но лихие водители не обращали внимания на такие мелочи, как несущаяся им вдогонку брань пострадавших хозяек.
А на следующую весну жители заасфальтированной улицы с ужасом обнаружили подвалы своих сараев затопленными грунтовой водой, в которой плавали кадки с остатками квашеной капусты, а другие — с несъеденными за зиму солёными огурцами.
Анна с Ритой некоторое время смотрели на эту хрень в диком удивлении, а потом долго и самоотверженно вычерпывали ледяную воду ведрами, отсчитывая пять ступеней вверх и вниз по подвальной лестнице, которая дальше утопала в тёмном омуте, образовавшемся в их погребе, но вода всё не кончалась. Сырая лестница угрожающе елозила по залитому водой каменному полу, приводила в содрогание и вызывала дрожь в коленях.
Несколько раз облившаяся выплёскивающейся из ведра ледяной водой Рита засопливилась и к вечеру у неё разболелось ухо.
Поначалу Анна запаниковала, не представляя, как им теперь быть. Но подумав, решила бросить эту бестолковую затею. Она навсегда закрыла затопленный подвал и потом пользовалась только подполом, вырытым когда — то в доме под кухней.
60
В субботу всё заводоуправление в добровольно — принудительном порядке вышло на субботник по благоустройству территории. На днях ждали проверку из Главка, которая по идее должна была выискивать недостатки. А грехи можно было найти везде, стоило лишь покопаться.
Как всегда по такому случаю в заводскую столовую завезли свежие продукты питания, прохладительные и горячительные напитки. А на дверях столовой на три дня повесили табличку «Санитарный день» и работникам завода приходилось себе на обед приносить из дома разные кулёчки и свёрточки, пахнущие едой.
Но никто не обижался: терять после проверки квартальную премию не хотелось никому.
Подъехавшая с большим опозданием на служебной машине мужа Марина, сильно подняла рабочий энтузиазм у женской половины работников всеобщим злостным шипением в её адрес: — Работница нарисовалась!
Мало того, что Марина приехала позже директора, да и ещё и отказалась от торжественно вручённой ей метлы, потому, что та плохо сочеталась с её джинсами «Монтана» и новыми белыми кроссовками.
— Вы уж как — нибудь без меня, — поскромничала Марина, оглядев далеко не новые тренировочные костюмы и серые спецовочные халаты своих коллег и тут же присоединилась к руководящей группе.
Но в понедельник она быстро реабилитировалась, разнеся по кабинетам, сделанные ею на субботнике, занимательные фотографии и тем самым парализовала работу всех отделов как минимум до обеда.
— А вот на этой тебя оценили! — подала она снимок Анне, — и очень хотели бы пригласить тебя в ресторан.
— Лучше бы в «Большой» театр на «Лебединое озеро», — легкомысленно отмахнулась Анна, понимая о ком идёт речь и с надеждой на то, что билетов туда простому смертному, особенно сейчас: в начале театрального сезона, не достать.
Марина обиженно поджала свои полные, накрашенные розовой перламутровой помадой губы.
После проверки, как назло ещё совпавшей со сдачей квартального отчёта, Анна на две недели погрязла в рутинной работе. Надо было обсчитать акты проверки, выявить незначительные недостачи и излишки, что — то списать, что — то оприходовать, провести плановое списание в производство и свести дебет с кредитом до копейки.
На самом деле на заводе, где совсем недавно, проплаченные заводом ковровые дорожки для заводоуправления, километровые шторы и ещё много чего, в натуре были заменены на более дешёвые варианты, затраты трудно было подогнать даже в тысячах рублей, но на бумаге всё должно было выглядеть в полном порядке.
Теперь Анне впору было просить отпуск, так у неё раскалывалась голова, а постоянная пульсация под правым глазом — не прекращалась. Но об отпуске приходилось только мечтать! И Анна решила отключив голову, выходной день провести на свежем, уже с прохладцей воздухе и погреться на последнем, позолотившем берёзу солнышке.
Мечты, конечно, сбываются, но, увы, не у всех!
— В субботу едешь в «Большой» на «Лебединое озеро», — обрадовала Анну великолепная Марина, грациозно демонстрируя свой новый костюм цвета чайной розы.
И так и не дождавшись комплиментов от онемевших от зависти сотрудниц, покрутилась перед зеркалом, недавно прибитом новым завхозом возле двери кабинета и добавила: — Хочу эту юбку в ателье отнести, пусть в низу боковых швов молнии вставят. При случае я их побольше расстегну и «привет!»
— Я никуда не поеду, — огорошила Анна заботливую Марину.
Её большие глаза от страха сделались огромными. Анна обвела жалобным взглядом всех сотрудниц и с мольбой о помощи впялилась в Надежду Филипповну. Но та углубилась в работу, сосредоточенно щёлкая счётами.
— Ну, начинается, сама же хотела! — негодовала Марина.
— Это ты хотела, а не я, — Анна держалась стойко.
— Правильно! Ну конечно: нет, чтобы сразу отказаться! Сначала надо голову заморочить, чтобы человек помыкался, билеты через знакомых достал. Я думала, что ты серьёзнее! — Эмоции переполняли Марину и готовы были выплеснуться на всех присутствующих.
— Да мне и надеть нечего, — начала сдаваться Анна, добитая последними словами Марины.
— Моё синее платье наденешь, кримпленовое. Мне оно узковато, а тебе в самый раз будет, — победоносно поставила точку в разговоре Марина и, благоухая тонким ароматом французских духов, величественно удалилась.
— Фу, развоняла тут! — взбешённая Надежда Филипповна рывком открыла форточку.
— А мне запах понравился, — заикнулась было молоденькая Галя и тут же завяла до конца рабочего дня под грозным взглядом Надежды Филипповны.
61
Не смотря на то, что накануне Марина принесла ей на работу своё платье, Анна твёрдо решила, что ни в какой театр она не поедет. Ей и так хорошо, без всяких женихов!
На субботу Анна назначила себе и Рите банный день.
Она заставила себя с вдохновением пожарить яичницу из трёх последних, обнаруженных в пустом холодильнике, яиц.
Собирая в баню сумку с мочалкой, полотенцами и нательным бельём, Анна с болью в сердце отметила, что Ритины трусики просто расползлись от стирки. Куда такие на людях одевать? Позор!
Анна села на диван и долго безучастно смотрела в окно.
— Нет, так нельзя. Вот бельё всё сносилось.
О, Боже! Сил моих больше нет! Маринка вон как сыр в масле катается, а мы тут, как проклятые! Может всё — таки стоит познакомиться с её братом? Человек вот старается, билеты купил. А я ломаюсь. Может съездить, не съедят же меня, в конце концов! А вдруг он человек хороший и у нас всё сложится. Ведь не может всегда быть только плохое? — Ощутив прилив энергии, Анна взяла вёдра и пошла таскать воду из колонки. — Ничего, сегодня дома ополоснемся!
Во второй половине дня суета перешла в лёгкий мондраж, а потом в сплошное раздражение. Большой двойной пучок, сооружённый Анне в парикмахерской, никак не хотел пролезать в вырез Марининого платья, на чёрных лакированных туфлях обнаружилась трещина, чёрная сумка казалась великоватой для выхода в театр. А тут ещё и синий мамин кулончик куда — то запропастился.
— Рита, ты кулон не видела? — нервничала опаздывавшая на электричку Анна, вытряхивая на стол содержимое потайной коробочки.
— Нет, мам, не видела. А может ты переложила его куда — нибудь? — зашла в комнату дочь и ахнула. — Ой, мам, ты такая красивая, прямо как артистка какая!
— Жаль, что кулона нет, — посетовала Анна. — Я, может, задержусь, ты дверь закрой и поужинай сама. Ну, всё, я побежала, — чмокнула она дочь в щёку и поспешила на вокзал. Времени было в обрез.
Смотря в пыльное окно электрички, Анна сильно переживала по поводу правильности её решения встретиться с совершенно незнакомым ей человеком. Она пыталась отвлечь себя тем, что разглядывала окружающих её пассажиров и старалась отгадать цель их поездки. Вряд ли в субботу во второй половине дня кто — то ехал на работу или в столичные магазины за покупками. Но все они вроде были при деле и тоже, казалось, поглядывали на Анну с нехорошим интересом.
И Анна, выйдя в Москве на перрон, пошла к метро быстрым шагом, сделав умное, озабоченное лицо, спешащего по делу человека.
— А вы непременно Анна, — подошёл к ней у метро спортивного вида мужчина в дорогом костюме и с благородной сединой в висках. — А я Викентий, брат Мариночки, — представился он, слегка пожав Анне руку.
На самом деле вы привлекательнее, чем на фотографии, которую показывала Марина.
Викентий бегло оглядел Анну немного со стороны и, подхватив её под руку, поспешил с ней к входу в театр.
— Оглядел, будто на рынке товар выбирает, — отметила про себя Анна и от этого её настроение испортилось ещё больше.
Ни красота, ни помпезность зала, ни празднично настроенная и разодетая публика, ни божественная музыка, ни сам спектакль Анну уже не впечатляли. Да и Викентий, взявший на прокат бинокль, больше смотрел по сторонам, чем на сцену и было видно, что про озеро ему совсем не интересно.
— Может, как столичному жителю ему всё это уже приелось? — оправдывала его Анна. — Или спешит куда, а я его от дел отрываю.
Даже танец «маленьких лебедей», раньше так её умилявший, сейчас отдавался в голове глупым набором звуков, издаваемым отбойным молотком. Все четыре акта она просидела, как на иголках. И даже позлорадствовала, когда принц так легко перепутал свою возлюбленную Одетту с Одиллией.
Анна решила, что в очередном антракте она потихоньку сбежит из театра и уедет домой. Но не получилось. Спектакль закончился поздно. Восторженные зрители аплодировали стоя и долго. А артисты охотно выходили «на бис». И в результате совсем расстроившаяся Анна опоздала на последнюю электричку.
— Не переживайте, дорогуша, переночуете у меня. Благо здесь недалеко, — утешал её Викентий, увлекая за собой.
На мгновение Анне показалось, что сквозь его галантность так и сквозил неприкрытый цинизм. Но только на мгновение. Ведь внешность и обхождение Викентия говорили об обратном.
Дверь в квартиру Викентия им открыл его сын, такой же интересный и спортивный. Артём оказался компанейским парнем и быстро организовал ужин из коньяка, фруктов и шоколадных конфет.
Проголодавшаяся Анна, разрешив себе рюмочку для снятия гнетущего её весь день стресса, всё же свои силы не рассчитала и вскоре голова её пошла кругом.
Артём на руках отнёс как — то уж очень быстро опьяневшую Анну на кровать и попользовался её безвольным телом. Во время перекура его заменил Викентий.
Много чего перетерпевшая от своего гадкого мужа, Анна такой позор испытала впервые.
— Я не такая, — пыталась она шевелить губами, но её никто не слышал.
В её раскалывающейся голове танец «маленьких лебедей» звучал громким реквиемом по её лебединой верности к никчёмному мужу.
Сейчас она ненавидела и Чайковского и эту такую фальшивую Москву!
Рано утром Викентий, как ни в чем не бывало, проводил Анну на электричку.
— Ну как тебе леблядиное озеро? — насмешливо осведомился он. — Впечатлило?
У Анны не было слов, чтобы достойно ответить на оскорбление. У неё дрожал подбородок, а на глаза навернулись слёзы. В этот момент ей хотелось провалиться на месте, раствориться, исчезнуть навсегда. Нервно топчась на перроне перед подходом поезда и увлекшись пестаньем своих страданий, она машинально подошла к самому краю.
— Куда прёшь, не Каренина! — грубо схватил её за руку Викентий. — Девочку разыгрываешь? В первый раз что ли? — Он грубо втолкнул безвольную, плохо соображавшую Анну в тамбур электропоезда.
— Извини за знакомство, — заметив неприязненные взгляды окружающих, Викентий выдавил из себя вымученную улыбку, больше похожую на гримасу.
Вошедшие сзади пассажиры машинально пропихнули Анну в вагон. Она плюхнулась на лавку у окна и от стыда за себя закрыла глаза, притворяясь, что спит. Спасибо, что не было слёз. Они словно остались там, за окнами вагона.
— Хорошо бы, если электричка сошла с рельсов и ничего бы больше не было! — Анне даже не было жаль ни в чём не повинных пассажиров. Наверно поэтому никто в вагоне не посочувствовал её неприкрыто ужасному состоянию.
Дома Анна свалилась на диван.
— Мамочка, ты что заболела?
Заспанная Рита сняла с матери туфли.
Анна молча закрыла глаза и провалилась в пропасть, проспав почти до вечера.
Идя в понедельник на работу, Анна даже не представляла, как будет отдавать Марине её выстиранное синее платье. Но та сама припылила к обеду, сильно навоняв новыми духами.
— Я Викентию звонила и он мне сказал, что тебе он не понравился, — вопросительно подняла на она Анну свои выщипанные бровки.
Анна вскинула на Марину пылающие ненавистью глаза и поняла насколько она ненавидит эту мерзавку и её братца и всю их подлую семейку, но сдержалась. Кто ж виноват, что это у неё самой такой дар: умение заводить хорошие знакомства?
— Не понравился, — бесцветным голосом ответила она Марине. А про себя добавила: — Была бы воля — убила бы!
Марина покинула отдел, а Анну разобрал истерический смех.
62
Последний трудовой день совершенно не располагал к творческим свершениям. Все работники заводоуправления мысленно уже с головой окунулись в предпраздничные хлопоты, а особо хозяйственные вообще всеми правдами и неправдами давно слиняли домой.
Наконец стрелка часов доползла до нужной цифры и тут же дружно захлопали двери кабинетов, закрываемых до следующего года.
Потолкавшись и взмокнув в очереди, хорошо отапливаемого магазина, Анна купила всё недостающее к праздничному столу. И, как новогодний подарок, за прилавком вместо засохшей, как сухофрукт, Аськи сегодня работала незнакомая бойкая толстушка.
— А за что Аську — то выгнали? — услышала Анна негромкие сплетни покупательниц, ещё ожидавших своей очереди.
— Да сколько не воровать! Она последнее время весь стыд пропила. Не то, что на копейки — на рубли обманывала! На что вот теперь пить — то будет? — продолжалось промывание Аськиных костей.
— Нашли о ком переживать, там денег, небось, чёрт на печку не втащит! Всю жизнь в торговле, — съязвил чей — то едкий, громкий шёпот.
Анна вышла на улицу. Шедший с утра снег, теперь сменился мелким противным дождем, растекавшимся по обледенелому асфальту, чем сильно портил дорогу.
— Так Аське и надо! — ликовала Анна. — Прямо праздник души и именины сердца! — отметила она про себя, почувствовав как у неё резко поднялось настроение, несмотря на отвратительную погоду.
Шлепнув ногой по луже, натекшей под калитку, Анна едва не шлёпнулась на, коварно притаившемся под водой, льду.
— Это тебя бог наказал, за твою вредность, — пожурила она себя.
Ещё несколько поползновений и она на крыльце. — Слава тебе, Господи, за то, что дошла и без жертв! Прости мою душу грешную, — попросила Анна прощения у далёкого бога, всё еще улыбаясь от приятного известия.
Дома Рита, сильно нервничая, в первый раз в жизни собиралась на танцы. Платье, конечно, морщило, а выбившийся локон волос непослушно топорщился.
— Может, не пойдёшь? — с надеждой осведомилась у дочери Анна. — На улице дождь и гололёд, идти совершенно не возможно! В другой раз сходишь.
— Ну, что ты, мам, опять. Я же всего до одиннадцати!
— Если бы до одиннадцати, а то до двадцати трёх, — вздохнула Анна.
— Мам, ну хватит, я уже взрослая, — отмахнулась дочь, открывая дверь, зашедшей за ней, подруге Наташе.
Дальше спорить с дочерью Анна сочла делом бесполезным и включила телевизор как раз в тот момент, когда Надежда в фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром» обнаружила в своей постели случайного мужчину. И Анна вдруг остро почувствовала накатившее чувство одиночества, от которого просто хотелось волком выть!
Немного поразмыслив, она решила всё же сходить в гости к Зине, своей подруге детства, с которой раньше делилась всеми секретами. Та на несколько дней приехала в гости к матери и ещё вчера через Риту пригласила к себе Анну.
Разошедшийся не на шутку дождь барабанил по оконному стеклу.
— Глядишь, к полуночи и подснежники зацветут! — подумала Анна, глядя в забрызганное окно.
Там в тусклом свете уличного фонаря весёлая компания со смехом поочерёдно поднимала друг друга на скользкой дороге. И решив, что и она не хуже других, Анна проползла вдоль забора три дома, ругая себя за то, что и дочь отпустила и сама прётся куда — то по мокрому льду.
— Познакомься, это Евгений, — наскоро пожав подруге руку, представила ей своего мужа Зина, кокетливо и с гордостью улыбаясь.
Гордиться ей, несомненно, было чем: статный, веселый Евгений мог украсить любую компанию. На его фоне Зина, со своими довольно топорными чертами лица и фигуры, явно проигрывала. Но их семейные отношения радовали. С ними каждый должен был чувствовать себя в «своей тарелке».
— Счастливая ты, Зина, я рада за тебя, — немного прослезилась растроганная гостеприимным приёмом и хорошим «Шампанским» Анна, когда подруга вышла проводить её до калитки. — И муж у тебя золотой и сама цветёшь и всё у тебя есть!
Анна с завистью погладила воротник серой мутоновой шубки, в которой Зина вышла её проводить.
— Да ладно тебе, нашла чему позавидовать, — не очень весело прошептала Зинаида. — На вот лучше возьми, дочку побалуешь, — сунула она Анне в карман банку красной икры и банку гусиного паштета.
— Я ведь после института по распределению в Архангельске старшим товароведом работаю. И квартира у меня есть и машина. У нас снабжение хорошее, всё через мои руки проходит. Я всё знаю, всё вижу и верчусь, как белка в колесе, что бы у меня всё это тоже было.
Поэтому и Евгений со мной. А надолго ли? Он вон красавец какой и на восемь лет меня моложе.
А у нас, сама знаешь, на одну зарплату не разбежишься. Приходится вертеться. А я уже боюсь. Вдруг посадят? И детей я, поэтому не родила. Маму вот хочу забрать. Старая она уже. А, если что со мной случится, кому она там будет нужна? Женька — то сразу сбежит!
Это ты, Аня, счастливая, у тебя дочь, ты ей нужна. А у меня все так, мишура одна. Ну, давай, иди, — выдавила она жалкое подобие улыбки, оглянувшись на своего, вышедшего покурить, мужа.
И подруги искренно обнялись, словно чувствуя, что больше они не увидятся и с благодарностью к друг другу за свою настоящую, светлую, ни разу ничем не омрачённую дружбу.
Скользя обратно к себе домой, Анна уже не чувствовала ни плохой дороги, ни противного дождя. Она улыбалась, так ей было хорошо, вроде бы и не было этих горьких лет её семейной жизни. Жаль, что Зина далеко. Если бы она была рядом, возможно всё было бы иначе.
— Тебя хоть парень какой танцевать приглашал? — поинтересовалась Анна у дочери, когда уже закончился «Голубой огонёк» по телевизору и они собрались спать.
— Приглашал, — собезьянничала Рита, с видом мученицы закатив глаза к потолку! — И не какой — нибудь, а высокий!
— Красивый?
— Не знаю, я только галстук видела, он перед моими глазами был. А на лицо я боялась смотреть, — рассмешила мать несмышлёная Рита.
— Ну, галстук — то хоть красивый был?
— Галстук красивый!
63
В предрассветном сумраке плотный туман быстро наползал с реки, проглатывая растущие на берегу раскидистые вётлы, корявый кустарник и всё ещё зелёную траву. Вот уже его мохнатые лапы пошагали по посёлку, шаг за шагом скрывая всё вокруг белой плотной мглой, искажая окружающую реальность.
Заспанную Риту, спешащую на первую электричку на Москву, туман догнал на парковой дорожке. Высокие, посаженные по сторонам аллеи, туи таяли на глазах, оставляя резкий, мокрый запах. Дорожка в трёх шагах впереди заканчивалась белой стеной и, казалось, вела в никуда.
Как — то незаметно пролетели десять лет учёбы в школе, оставив после себя средненький аттестат и обрывки, казалось совсем ненужных для жизни знаний и смутное представление о том, что делать дальше. В школе Рита училась слабо. Никаких конкретных увлечений и успехов у неё не было. Хотя она старалась не унывать, всё равно, как и все чувствительные люди, свои неудачи переживала болезненно.
Единственным утешением было: заснуть вечером и вернуться в полюбившийся сон, подсознательно компенсируя им свою серенькую реальную жизнь. Сон для неё стал самым любимым занятием. А мама считала, что дочь долго спит, потому, что она лодырь и отсюда у неё все проблемы с учёбой.
И что ей делать после школы Рита даже не представляла. Только на выпускном вечере, поддавшись значимости момента, она с подружкой Наташей решила продолжить своё образование где — нибудь в Москве.
Всё это её очень напрягало и дорогу впереди буквально не было видно из — за сплошного тумана. Здравый смысл протестовал против нелепой авантюры, но было поздно!
Вот, наконец, и вокзал. На платформу, от которой отходил электропоезд, надо было идти через железный, перекидной мост, едва обозначавшийся в тумане. Держась за скользкие, неприятно пахнувшие мокрым железом перила, Рита осторожно проскользила по мосту, словно над белой бездной.
На платформе замерзшие отъезжающие всматривались в непроглядную даль, мечтая побыстрее увидеть опаздывающую электричку, в надежде спрятаться в ней от неприятной сырости и побыстрее согреться.
Платье и волосы Риты быстро стали неприятно влажными и холодными, всё больше портя и без того её взъерошенное настроение.
Наконец все обрадовано зашевелились — сквозь белую пелену просочились мутные огни электропоезда.
Рита машинально оглянулась назад. Её дыхание замерло: моста не было. Несколько ступенек уходили вверх, а дальше лишь белое небо.
— Мне страшно! — вихрем пронеслось в голове Риты. — Мне очень страшно!
Сидя в холодном, качающемся вагоне Рита посмотрела на себя в маленькое зеркальце пудреницы.
— Красавица!
Бледная, с повисшими сосульками мокрых волос, с испуганным взглядом, она вызывала жалость не только у себя самой. Куда она едет? Зачем? Ведь через две остановки есть медицинское училище! Странно, что ни она, ни мать не вспомнили о нём раньше. И Рита с Наташей поехали сдавать экзамены чуть ли не на другой конец света. Рита сдала их, а Наташа нет. И теперь Рите предстояло ехать на учёбу почти три часа в один конец.
Вонючая, плохо убранная электричка, покачиваясь на каждом стыке рельсов и вызывая с непривычки рвотное чувство, выползла из тумана и, собирая на каждой остановке всё больше пассажиров, спешила в далёкую Москву.
Часть 2 Маргаритки для Маргаритки
1
Жизнь брала под крыло, Берегла и спасала. По — началу везло. Видно этого мало!
— Меня зовут Олимпиада Александровна, — представилась преподаватель новой группе учениц, оглядывая аудиторию. Всё было как обычно, если не считать ещё незнакомых лиц её учениц.
— Тема сегодняшнего урока: бухучёт и отчётность, — объясняла преподаватель, только что выпорхнувшим из родительского гнезда и оставшимся без присмотра, девчонкам в коротких юбчонках, с неумело распущенными волосами и с боевым раскрасом на лицах.
Такие разные лица, как и характеры. Во эта с наклеенными ресницами — похоже откровенная хабалка. С ней придётся быть по — строже. А эти наглые куклы за первой партой приехали вовсе не учиться.
— Ну и зануда эта преп. — Липочка, — зевая, вполголоса пропела одна кукла в голубом джерсовом костюме, обращаясь ко второй.
Преподаватель по педагогическим соображениям проигнорировала откровенное хамство.
— Шмотки дорогие. Наверно дочка торгашей, или кого — то из Обкома или Райисполкома. Поэтому она такая развязанная, — подумала преподаватель про наглую куклу.
— Скорее — липучка! — вторила ей вторая кукла.
— Я права, — констатировала учительница. — На них и не стоит трать нервы. — А вон та худенькая, похоже, из неполной семьи — волосы в белый цвет выкрасила. Отца у неё, по всей видимости, нет и разогнать её некому, и клетчатое платьице из дешёвой ткани — опять же потому, что отца. И естественно в семье ей некому было привить прилежание к учёбе. А теперь возможно всё запущено: ведь воспитывать ребёнка надо тогда, когда он ещё поперёк лавки умещается.
Но эта вроде бы меня слушает, или делает вид, и с остальными так же можно будет работать.
Понимая всю бессмысленность первого урока, преподаватель всё же тщетно пыталась объяснить материал, что бы смысл хотя бы нескольких её фраз достиг сознания студенток, которые сейчас мысленно витали где угодно, но только не в аудитории.
Кто — то зашуршал фольгой от шоколадки, отвлекая остальных студенток.
— Это хабалка с наклеенными ресницами проголодалась, — догадалась Олимпиада Александровна, — Ну пусть жуёт, может это её единственная естественная потребность.
Насквозь прозрачное безоблачное голубое небо, нежные краски ранней осени за окном, ветерок, вносящий сквозь раскрытые форточки свежесть и отвлекающие шумы города, не прибавляли студенткам ни внимательности, ни усердия.
Впрочем, и зимой, а уж тем более весной, учиться хотелось далеко не каждой. Мамы и папы теперь были далеко, а взрослые соблазны на каждом шагу.
— Сели, сели! — перекричала звонок с урока преподаватель, хотя её уже мутило от этого скопища безвкусия и клоунской уродливости. Ей хотелось умыть с мылом всех этих размалёванных кукол и заставить их зашить стрелки на чулках. Но она знала, что это напрасный труд.
И не разбегайтесь пока, следующую пару: «делопроизводство и машинопись» у вас так же веду я и в этой же аудитории!
— Вот прилипла и следующая пара её! Прямо лопает и ртом и попой! — хихикнула вторая кукла тихо, но не настолько, чтобы её не расслышала Олимпиада Александровна.
— Ты что-то сказала? — не выдержала преподаватель, обращаясь к говорящей кукле.
— Я сама с собой разговариваю, вывернулась кукла. — Иногда хочется, да и приятно поговорить с умным человеком.
— Не всё приятное полезно! — преподаватель посмотрела в бесстыжие глаза куклы — стервы, но не нашла в них ничего интересного и повернулась к аудитории.
— Девочки, соберитесь! Сейчас вы входите во взрослую жизнь. Поймите, что жизнь большая и не предсказуемая и лишний кусок хлеба никому из вас не помешает. Постарайтесь стать само обеспеченными, в этом и заключается наша женская независимость.
Но все её умные слова так и повисли в воздухе, достучавшись до сознания лишь двух — трёх серьёзных студенток. А остальных — одноклеточных инфузорий в модных туфельках больше интересовала другая взрослая жизнь, начинавшаяся с порога общежития, которое теперь на всё время их учёбы должно было стать им новым домом, без родительского ока и нравоучений.
2
Общежитие техникума располагалось в четырехэтажном, недавно покрашенном в радостный цвет, здании рядом с техникумом. В светлом холе между огромным количеством цветов в горшках и кадках умещался лишь, светлой полировки, стол с телефоном и несколько мягких стульев.
Восседавшая за столом расфуфыренная комендантша неопределённого возраста впечатляла не меньше. Основной её обязанностью было охранять входную дверь, чтобы в неё, не дай бог, не просочился никто из посторонних, особенно мужского пола. И она была принципиальна, но до определённой суммы.
По походу дальнейшего продвижения чувствовалось, что зданию на полный ремонт денег не хватило.
Кухня вообще была закрыта на замок, потому что в прошлом учебном году девчонки варили сгущёнку и забыли про неё. За два часа вода из кастрюльки выкипела. И, вошедшая совсем не вовремя любопытная девочка, открыла крышку кастрюли как раз в тот момент, когда, банка, решила взорваться. Не успевшая ничего разглядеть в чужой кастрюле, девочка осталась без глаз, а общежитие — без кухни.
— Ничего, с голоду не умрёте, — успокаивала вновь вселяющихся вечная комендантша. — Здесь совсем рядом есть институтская столовая. Готовят там прилично, да и у вас будет неназойливая возможность познакомиться со студентами ВУЗа. Там и иностранцы обучаются, так что не исключена возможность того, что вы приглянетесь кому — нибудь из них и обеспечите себе достойную жизнь и безбедную старость, — наверно думая о своём, грустно вздохнула комендантша. — Как знать? Как знать!
После медосмотра на вшивость, девчонок распределили по комнатам по списку, в котором учли пожелания особо расторопных родителей.
В комнате, куда засели Риту, разместили ещё трёх девочек из её группы. Компания подобралась не робкая, а скорее вызывающая. Две из них уже профессионально курили в открытую форточку, хотя табачный запах иногда сшибал с ног, стоило лишь приоткрыть дверь в комнату.
В длинном коридоре висел длинный плакат, на котором крупными печатными буквами было написано: КУРЕНЬЕ ВРЕД! КАПЛЯ НИКОТИНА УБИВАЕТ ЛОШАДЬ! А внизу от руки была сделана грубая приписка: «А наших кобыл ничего не берёт!» Но и это не помогало.
И выпивали девочки под настроение. А настроение у них бывало разное.
Рита поначалу попыталась соответствовать им и честно влиться в их компанию, но вскоре поняла, что это не для неё. Девчонки были не из бедных семей. Они хорошо одевались, пользовались импортной косметикой, могли позволить себе сходить в дорогое кафе, пили «шампанское» и с каждым выпитым бокалом становились всё наглее.
А Рита в своём клетчатом платьице, сшитом ею ещё в школе на уроке домоводства, совсем потерялась, и, остро ощущая в их присутствии комплекс неполноценности, покорно бегала для них в магазин за очередной бутылкой.
Однажды в коридоре её поймала строгая комендантша, отобрала бутылку и пригрозила, что в следующий раз выгонит её из общежития.
Да ещё и с первой стипендии в сорок рублей, ей пришлось возмещать девчонкам за эту бутылку, совсем не лишнюю для неё, пятёрку.
Четвёртой в комнате была Нина — карявенькая, но уверенная в себе особь с красивыми тёмными глазами, из которых фонтанировала жизнь. И на фоне глаз, её тонкие, не по — женски заросшие чёрными волосами ноги в растоптанных тряпочных босоножках, казались делом десятым.
Нина тоже не прочь была вписаться в эту спитую компанию, но вовремя поняла, что для своего же блага, ей лучше держаться от них в стороне не только из — за нехватки денежных средств, но и вообще.
Понемногу Рита сдружилась с Ниной в основном из общности интересов: им обеим не хотелось находиться в этой не хорошей комнате. Поэтому после занятий в техникуме они спешили на электричку и уезжали в Москву. Там вливались в спешащую по своим делам толпу.
Москва для них начиналась с площади трёх вокзалов и упиралась в Арбат, где в кафетериях, можно было недорого перекусить горячими сосисками и кофе. А в больших промтоварных магазинах — спрятаться от осеннего дождя и поглазеть на красивые, недоступные для них вещи.
Уроки естественно им учить было некогда и негде. Иногда не удавалось даже выспаться. Слышимость в общежитии была идеальной, а кругом жили молодые, порой бесшабашные соседки.
Хорошо в их группе учились лишь те, кто по ходу своей предыдущей работы уже сталкивался с финансовыми операциями и имел чёткое представление о приобретаемой профессии. Но в основном здесь обучались недавние выпускницы школ, которые себя ещё никем не представляли в будущей жизни и тратили здесь время в ожидании озарения. Уже в первом семестре они ухитрились «нахватать хвостов». Конечно, многие постарались их тут же подтянуть, но удалось это не всем. А вместе с хвостами пришли и первые слёзы отчаяния.
Жаль, что осмысление своих поступков ко многим приходит лишь к сорока годам, когда изменить что — то в жизни бывает уже практически невозможно.
3
Как — то в техникуме появилась дама потрёпанного вида с «беломором» в зубах — распространитель театральных билетов. Возможно, в прошлом, пока не спилась, она сама была артисткой, но скорее всего на вторых ролях. А теперь она переквалифицировалась в аферистку.
Она быстро разглядела в Рите с Ниной своих потенциальных покупательниц и профессионально всучила им билеты на спектакль, ободрав их в тридорого.
Рита раз была в Московском цирке на Новогоднем представлении. Тогда ей всё понравилось, особенно подарки. И теперь, покупая билеты на спектакль, она уже пребывала в праздничном настрое.
Но в театре поначалу приподнятое настроение у девочек быстро сменилось непониманием, а затем и полным разочарованием.
Сам театр был впечатляющим, но только, как говорится, начиная с вешалки и только. Да ещё красивые актёры вежливо улыбались с, развешенных на стенах фойе, фотографий.
А дальше во всём сквозила фальшь и дисгармония.
В спектакле под названием «Другая» речь шла непонятно о чём. Лишь декорации на сцене были действительно другие. Особенно всех смешил длинный стол, сбитый из толстых досок, наверно для пирушки в семнадцатом веке, за которым сейчас современная семья собиралась за ужином.
В углу сцены прямо на полу стоял большой кассетный магнитофон, заменявший музыкальное сопровождение, который актёры поочерёдно периодически включали и потом выключали ногой с полпинка. И никто из них ни разу не промахнулся. А за этим с интересом, развлекая себя, следил весь зал.
Недалёкая Нина часто хихикала, чем навлекала на себя и подругу праведный гнев раздражённых зрителей, потерявших на спектакле своё время, да и деньги.
Зрители досидели до конца спектакля на своих местах, возможно потому, что не было антракта, но аплодисментов почти не было. Было лишь полное недоумение от того, за что им довелось присутствовать на столь редкостном зрелище?
После спектакля все они сразу дружно рванули в гардероб и образовали там огромную, нетерпеливую очередь, в которой подруги оказались почти последними. Потом они бежали по эскалаторам метро, по железнодорожной платформе и по ночной, пустынной улице, но всё — равно в общежитие попали лишь после двадцати трёх часов. И корешки от билетов они сохранить не догадались.
— Знаем мы ваши театры и твои, Милёхина, увлечения знаем не понаслышке, — отчитывала их комендантша. — Не с того жизнь начинаете!
Как они ни доказывали, что были именно в театре, им не поверили и за опоздание им попало: тусклый зимний рассвет они встречали в холле общаги на сдвинутых вместе жестких стульях.
Вот так неудачно прошло их первое приобщение к миру искусства и вопрос: «любите ли вы театр так, как люблю его я?» так и остался для них риторическим.
Где — то читала свои нетленные стихи Белла Ахмадулина, на концерты своих песен собирал фанатов Виктор Цой, игрой пленила зрителей несравненная королева сцены — Татьяна Доронина, а Рита с Ниной решили продолжить экскурсии по полюбившимся им магазинам. Теперь их излюбленным место препровождением стало посещение ГУМа. Особенно их прельщали огромные очереди.
В конце семидесятых нормально снабжалась лишь Москва, в которой своих жителей было почти десять миллионов, да ещё и приезжие гости столицы старались хоть что — то ухватить для себя и своих семей.
Покупать вещи подругам было не на что. Но посмотреть хотелось, если даже для этого приходилось, изрядно потея, долго толкаться среди нервных, истомлённых в очередях, покупателей.