— Вам не кажется, что вы несколько драматизируете ситуацию? — осторожно поинтересовался Джеймисон. — Конечно, сейчас вам тяжело, но потом наверняка станет легче. К тому же больше не придется жить с этой тайной.
— Я бы лучше с тайной дальше жила, — буркнула Келли.
— Никто не собирается разоблачать вас сегодня или завтра. Пара дней у вас в запасе есть. А, как известно, предупрежден, значит, вооружен.
Келли беспомощно шмыгнула носом.
— Думаете, завтра обо мне еще не напечатают?
— Скорее всего, нет. Впрочем, это зависит от того, много ли раскопали журналисты.
— Может, стоит им перезвонить, чтобы не вызвать лишних подозрений?
— Ну перезвоните вы — и что скажете? Лгать не имеет смысла, говорить правду — тоже.
Побеседовав с Келли, Джеймисон решил позвонить Ламберту. На работе никто не брал трубку, на мобильном включилась голосовая почта. Майк оставил сообщение:
— Перезвони мне. Это срочно. Неудивительно, что Ламберта нет в офисе. Большие города отличаются от маленьких, однако правила работы полицейских участков везде одинаковые. Ламберт сейчас, скорее всего, лично осматривает место преступления.
Джеймисон почувствовал, что проголодался. Да ведь уже семь часов! И впрямь пора ужинать.
Воздух на улице был тяжелым и влажным, прямо как в тропиках. Сжимая видавший виды зонтик, Майк направился в центр города. Дождь хлестал изменчивыми косыми струями, и уже через несколько кварталов он вымок до нитки. Остановив свой выбор на мексиканском ресторанчике, Джеймисон зашел внутрь. Сделал заказ и уселся за невысокий столик.
За соседним столиком молодая мать маялась с капризным чадом.
— Будь умницей, — упрашивала женщина. — Съешь кусочек! В прошлый раз тебе понравилось.
Ребенок высунул язык и самозабвенно пытался дотянуться им до кончика носа.
— Сто девять! — выкрикнул кассир.
Джеймисон сверился с бланком заказа. Точно, еда готова.
Ел Майк быстро: отчасти потому, что был очень голоден, отчасти потому, что хотел побыстрее вернуться в гостиницу. Женщина за соседним столиком напомнила ему о Келли и о том кошмаре, через который ей вместе с дочерью пришлось пройти. Кажется, Келли живет где-то поблизости. Можно было бы встретиться с ней, но даже на это нет времени. Джеймисону хотелось снова ее увидеть. В последний раз он видел ее в зале суда. Она давала показания, и звали ее тогда Лора Сетон. Лора Сетон — любовница Стивена Гейджа.
Кстати, именно Келли предположила, что в убийстве замешан Лестер Крейн. Как же она была права! Пока решили не разглашать результаты анализа ДНК. Еще не хватаю, чтобы об этом узнал сам Крейн. Куда лучше, если убийца будет чувствовать себя в безопасности и допустит, промах.
Несомненно, Крейн — первый преступник. Так кто же второй?
Майк закончил трапезу и направился обратно в отель. Келли что-то рассказывала о семье Гейджа. Мать — нервная толстуха, замотанная, издерганная сыновьями и житейскими проблемами. Звали ее, кажется, Бренда. Точно, Бренда. А фамилия? Как-то на «X».
Холидей, Халлибертон, Халловелл…
Все не то.
Зайдя в номер, Джеймисон первым делом проверил голосовую почту. Никто не звонил.
Как же ее звали? Холлуорти? Да! Холлуорти! Бренда Холлуорти! Она взяла фамилию второго мужа. Кто знает, может, она давно переехала или снова вышла замуж и сменила фамилию. Все же попробовать стоило.
В Нэшвилле Бренда Холлуорти не значилась. Зато обнаружилась некая Б. X. Майк немедленно набрал номер.
— Грядет пришествие Господа нашего Иисуса Христа! Следуйте за Спасителем! — Голос женский, с отчетливым южным акцентом. — Я не могу подойти к телефону. Оставьте сообщение, и я обязательно перезвоню вам.
Джеймисон никогда не слышал Бренду, и голос ничего ему не говорил. К тому же Бренда не принадлежала к стану религиозных фанатиков. Впрочем, то было давно — до того, как ее сына судили за убийства. До того, как его приговорили к смертной казни. Возможно, как и многие другие, страдающая мать искала успокоение в религии.
Майк повесил трубку. Оставлять сообщение не было смысла. Лучше перезвонить чуть позже.
Он взял мобильник и, не глядя, набрал номер.
— Алло? — Неуверенный женский голос.
— Мелани, привет! Это Майк. Как ты себя чувствуешь?
— Нормально. — Она вздохнула с облегчением, узнав, кто звонит. — В смысле, уже лучше. Иду на поправку.
— Я приеду завтра в районе десяти.
— Можно попозже? У меня кое-какие дела…
— Конечно, можно. Во сколько тебе удобно?
— Давай в одиннадцать.
— Идет.
— Майк, извини, я с тобой попрощаюсь. В дверь звонят.
— Ладно, тогда до завтра.
Джеймисон повесил трубку. Что-то не так. Мелани странно себя ведет. Да еще звонок в дверь… А что, если пришел убийца? Что, если Мелани знает убийцу — и впустит его? Когда она давала показания, то была убеждена, что никогда раньше не встречала этого человека. Вдруг она ошибалась? Что, если это он звонит в дверь? Через пять минут Майк перезвонил:
— Извините за беспокойство, не могли бы вы уточнить ваш адрес?
— Конечно.
Мелани спокойно продиктовала адрес, хотя в ее голосе проскользнуло тщательно скрываемое удивление.
— У вас все в порядке?
— Да, все отлично. — На этот раз удивление звучало намного отчетливее.
Джеймисон еще раз извинился и повесил трубку. Мелани не выходила у него из головы. Что-то притягивало Майка к этой женщине. Время, проведенное в больнице, странно их сблизило. Мелани была частью его прошлого. Частью того времени, когда судили Стивена Гейджа. В присутствии этой женщины словно оживали тени былых чувств и желаний.
За окном все еще лил дождь. Подсвеченные фонарями струи выстукивали убаюкивающий ритм по крышам и карнизам. Еще раз позвонить Бренде Холлуорти, а потом — в душ!
— Алло? — Тот же голос, что и в первый раз, но теперь не на пленке, вживую.
— Я говорю с миссис Холлуорти?
— Да, а вы кто?
— Майк Джеймисон. Мы с вами встречались. Правда, очень давно…
— Как, вы сказали, вас зовут?
— Майк Джеймисон. Мы встречались — в Теннесси.
— Так ты тот самый мальчик из ФБР?
— Я… Да… Уже не из ФБР.
Майк поежился. Надо же… Еще одна тень из прошлого — мать Стивена Гейджа.
Главное, не дать ей повесить трубку. Говорить, говорить — что угодно, но говорить.
— Мы давно не виделись, — прошептал Джеймисон.
— Точно, — брезгливо ответила Бренда.
Ему показалось, что она сейчас повесит трубку, но женщина на том конце провода ждала. Ждала и молчала.
— Я надеялся, что вы могли бы ответить мне на вопросы насчет Дианы Мейси. Она написала…
— Господь учит нас прощать, — перебила Бренда. — Видит Бог, я стараюсь следовать его заповедям. Каждый вечер я молюсь о силе — силе прощать, однако существуют вещи, которые сильнее нас. У вас есть дети, мистер Джеймисон?
— Да, — ответил Майк после небольшой паузы. — Да, есть.
— Сколько?
— Двое.
— Мальчики или девочки?
Заложив вираж, Бурлаков лихо обогнал медленно ползущую баржу и, пролетая рядом с буксиром, отчаянно просигналил. Буксир ответил глухим гудком.
— Мальчик и девочка.
– Это тебе не Москва-река, здесь вода чистая, пить можно. – И купаться, если бы было потеплее.
— У меня было трое сыновей. Теперь осталось двое. Такое нельзя забыть. И простить такое тоже нельзя. Вы должны были что-нибудь сделать, что-нибудь придумать! Вы должны были спасти моего мальчика, не дать ему умереть. Нет такого закона у Бога, чтобы люди убивали друг друга. Зло не искоренить злом.
– Если в баньке как следует распариться, то и в такую можно окунуться.
– Сперва льдины от берега отогнать придется.
Женщина замолчала, словно захлебнувшись собственными словами.
Над крутым берегом тянулся мрачный лес.
— Даже представить не могу, через что вы прошли, — признался Джеймисон.
Откосы устилал снег, немного посеревший по весне, но все еще искрившийся в лучах неяркого солнца.
– Свобода, свобода, Комбат! – кричал Бурлаков, подтягивая сектор газа до предела. – Лодка – это свобода, карабин – это свобода. Надоело жить в клетке дел.
— Так вот, оказывается, почему вы звоните. Из-за Дианы Мейси! Думаете, моя семья имеет к этому отношение? Видит Бог, мне не жаль, что она умерла, но смерти я ей не желала. Если вы решили, что убийство — моих рук дело, то вы ошиблись. Я христианка, офицер, и я хорошо воспитала своих мальчиков. У них уже у самих есть семьи…
– А кто тебя заставляет?
– Сам себя. Деньги, проблемы… А для счастья так мало надо – друзья и свобода.
— Постойте, миссис Холлуорти. Я знаю, что вы тут ни при чем.
Лишь изредка цивилизация напоминала о себе то баржей, то бакеном, то небольшой деревушкой, то покосившимся деревянным причалом, к которому и подплывать-то опасно.
Подберезский тем временем сидел на капоте, прикрывавшем двигатель, и разбирал карабин, аккуратно укладывая детали на куски промасленной материи.
— Правда?
– А самое главное, – продолжал Бурлаков, – когда смотришь на великолепие природы, забываешь о политике. Проживи здесь целый месяц и не вспомнишь, что существует электричество, телевидение. Не пожалеешь об этом!
Карта, прижатая к панели тремя обломками магнита, трепыхалась на ветру. Комбат следил за тем, чтобы с разгона не пролететь место впадения в Ангару ее небольшого притока – Улы.
— Конечно. — Надо же было хоть что-то сказать. — Я хотел задать вам пару вопросов про знакомых Стивена. Это быстро.
Казалось дорога по воде окажется бесконечной, но все же, настал момент, когда поворот Улы замаячил впереди.
— Ну так спрашивайте. — Женщина чуть смягчилась.
– Еще один изгиб и налево, – предупредил Рублев сжимавшего штурвал Бурлакова. – Это тебе не шоссе, указатели здесь не стоят.
— Вы помните Мелани Уайт?
Катер, завалившись на левый бок, заложил вираж и оказался в кристально-чистой, довольно широкой реке с каменистыми берегами. Дно просматривалось даже в самых глубоких местах. Чистая, почти лишенная водорослей вода бежала быстро. Катер стал продвигаться значительно медленнее, хотя вода и бурлила за кормой, выбрасываемая водометом.
— Еще бы! Она защищала Стиви — не одна, само собой.
– Десять километров вверх по течению и мы у цели, – как ребенок, радовался Бурлаков.
Лед еще сохранился у самых берегов, и Гриша следил за тем, чтобы не распороть обшивку катера об острые края.
— Вы с сыном о ней разговаривали?
– В этих местах ждать помощи, если у тебя нет рации, можно не одну неделю.
– О плохом не думай.
— Пару раз. Он считал, что Мелани умная девочка.
Подберезский не удержался, перегнулся за борт и, зачерпнув воду пригоршней, принялся жадно пить. А затем радостно воскликнул, заметив в глубине тень метнувшейся рыбы:
– Тут тебе не только охота, но и рыбалка классная будет – Все будет, Андрюша, я в плохое место не приведу, выбирал долго.
— Стивен когда-нибудь злился на мисс Уайт? Может, он думал, что адвокаты делают не все, что в их силах?
Солнце уже клонилось к западу, когда из-за поворота реки показалось маленькое бревенчатое строение, примостившееся на выступе скалы.
Вниз, к воде, вела металлическая сварная лестница, ржавая, но с виду крепкая.
— Я бы не сказала, чтобы он злился. Нервничал Стиви здорово, да это понятно, все-таки его хотели приговорить к смертной казни. Посмотрела бы я на вас!
Катер с разгону ткнулся носом в песок и замер. Замолк двигатель. На поверхности воды закачались обломки тонких льдинок.
Катер вытащили на берег, надежно привязали к вросшему в скалу дереву, все-таки паводок еще не прошел, и вода могла подняться в любой момент, лишь только начнется оттепель.
— Мог ли Стивен быть недоволен именно мисс Уайт?
– Здесь, что ли, жить будем? – Комбат кивнул на бревенчатое строение с маленьким окошком, забитым фанерой.
— Да нет… Девочка очень старалась, сын это видел, да и я тоже.
– Ты что, Комбат! Это банька, дом выше. Сейчас увидишь.
Нагруженные, мужчины стали подниматься по тропинке.
— А что вы скажете про Лору Сетон? Прерывистое дыхание в трубке.
— Маленькая дрянь! Давайте не будем вспоминать про нее.
Майк терпеливо ждал, и Бренда оправдала его надежды.
— Извините, — продолжила она. — Прости Господи, эта девчонка — просто двуличная стерва. Если бы она действительно любила Стиви, не стала бы она давать тех показаний. Жаль, что она не сдохла. Знала бы, где эта сволочь сейчас, — придушила бы собственными руками.
Глава 16
— Хорошо вас понимаю, миссис Холлуорти. Если бы такое произошло с моими детьми, уверен, я чувствовал бы то же самое.
Стучали колеса на стыках рельсов, гремели вагоны, покачиваясь. Однообразное движение убаюкивало, напоминая покачивание колыбели. Только вместо нянек и заботливых матерей, которые напевают бесхитростные простенькие песенки своим сыновьям, здесь разместились другие люди. Время от времени слышалась грубая брань, из проходов в вагонах лязгали железные дверцы, в зарешеченных окошках появлялись лица солдат, злые и недовольные.
– Ну что, спим? – обращался конвоир к заключенным. – А я сказал – не спать! Захочу, будете стоять всю ночь, пока нас не сменит другой караул, ясно? – кричал в маленькую камеру сержант-конвойник и на его губах появлялась слюна – верный признак раздражительности и бешенства.
— Диву даюсь, почему Стиви всегда к ней так относился! Каждый раз, когда я плохо отзывалась о Лоре, он словно с ума сходил. Эта девчонка — его слабое место. Знаете, мой Стиви был таким славным мальчиком, таким чувствительным. Знаю, вы мне не верите, но я-то лучше его знаю! Помню, он все говорил мне: «Не надо, мама. Лора просто растерялась». Растерялась! Как бы не так!
– Да что вы, гражданин начальник, мы же мирные, мы спокойные.
– Я сказал не курить!
Растерялась? Да, это вряд ли. Майк воскресил в памяти Лору — такую, какой она была в тот памятный день в суде. Бледная девушка нервно теребит край блузки. Голос тихий, но четкий. Испуганная — да. Растерянная — нет.
– Так никто и не курит, – говорил кто-нибудь из заключенных.
– А почему дымом тянет?
— Понятно. А Диана Мейси? Стивен когда-нибудь говорил о ней?
– Слушай, гражданин начальник, отвяжись ты от нас.
Громкий вздох на том конце провода.
– Что? – кричал разгневанный сержант.
— Зря Стиви с ней связался, — сказала наконец женщина. — Эта девица пришла к нему из-за денег.
– Пожалуйста!
— Что ваш сын говорил о книге? Он ее читал?
– Ты мне не выстебывайся!
— Читал, даже не раз.
Ему оставалось пару месяцев до дембеля, вернее, шестьдесят пять дней, и он был страшно зол на свое начальство за то, что сейчас он не в теплой казарме, а должен тянуться в поезде далеко на восток, в сибирские лагеря, конвоируя этап.
— Книга его разозлила?
Но все проходит, все имеет свойство кончаться. Уходил сержант, тяжело пыхтя, гремя подкованными железом кирзовыми сапогами и в вагонзаке вновь становилось тихо.
— Не думаю. Я, знаете, тоже ее читала. Ну и бредни! Я так просто рассвирепела! А Стиви — хоть бы что. Мейси ему экземпляр с автографом прислала, представляете? Я сыночку-то и говорю: «Стиви, что же это они творят? Деньги на тебе делают!» А он мне: «Ну что ты, мама, ерунда. Такая у них работа». Представляете, работа такая! Так я: «Ты-то им зачем помогаешь?»
– Козел долбаный! – сказал мрачный небритый зек, который лежал на верхних нарах, зябко поеживаясь от холода. – Ходят, скоты, спать не дают. Ничего, до лагеря доберемся, там поспокойнее, там всех построим. А этот московский конвой – псы цепные, воде! не допросишься, снега зимой не дадут.
Раздался стук в дверь. Джеймисон не обернулся. Скорее всего, кто-то ошибся дверью.
– Это точно, Сема, – подтвердил второй зек, матерый рецидивист по кличке Грош. – Эх, тюрьма, тюрьма…
Стук становился все настойчивее. Майк поморщился.
Сейчас Грош ехал, а вернее, его везли мотать четвертый срок. И ехать в тюрьму, оказаться в лагере ему не хотелось. Лишь год побыл на свободе, лишь успел развернуться, глотнуть свежего воздуха, понежиться под теплым солнышком с красивыми телками, и на тебе, опять неволя, опять тюрьма.
— Извините, миссис Холлуорти, я сейчас. — Он отложил трубку и подошел к двери.
Но не столько это мучило матерого уголовника – к тюрьме он привык, лагеря не боялся, там его все знали, там он был в своей среде.
В коридоре стояла хорошенькая гостиничная секретарша.
— Я занят, — быстро пояснил Джеймисон. — Сейчас закончу разговор и зайду к вам.
Его угнетало другое: он смог сорвать классный куш, отхватить кучу денег и вот теперь залетел на ерунде, на мордобое. Но квалифицировали этот мордобой, драку, как разбой с применением оружия и еще пришили пару статей. Так что приговор был длинным, страниц на девять, и получил Грош в свои сорок четыре еще десять лет строгого режима.
Девушка нахмурилась.
В общем, если все будет хорошо, если все сложится, выйдет он на свободу уже в годах, в лучшем случае, лет через восемь. Успел спрятать деньги и драгоценности и как «муровцы» ни старались, как ни мучили, ни пытали его, как ни били – ногами, руками, дубинками, головой о стену в камере – он ничего не сказал.
— Простите за беспокойство, но это срочно. Вам звонил лейтенант Ламберт из полицейского участка. Просит перезвонить немедленно.
– Задавитесь, не найдете!
* * *
– Не таких обламывали.
– Не таких обламывали, а меня не обломаете!
В тусклом свете уличного фонаря лицо Рика отливало нездоровой желтизной. В воздухе висела мелкая водяная пыль — не дождь даже, а скорее густой туман. Рик сложил зонтик и теперь выжидательно переминался с ноги на ногу. На какое-то мгновение Келли забыла все свои страхи и обиды — таким близким и беззащитным показался ей мужчина, ждущий сейчас под дверью. Нет, надо держать себя в руках.
Из лагеря Грош решил бежать. Вот только доберется до зоны, оглядится, прикинет что к чему, сколотит хорошую компанию – пару-тройку надежных корешей – и сделает ноги.
Келли глубоко вздохнула и отодвинула щеколду.
Тайги он не боялся, слава богу, побег будет совершать не первый. Догонят, так догонят, застрелят, так застрелят. Значит, не судьба добраться до денежек и до золотишка.
— Келли… — прошептал Рик.
А сумма была немалая. Взяли квартиру одного бизнесмена, действовали втроем – Грош и еще два помощника. Тем двоим не повезло, одного зарезал сам Грош, а второго – «муровцы» застрелили. Так что свидетелей ограбления не осталось, некому было настучать на него, заложить ментам.
Она с трудом удержалась, чтобы не броситься к нему в объятия. Молча развернулась и прошла в гостиную. Рик последовал за ней.
И хотя те догадывались, что деньги спрятал Грош, но улик и доказательств не имели, а вышибить признание и добраться до награбленного они не смогли. Из каленого железа был сделан Грош и побоев не боялся.
Келли приглашающе кивнула на кушетку, сама села в кресло на другом конце комнаты.
– Сема, дай-ка закурить, – обратился он к зеку, который так же, как и он ежился от холода на верхних нарах.
Гость осторожно присел на край кушетки, словно пытаясь оказаться ближе к женщине — хоть на миллиметр.
— Я должен тебе кое-что объяснить…
Сема запустил руку за пазуху, во внутренний карман ватника, и подал помятую пачку дорогих сигарет, внутри которой была одноразовая зажигалка. Зажав сигарету в кулак, Грош раскурил ее, жадно затянулся и на его небритом лице появилось довольное выражение. Конвоиров он не боялся, хотя знал, что они сволочи из сволочей. Особенно этот долбаный московский конвой.
— Это уже не важно, — парировала Келли.
Об этих конвойниках в среде зеков ходили недобрые легенды, что до трех ни солдаты, ни сержанты, ни прапорщики не считают: шаг вправо, шаг влево расцениваются как попытка к побегу и выстрелы, случается, звучат без предупреждения.
— Для меня — важно.
А с недовольными и борзыми конвойные разбираются по-своему. Заходят в купе трое-четверо и начинают месить. И месят до тех пор, пока сами не выдохнутся, пока не пропотеют гимнастерки, не прилипнут к спинам. В общем, с московским конвоем лучше не связываться.
Всего несколько метров от кресла до кушетки, но как далеки они сейчас друг от друга. Келли покачала головой. Ее действительно не интересовало то, что собирался рассказывать Рик. Важно было другое: репортеры все знают. Они все знают. Знают…
– Чего лыбишься, Грош? – спросил Сема.
— Келли? — Он подался вперед. — Ты меня слушаешь?
Он тоже не был новичком. Теперешняя ходка в лагеря у него была третьей.
— Да, да… — рассеянно подтвердила она.
– Да вот, лежу, думаю, как там сейчас Каленый.
Рик смотрел в пол, закусив нижнюю губу. Кажется, он не знал, с чего начать. Или ждал, что Келли как-то поможет ему выразить мысли.
– Он тоже едет с нами?
Шло время. В комнате повисла напряженная тишина. Наконец Рик решился:
– Да, где-то в первом вагоне. Мне шепнули, что он здесь главный, – пробурчал Грош, вспоминая Каленого, с которым вместе мотал предыдущий срок.
— В детстве у меня был друг, Билли О\'Мэлли. Мы вместе ходили в школу, вместе занимались спортом, вместе проходили практику. Мой отец преподавал английский, отец Билли был полицейским. Ты же понимаешь, тогда мне казалось, что отец Билли — крутой парень. А мой… Да что там. У семьи Билли был большой шумный дом. Пятеро детей, пара собак. Я частенько к ним захаживал.
– А за что Каленого взяли? – спросил Сема.
– Каленый кассу сделал. Он же медвежатник.
Келли сидела в кресле — прямо, не касаясь спинки. Рассказ Рика не имел к ней ни малейшего отношения. К чему он все это говорит? Можно спросить… Впрочем, зачем?
Каленый был вором в законе. Уже лет десять, как вершил суд в лагерях и на воле. С Каленым у Гроша были хорошие отношения. Каленый отмотал по лагерям лет двадцать пять, хотя по виду никто бы этого не сказал. Выглядел он холеным даже в ватнике и ушанке, всегда при деньгах. Его подогревали будь здоров, он ни в чем никогда не нуждался.
— Когда мне исполнилось двенадцать, — продолжал Рик, — я сказал отцу, что буду полицейским. Мы с Билли так решили. Хотели стать напарниками… Отец был со мной не согласен, считал, что я могу большего добиться в жизни. Впрочем, это еще больше укрепило меня в моем решении.
«Ничего, – рассуждал Грош, – вот дотянем до весны, трава зазеленеет и рвану из лагеря».
Он впервые оторвал глаза от пола и посмотрел прямо на Келли. На ее лице ничего не отражалось. Рик горько усмехнулся и снова опустил глаза.
Куда его этапируют, он еще толком не знал, был уверен и знал наверняка только то, что в Иркутске ему придется проторчать с неделю в пересылке и уже с нее повезут его в зарешеченном вагоне по тайге далеко-далеко, в сторону Колымы.
— Мы с Билли вместе поступили в колледж — в Нью-Йорке. Жили в одной комнате. Мы хотели работать в нью-йоркской полиции. «На работу — в двадцать, на пенсию — в сорок», — часто говорил отец Билли. Из-за учебы в колледже мы отклонились от плана на пару лет. — Рик вздохнул. — После колледжа все пошло по накатанной колее. Мы работали в паре на ночном дежурстве. Многие терпеть не могли работать ночью; нам с Билли нравилось. Тихо, темно, да и денег побольше платят. Потом Билли женился. Новоявленной миссис О\'Мэлли не нравилось, что муж ночью отсутствует, Билли все обещал ей поменять смену, но так и не собрался. Знаешь, мне нравилось работать полицейским. Жизнь так разнообразна. Ни один день не был похож на другой. Я защищал людей. А потом…
Там Грош уже бывал. И сейчас там сидели многие его знакомые.
Рик замолчал и нахмурился.
\"Так что, встретят и все будет как положено.
Там сколочу компанию и по настоящей весне, как только пригреет солнышко, рванем на волю\".
— У полицейских свои правила. Они запоминаются, становятся инстинктами. Не держи рацию в правой руке — вдруг придется стрелять? Стреляй в центр массы. И еще одно. Я о нем до того вечера и не вспоминал, а теперь вот забыть не могу. В случае семейного конфликта уведи людей с кухни.
По ночам Грош видел во сне испуганные, полные ужаса глаза своего подельника, того, кто, собственно говоря, навел его на квартиру бизнесмена, торговца водкой и левым коньяком. Они взяли тогда целый дипломат. Он, конечно, кочевряжился, не хотел показывать заначку.
Кухня — самое опасное место в доме. Да, Рик всегда так говорил. Келли повела плечами. Ей внезапно стало холодно, во рту пересохло.
Тогда Грош взял провод от фирменного утюга «филипс» и пробормотал:
– Надо жить, играючи.
— Был вторник, двадцатое ноября, — как сейчас помню. Канун Дня благодарения. Жена О\'Мэлли — Карла — была на пятом месяце беременности. Билли сходил с ума от счастья… Вызов пришел в два ночи. Семейная ссора. Когда мы приехали, в квартире все было тихо. Мы позвонили, какой-то парень в джинсах и футболке открыл нам дверь. Он удивился, что мы из полиции, сказал, что мы перепутали номер квартиры. Мы спросили, можно ли войти. Он сказал: пожалуйста. Знаешь, бывают такие дома, где большие квартиры поделены на маленькие. Мы вошли — и попали прямо на кухню. Тогда я не придал этому значения. А зря. Пахло жареным луком. Этот запах до сих пор меня преследует. Билли остался с тем парнем, а я… Я прошел дальше, в комнату. Билли спросил: «Вы один дома?», а парень ответил: «Да». Тут я услышал стоны — они доносились из запертой комнаты. А дальше… Дальше все смешалось. Кажется, я толкнул дверь, она не поддалась. Билли закричал. Я бросился на кухню. Все происходило словно в замедленной съемке. Когда я подоспел, Билли оседал на пол. Хозяин квартиры двинулся на меня с огромным ножом в руках. Я выхватил пистолет — до сих пор не понимаю, как мне это удалось, — выстрелил ему прямо в грудь, и все стрелял, пока патроны не кончились.
Сунул штепсель в розетку, перед этим ножом перерезав провод и оголив два конца.
– Сейчас ты все скажешь, сейчас тебя начнет трясти так, что зубы повысыпаются изо рта. Небось, они у тебя искусственные?
Билли лежал на полу. Я кинулся к нему. Из горла у него хлестала кровь, и он так посмотрел на меня… Мой друг словно бы просил: «Не дай мне умереть, Рик!», а я был рядом, но ничем не мог помочь. Потом Билли захрипел и обмяк. Я вызвал подкрепление. Приехали полиция, «скорая»… Я все сидел на полу и плакал. Плакал и вспоминал: как мы были маленькими, как в школу ходили. Это ведь Билли рассказал мне, что Санта-Клауса не существует. А однажды мы сбежали с уроков и пошли в кино, а родители узнали. Нам тогда здорово влетело. Я вспомнил свадьбу Билли и Карлы. Я ведь у них свидетелем был. Билли так и не увидел своего ребенка. Когда подоспело подкрепление, я все еще сидел на кухне и держал Билли за руку. О стонах в комнате я и думать забыл. Женщина умерла. Неудивительно, этот психопат проткнул ее ножом раз тридцать. Патологоанатом сказал, что она все равно долго не протянула бы, но кто знает? Следующие два месяца я почти не помню. Все как в тумане. Я не мог себя заставить встать с постели и желал только одного: повернуть время вспять. Если бы Билли был жив… Если бы… Если бы я мог оказаться на его месте…
Бизнесмен долго не выдержал. Трижды Грош прикладывал провод, сперва к плечу бизнесмена, потом пониже, трижды того трясло и он признался, где держит деньги и золотишко. Этого бизнесмена, конечно же, убили, как и одного охранника, который на свою беду оказался в квартире.
Рик умолк и спрятал лицо в ладонях. Дождь за окном стучал все сильнее.
«Вот, козел, – подумал тогда Грош, – такую наличку дома держит. Драгоценностей куча».
— Твоей вины в случившемся нет, — мягко сказала Келли. — Вы же оба там были.
Откуда взялась милиция Грош не понял. Те начали стрелять без предупреждения и сразу же уложили одного из друзей. Грош со вторым бросились бежать.
— Да, но я остался жив, — горько прошептал он, — а значит, виноват.
Оторвавшись, они подсчитали деньги и прикинули сколько можно выручить за золото. Сумма получалась внушительная – сто пятьдесят, сто семьдесят тысяч долларов. Но делиться Грош со своим подельником не хотел. Когда деньги и золото оказались разделены, Грош зашел своему корешу за спину, вытащил из кармана нож с выкидным лезвием, щелкнул кнопкой. Резким ударом вонзил его прямо в сердце.
— И теперь ты так же думаешь?
Подельщик успел повернуться и посмотрел в глаза своему убийце. Это был жуткий взгляд, и иногда по ночам Грош видел этот взгляд снова и снова. Ему казалось, что этот взгляд прожигает его насквозь, как солнечные лучи, собранные увеличительным стеклом, прожигают лист бумаги.
– Будь ты неладен, – бормотал Грош и почему-то крестился, просыпаясь, хотя в Бога не верил.
— Не знаю… — Рик вздохнул. — Даже если я и не виноват, я мог предотвратить это. По крайней мере, так думает отец Билли, я знаю. Ты бы видела, как он смотрел на меня на похоронах. После окончания служебного расследования я попытался работать дальше. Как бы не так! Иногда на ночных дежурствах я доставал пистолет, подносил его к виску и думал: спустить курок или нет? Кончилось это тем, что меня вызвал к себе сержант. «Рик, — сказал он мне, — тебе стоит сменить работу, добром твои игры с пистолетом не кончатся». Я, конечно, сделал вид, что не понял, но сержант был прав. Я ушел из полиции и следующие два года ничем особенным не занимался. Поехал в Колорадо, работал на лыжном курорте… Я все время думал, что у Карлы родился ребенок — ребенок Билли. Наверное, стоило позвонить, но я никак не мог решиться. Карла ведь просила мужа не выходить на ночные дежурства, а он не послушался — из-за меня. Если бы не я, мой друг был бы жив. Так, скорее всего, думала Карла. Потом я переехал в Меррит. Стало легче. С одной стороны, я работал полицейским, с другой — ничто не напоминало мне о прошлом. Той осенью я познакомился с тобой, а значит, и с Анной. Тогда-то я и вспомнил о Карле. Я навел справки и кое-что разузнал. Как выяснилось, она снова вышла замуж и тоже переехала. Я набрался смелости и позвонил. Карла разрыдалась… Впрочем, оказалось, что она рада меня слышать. Малышу уже шесть лет, зовут его Уилли. Смышленый растет парень. Правда, когда Карла вышла замуж, начались проблемы. Через год Карла родила девочку, и мальчишка начал ревновать. Карла попросила меня приехать и поговорить с Уилли. Она считала, что это подействует. Естественно, я согласился. Мы с тобой тогда только начали встречаться, и я не хотел говорить об этом, боялся, что ты не поймешь, вот и придумал историю про больного отца. Я хотел рассказать тебе все — потом, — но так и не решился. Прости меня. Я просто растерялся.
Не верил, как и большинство людей, а вот медный крестик на потертой тесемке вот уже лет пятнадцать не снимал с шеи, считая, что именно он и спасает его от смерти, оберегает от пуль и ножей. Была бы возможность Грош прямо сейчас рванул бы туда, где спрятал деньги. А как ими распорядиться, он знал. И зажил бы в свое удовольствие.
Рик наконец-то поднял голову и пристально посмотрел на Келли, словно ища поддержки.
С такими деньгами паспорт он бы себе сделал, сменил имя и жил бы припеваючи, ездил бы по курортам, переезжая с одного на другой. Менял бы телок, костюмы, машины, отели. В общем, жизнь сделалась бы сладкой – такой, о какой Грош мечтал длинными, бесконечно длинными ночами, глядя в потолок, лежа на жестких тюремных нарах.
Но такая жизнь была от него еще далеко, очень далеко.
Как же они похожи! Келли винила себя в смерти Далии Шуйлер, Рик — в смерти своего напарника. Оба они боролись со страхами в одиночку. Какое страшное сходство.
На нижних нарах, там, где похолоднее, корчились под драными телогрейками два совсем молодых парня, новых и глупых. И везли их в лагеря по первому разу.
Келли набрала воздуха в легкие.
– Ничего, ничего, – приговаривал Грош, – поживете в лагерях, пооботретесь и тюрьма вам домом родным покажется. Так что не бойтесь, держитесь меня да Семы, мы вас в обиду не дадим.
— Раз уж на то пошло, я тоже должна тебе кое в чем признаться.
И парни старались, понимая, что в общем-то, им повезло попасть в компанию к таким людям, как Сема и Грош.
Она не осмеливалась продолжать. Ну же, это так просто. Несколько слов — и все!
Колеса стучали, вагон покачивался, убаюкивая заключенных и конвоиров. И каждый, кто находился в этом поезде, быстро несущемся на северо-восток, думал о своем. Дембеля, сержанты и ефрейторы рассчитывали, что это последний рейс, последний этап и вскоре они вернутся в Москву, а оттуда разъедутся по домам, отправятся по своим делам и заживут нормальной человеческой жизнью.
— Как и ты, — тихо заговорила Келли, — я бежала в Меррит от собственного прошлого. Я хотела начать все сначала — там, где меня никто не знает. До замужества я жила в Нэшвилле. Я… — Слова давались с трудом. — Я имею отношение к Стивену Гейджу. Помнишь, был такой маньяк-убийца.
А заключенные думали о том, как их встретят в лагерях, с кем они увидятся, перевидятся, какие порядки и нравы царят в лагерях сейчас. Ведь многие из них возвращались туда уже по второму и третьему разу, а для некоторых испытание тюрьмой наступило впервые. И, естественно, они волновались больше, чем те, кто бывал в лагерях, кто уже отдал годы своей жизни тайге, лесоповалу, работе на рудниках.
В общем, поезд мчался и по прибытии он должен будет во многом изменить жизнь своих пассажиров. Но до конечной станции еще было ох, как далеко!
Он смотрел на подругу округлившимися глазами.
Сема размял затекшие ноги и тронул своего приятеля:
— К тому моменту, как Стивена арестовали, мы с ним уже несколько лет встречались, — на одном дыхании выпалила Келли.
– Слушай, Грош, эти конвойники совсем, бля, оборзели! Один молодой уже третьи сутки дежурит.
— Господи… — прошептал Рик. — Так ты та самая девушка, которая давала против Гейджа показания, да?
– Да хрен с ними! Что ты переживаешь? Лучше дай мне еще сигарету, – сказал Грош.
Она кивнула.
– А я, собственно говоря, не переживаю, просто не люблю несправедливость.
Вот и все. Теперь он знает.
– Дембеля уже свое отслужили, – Что б они подохли! – буркнул Сема. – А у этих все еще впереди.
– Вот их и заставляют службу тянуть.
Рик неожиданно сорвался с места, подлетел к Келли и дернул ее за рукав, обнажая шрамы на руках.
– Слушай, а ты был в армии? – спросил Сема.
— Это он с тобой сделал? Он? Скажи мне правду! Она отшатнулась и оправила рукава.
– Какая на хрен армия! Я первую ходку в семнадцать лет сделал, так что, какая армия!
И сразу на пять лет. Так что мне было не до дешевых удовольствий. Я по первости на курской зоне сидел и не дай бог мне еще раз туда попасть.
— Нет. Это не он. Я сама.
– Нет, жалко мне просто этого солдата. С виду он такой, что в гроб краше кладут.
Рик недоуменно смотрел на Келли. Кажется, он не поверил.
– Ай, брось ты, – махнул рукой, выпуская струйку дыма, Грош.
День сменялся вечером, а вечер долгой-долгой ночью. И вот на четвертую ночь тишину распороли выстрелы. Первым вскочил Грош.
— В старших классах я впала в самую настоящую депрессию. Мне иногда казалось, что на самом деле меня не существует. Когда я резала руки, это чувство отступало. К тому же мне было совсем не больно. По крайней мере, поначалу. Я резала руки — и тем защищалась от окружающего мира.
– Слушай, Сема, что это?
Проснулись и их приятели, двое молодых парней.
— Но Гейдж… — растерянно начал Рик. — Он резал так руки своим жертвам.
– Как что – стреляют.
– А что за крики и стоны?
Келли кивнула, поправляя рукава. Со временем шрамы побледнели, но совсем они не исчезнут — никогда.
– Хрен его знает, – буркнул Сема. – Подожди, дай послушать, – он подошел к двери.
– Не лезь ты туда, а то еще саданут очередью и кровью умоешься, кишки повылазят.
— В тот вечер, когда мы со Стивеном познакомились, он увидел порезы. Я работала официанткой. До сих пор помню, какая у нас была форма: брюки и оранжевая блузка с коротким рукавом. Хорошо, что рукав был короткий, это меня несколько сдерживало. Работа мне была ой как нужна, так что рисковать не стоило. Но так вышло, что за два дня до появления Стивена у меня случился срыв. Я напилась и снова изрезала запястья. На следующий день пришлось выйти на работу. Я старалась держать руки пониже, чтобы никто не увидел. Пока я записывала заказ Стивена, он все смотрел на мои руки — пристально, не отрываясь. В тот день он и слова мне не сказал, однако через неделю вновь пришел в кафе — и пригласил меня выпить. Мы пошли в какой-то бар, я наглоталась пива. Сначала я, честно говоря, решила, что Стивен один из этих проповедников и будет нотации мне читать, но он ничего такого не говорил, а просто смотрел на порезы. Где-то через час парень набрался смелости и дотронулся до моих рук. Сказал, что ему нравятся шрамы, что это в своем роде искусство, настоящая красота. Я к тому времени была уже порядком пьяна, хотя все же сообразила, что ведет себя мой кавалер несколько странно. И в то же время у меня как камень с души свалился: кто-то понял во мне то, чего я всю жизнь стыдилась. Да, Стивен смотрел на меня, но думал не обо мне. Тогда я этого еще не знала.
– Да не боись, ничего не будет.
— А о ком же он думал?
И тут зеки услышали истошный вопль и топот по узкому проходу в вагоне. Сема прильнул к двери.
– Хоть бы окошко было открыто! Хоть бы глянуть, что там.
— О своей матери. С нее, собственно, все и началось. Когда Стивену было три года, она пыталась покончить с собой. Мальчик нашел мать на полу в ванной — с изрезанными запястьями, в луже крови. Она чуть не умерла. Его мать… она в молодости выглядела совсем как жертвы Стивена: худенькая, светловолосая, довольно красивая… Как и все убитые девушки.
Все осужденные услышали истошный крик: