Сначала осторожно, то и дело робко оглядываясь, он двинулся вперед, смешавшись с прохожими, и вскоре понял, что осторожность ни к чему. На его ковбойку и джинсы никто не обращал внимания. Идет ничем не приметный паренек с окраины, должно быть провинциал, потому что часто останавливается и глазеет на то, к чему парижане привыкли с детства. Но, пройдя два-три квартала, он перестал останавливаться, даже не интересовался названиями улиц, потому что рю де Ришелье звучало для него так же прекрасно, как и рю Риволи; он просто шел, сворачивая куда-нибудь, одних обгоняя, другим уступая дорогу, смущенно отворачиваясь от насмешливых глаз своих парижских ровесниц. Порой, проходя мимо какого-нибудь магазина, он, словно не веря себе, дотрагивался до окна, украшенного товарами, и пальцы ощущали прохладу стекла или осторожно, незаметно, чуть-чуть касались ствола дерева на обочине тротуара - дерева, которое помнило, должно быть, и коммунаров Парижа, и Гюго, и Золя. Может быть, именно отсюда любовался Маяковский перспективой улочки, сбегавшей к набережной Сены; может, именно здесь пришло ему в голову стихотворное объяснение в любви к красивейшему городу мира. \"Я в Париже, в Париже, - шептал Озеров, - слышите, Петр Кузьмич, уважаемый директор! Вы думаете, что я сижу сейчас у вас в Федоскине, а я шагаю по набережной Вольтера!\"

Джерард снова обратился к камере:

– Ну, люди, вы сами все слышали. Губернатор не будет обменивать заложников. Надеюсь, вы понимаете, что это означает?

Так он прошел мимо грузовичка, с которого шофер в вельветовой куртке сгружал на тротуар какие-то ящики.

– Но вот на что я согласен, Джерард. Я отложу казнь на двадцать четыре часа. И мы можем поговорить о смягчающих обстоятельствах и новом процессе.

– Эй, Жан! - позвал шофер.

Джерард улыбнулся в камеру и покрутил пальцем у виска, показывая аудитории, что губернатор, похоже, спятил.

Озеров оглянулся.

– Это лучшее, что вы можете мне предложить?

– Вы мне? - спросил он по-французски.

– Это лучшее, что я могу вам предложить, – подтвердил губернатор.

– А кому же еще?

Джерард ухмыльнулся телефонной трубке, поднес ее к аппарату и разжал руку, позволив ей упасть на место.

– Я не Жак.

– Ну, Жак. Помоги-ка ящики перетаскать на третий этаж. Профессор заплатит.

Затем он снова посмотрел в камеру:

Озеров носил ящики, пока у него не заболела спина, но когда наконец все они были водворены в профессорскую квартиру, ее хозяин, молчаливый старик с седой эспаньолкой, не говоря ни слова, уплатил ему двадцать франков.

– Пришло время голосования. – Улыбка не сходила с его лица. – Я же говорил, что вечер только начинается. Ну, вот видите, я вас не обманул.

– А я что говорил? - озорно ухмыльнулся шофер. - Поехали.

– Куда?

5

– Тут бистро за углом. Согреемся.

В коридоре толпились люди. По большей части они концентрировались в районе режиссерской комнаты, так что Шоу мог спокойно видеть мониторы по другую сторону стеклянной перегородки.

– Так ведь не холодно.

Ему нужно было молча все обдумать. Он ударился в панику, и это никому не помогло, особенно Бодену, руководившему всей операцией.

– Можно задать тебе вопрос? – сказал Райан.

– Для аппетита, чудак.

– Конечно.

– Ты раньше был алкоголиком, так?

Бистро оказалось узкой, длинной комнатой, похожей на трамвайный вагон. Озеров, как истый парижанин, не моргнув глазом выпил бокальчик чего-то горячительного, но безвкусного, к тому же еще противно молочного цвета и пахнущего анисовыми каплями. Но как это называется, спросить не рискнул. К тому же шофер торопился:

– Ну, да, – пожал плечами Шоу.

– Я бы хотел, чтобы ты поговорил с мужем моей сестры. У него та же проблема, я так думаю.

– Шагай, Жак. Может, еще встретимся. Чао.

– Чао, - шиканул Озеров.

– Пусть как-нибудь позвонит.

В голове у него шумело. Сердце пело: \"Я в Париже, в Париже, в Па-ри-же!\" Домой он вернулся только к вечеру, истратив все свои франки. Он съел кусок мяса в теоном кабачке у рынка, попробовал кавальдоса, который оказался не вкуснее самогона, проехался на метро и добрый час отдыхал под кронами Тюильрийского парка. Где-то на окраине у забора, оклеенного афишами велогонок, он \"вызвал\" свою московскую комнату и повалился на постель, даже не сняв ботинок, - так гудели ноги. И, уже засыпая, вспомнил, что, пожалуй, никто и не заметил, как он появился в Париже и как оттуда исчез.

– В том-то и проблема.

– В чем?

После парижской прогулки у Озерова, что называется, разыгрался аппетит. \"Окно\" уже не удовлетворяло его: он стремился к открытой двери. И сезам отворялся поочередно то в Риме, то в Лондоне, то на каналах Венеции, то на пляжах Дубровника или Ниццы. Озеров где-то читал, что Валерий Чкалов мечтал полетать, \"вокруг шарика\", имея в виду нашу планету. А Озеров осуществил эту мечту без самолета, без риска и без гроша в кармане: добрый джинн, к сожалению, не снабжал Аладдина валютой, а случаев, подобных встрече с парижским шофером, увы, больше не было. Приходилось поэтому сокращать свои прогулки по глобусу или закусывать, скажем, в лондонском Гайд-парке на травке захваченными из дому бутербродами с любительской колбасой. Однажды он угостил этой колбасой бродягу на побережье Тихого океана, и тот объявил, что в жизни не ел ничего более вкусного. Колбасу запивали краснодарским чаем из термоса, а в ответ бродяга попотчевал Озерова пивом в закусочной мотеля на федеральном шоссе.

– Он никогда тебе не позвонит. Он, как вы это говорите…

– Ушел в отказ?

Волшебная дверь далеко не всегда сулила только одни удовольствия. Однажды Озеров открыл ее в часы занятий в школе, когда у него не было уроков. Он осторожно, стараясь, чтобы никто его не увидел, пробрался к себе, закрыл дверь и начал волнующую игру с браслетом, когда тот, как живой, отвечая на прикосновение пальцев, отдавал им свое тепло. Теперь нужно было только указать точку на карте. Озеров задумался: города надоели - вечная сутолока на улицах, бензиновая вонь, крикливая, как базарная торговка, реклама. Может быть, в горы, на альпийские луга или вершины? Но костюма нет подходящего: пиджак да рубашка - пожалуй, холодно будет. А если в джунгли? Куда-нибудь в Индонезию или на Соломоновы острова? Но тут же подумалось о разнице во времени, хотя он и не помнил точно, какая она, - вдруг там уже поздний вечер? А на берегах Амазонки, пожалуй, даже ночь. Лучше всего махнуть по Пулковскому меридиану в Экваториальную Африку. Озеров попытался представить себе каргу африканского материка и сейчас же запутался: где Конго, где Нигерия, - по памяти не сориентируешься. Еще попадешь в Анголу, к португальским колонизаторам. Впрочем, Ангола, кажется, много западнее, на Атлантическом побережье. Южная Африка не манила. Из книг Озеров знал о вельде - степь, полупустыня, - в общем, не очень интересно. Тут вспомнилась как-то прочитанная книга о путешествии по Верхнему Нилу: леса, озера, болота - как раз то, что нужно. Озеров тотчас же дал указание: где-нибудь у истоков Нила. Браслет в таких случаях, когда указание не было точным, давал движущийся пейзаж.

– Именно.

Шоу перебирал в руках два маленьких розовых листочка с телефонными номерами, которые упали с его стола. Он даже не заметил, что взял их с собой. Даже не поинтересовался, кто ему звонил.

Так и случилось. Показалась порожистая река, мутная накипь пены, красноватые отмели. Промелькнула лодка с неграми в белых рубахах. В илистой пойме дремали неподвижные, как бревна, крокодилы. Вспучивались пузыри в густом сером иле, что-то противно булькало. Мимо! В \"окне\" показалось грязное озерко или большая заводь со скалистыми берегами; на желтых камнях сидели незнакомые птицы. Озеров перемахнул на противоположный берег, где деревья подымались словно из воды: их обнаженные корни уходили в тихую рыжеватую муть. Он \"подвигал\" берег то вправо, то влево в поисках прохода, и проход нашелся - даже не тропа, а дорога, по которой сквозь заросли как будто тащили к берегу связку бревен. \"Слоновый водопой? - подумал Озеров. - А есть ли здесь слоны?\" Географию он знал плохо и раздумывать над этим не стал. Он только помедлил минут пять, но в \"окне\" все было спокойно. Тогда он приблизил устье дороги, перевел синеву рамки в оранжевость и вышел на берег неведомой и поэтому уже манящей реки.

– Я думаю, он иногда ее бьет.

– Твою сестру?

Когда он впоследствии вспоминал об этом, первым возникало в памяти ощущение удивления и взволнованности, родственное тому, что он испытал во время своей прогулки в Париже. Волновала необычайность самого приключения, чудесная его основа, и это волнение, уже притупившееся в неоднократных его прогулках по глобусу, снова овладело им со всей остротой и силой первоначальности. Он то и дело повторял вслух: \"Неужели же это возможно или я схожу с ума?\" Каждый шаг поражал, каждый шорох в траве ли, в кустах, каждый хруст ветки под ногами или крик птицы над головой заставляли вздрогнуть, оглянуться и вновь изумиться увиденному. Казалось, он был на другой планете: все кругом было незнакомо - деревья, кустарник, цветы, бабочки. Возможно, он где-то читал об этих сине-зеленых, точно лакированных листьях на невысоких - в человеческий рост - кустах, но одно дело читать, а другое - сорвать лист с куста и видеть, как стекает с излома желтовато-изумрудный, густой, как мед, сок. В эти минуты Озеров чувствовал себя самым счастливым человеком на земле - он жил в атмосфере сказки, в которую можно было поверить только во сне, но которая стала до жути реальной явью.

– Ага.

– Это она тебе сказала? – спросил Шоу.

Иногда он кричал, как грибники в подмосковном лесу: \"Ау! О-го-го!\" Никто не отвечал ему, кроме звуков леса, никто и не пугал его - ни человек, ни зверь - в этом странно молчаливом и безлюдном лесу. Даже змеи не шуршали в придорожной траве. \"Может быть, это особый изолированный заповедник?\" - подумал Озеров и тут же убедился в обратном. Не обратив внимания на явно кем-то разбросанную по тропе большую охапку свежесрубленных веток, он легкомысленно ступил на нее и сразу же провалился в темную и глубокую, как колодец, яму.

– Нет. Но в прошлый раз, когда я ее видел, у нее под глазом был синяк.

Он упал, удачно миновав крепкий, двухметровый, заостренный, как пика, кол, врытый посреди ямы, видимо рассчитанный на существа крупнее и массивнее человека. Но столь же острый камень на дне ее больно порезал ему губу и щеку. Губа тотчас же вспухла, и рот наполнился кровью. Озеров сплюнул кровь раз, другой, облизал порез языком - крови уже не было. \"Теперь йодом бы смазать, - подумал он, - мало ли какие бактерии на этом проклятом камне\". Но йода тоже не было. Он встал и огляделся - проникающий сверху, сквозь продавленные ветки свет позволял рассмотреть окружающее. В яме было сухо, а стены ее казались отвесными, даже немного наклонными внутрь. Но не это испугало Озерова, заставило его в ужасе отпрыгнуть в сторону, а большая, как кошка, бледно-зеленая ящерица с выпученными по-крокодильи глазами. Ящерица, однако, испугалась не меньше его, молнией метнулась вверх по стене, но, не осилив и полутора метров, беспомощно сползла на дно: яма была вырыта так хитро, что ни одно животное не могло преодолеть ее отвесных и в то же время сыпучих стен.

– Ты не спрашивал ее об этом?

\"Надо удирать отсюда, пока не поздно\", - решил Озеров и повернул браслет. Мгновенно стены ямы превратились в знакомые стены его комнаты. Еще шаг, и все, принадлежавшее прошедшим минутам, - река, заросли, яма и ящерица - осталось только смутным воспоминанием. Увы, не все! Бледно-зеленое чудище теперь сидело в углу его школьной каморки. \"Когда же она проскользнула?\" - перепугался Озеров и предусмотрительно вскочил на кровать. Ящерица по-прежнему сидела в углу под стулом, рядом с парой стоптанных тапочек. Диковинное соседство!

– Да, я спрашивал… только она его покрывает. Я слышал, такое часто случается с женами алкоголиков.

– Только прыгни! - сказал Озеров и поискал глазами оружие.

– Да, это называется совместная зависимость.

Над кроватью висела только гитара. Сойдет! Он схватил ее, как теннисную ракетку, и приготовился отбить нападение. Но ящерица не нападала - она по-прежнему только изучала его своими выпуклыми неподвижными глазами. Тогда он дотянулся до двери гитарой и толкнул. Зеленая тварь шмыгнула в щель с такой быстротой, что Озеров, выглянув в коридор, увидел только ее плоский хвост, скрывшийся в приоткрытой двери седьмого \"А\", где шел урок географии.

– Ага, в точку! Это про Марту.

На первом розовом листочке было написано имя: Боб Адлер. Его старый друг, они вместе начинали карьеру в Милуоки. Сто лет ничего о нем не слышал. Сейчас Боб жил в Денвере. При других обстоятельствах Майкл бы наверняка обрадовался весточке от него: Боб был замечательным человеком. Шоу надеялся, что с ним ничего не случилось.

Дикий вопль и стук двери последовали одновременно. Из класса выскочила географичка и помчалась наверх в учительскую. Озеров заглянул в класс. Сказать, что там творилось нечто неописуемое, - значит ничего не сказать. Кутерьма в комическом фильме, схватка у входа на стадион, когда какой-нибудь смельчак рискнет объявить, что у него есть лишний билет, лишь приблизительно передали бы дух великой охоты, овладевший семиклассниками. Девчонки забрались на парты и визжали, перепрыгивая друг к другу. Мальчишки ползали на коленях под партами, барабаня по полу кто книжкой, кто ремнем. Визг, хохот и крики сливались в невообразимый галдеж, в котором разобрать что-либо было совершенно невозможно. Только Пашка Сысоев, знаменитый школьный юннат, пытался придать ему какие-то организованные формы. В одной майке, размахивая сброшенной капроновой курточкой и стараясь перекричать всех, он истошно взывал: \"Гоните ее к доске! В угол! Сюда!\" Тут Озеров, опасаясь последствий, к каким могла привести неосторожность Пашки, бросился ему на помощь. И когда наконец обезумевшая ящерица пошла на них, как гонимый волк на охотников, Пашка, вырвавшись вперед, грохнулся на пол плашмя и прикрыл ее курткой, как сетью. Восторг охотников и мытарства пойманной жертвы не заинтересовали Озерова. Он поскорее ушел, стараясь не встретиться с бежавшими уже по лестнице директором и комендантом.

– Может, он еще и наркотики употребляет.

Потом он узнал, что ящерицу ребята отвезли в Москву в Зоопарк и там ее забрали в террариум и очень удивились, почему это дитя тропиков оказалось на воле в подмосковном селе Федоскине. Из Зоопарка даже приезжал специалист и всех об этом расспрашивал, но Озеров из предосторожности уклонился от встречи.

– Муж твоей сестры?

Второй случай опасной игры с браслетом произошел отчасти по вине географички, той самой, которая так испугалась заморской гостьи. Звали ее Зоей Павловной, но все учителя называли ее Зоей, а за глаза даже Зойкой, потому что, как выразился директор, она была \"безбожно моложе всех\". Озеров ей нравился, она откровенно с ним кокетничала, но все ее женские хитрости обезоруживала его застенчивость и внешняя мрачноватость. В этот поздний майский вечер Зоя почему-то задержалась в школе до темноты и, уже уходя, заметила сидевшего у себя Озерова.

– Да.

– Что это вы в такой духоте сидите? - удивилась она. - На улице лето. Пошли гулять.

– С чего ты взял?

– Не хочется, - поежился Озеров.

– Нос, – Райан прикоснулся к своей правой ноздре, – постоянно красный.

– Кокаин?

– Пошли, пошли, - атаковала Зоя, - закругляйтесь - и на пруд. Я уже раз купалась. Вода как в ванне.

– Возможно.

– Гремучая смесь – кокаин и выпивка.

Озеров, успевший за эти дни выкупаться в Средиземном море и в Тихом океане, брезгливо поморщился:

Шоу продолжал наблюдать за происходившим в студии, глядя в монитор напротив.

– В таком болоте? На дне ил. Берег грязный.

– Он большой человек. Банкир. Выпускник бизнес-школы в Гарварде. В общем, полный набор. И все коту под хвост.

– Конечно, это вам не Рио-де-Жанейро. В море лучше. Только мы, к сожалению, не можем перенести море в Федоскино.

– Да, жаль.

– А вдруг? - загадочно сказал Озеров. Его словно что-то подхлестнуло. - Хотите в Рио?

Шоу прочел имя на второй бумажке: Милт Саймон, старый знакомый по обществу анонимных алкоголиков. Он уже виделся с ним на собрании в подвале синагоги сегодня днем.

– Вы мечтатель, Андрюша. Только не повторяйте Остапа Бендера. Удовлетворимся нашим благословенным прудом.

– Ну, я боюсь, ты тоже не станешь ему звонить.

– Серьезно, хотите? - жарко зашептал Озеров, теряя последние остатки осторожности. - Хотите, будут и море, и пляж? Знаменитейший пляж Копакобана.

– К сожалению, так ничего не получится.

– А вы не рехнулись, Андрюша?

– Он должен позвонить сам, да?

Но Озеров уже повернул браслет. К ногам Зои выплеснулась и откатилась, шурша по песку, невысокая пенистая волна. Берег казался кремовым, сверкавшим на солнце, как перламутровая раковина. Комнату залило ослепительным светом. \"Кто-нибудь увидит с улицы, испугается, будет кричать: \"Пожар!\" Ведь у нас уже вечер, темнеет, - подумал Озеров. - Ну да ладно, будь что будет!\"

– Да, – кивнул Шоу. – Он должен захотеть позвонить.

– Идем! - крикнул он и вытолкнул онемевшую от удивления Зою за оранжевую рамку на пляж.

– Да уж, но у него гордыни вагон и маленькая тележка.

Она оглянулась и умолкла. Ни школы, ни Подмосковья, ни темнеющего вечера не было. Океан сверкал, как хрустальное зеркало. Над жемчужным берегом пылала беспримесная тропическая лазурь. Пляж был пустынный и ровный; чуть поодаль, ближе к городу, на нем уже гоняли футбольный мяч. А еще дальше, где тянулась вдоль берега белая полоса небоскребов, пляж пестрел шезлонгами и купальщиками, как пятнистая картинка абстракциониста.

– Может, твоя сестра попробует поговорить с ним?

– Где мы, Андрюша? - прошептала Зоя.

– Ну, можно попробовать. – Ладлоу чуть помедлил. – Ты извини, что я к тебе пристаю со своими проблемами. Тебе тоже есть о чем беспокоиться.

– Все в порядке. Ты сильно выручил Бодена, уведя меня сюда. – Шоу провел ладонью по лицу. Сейчас его злость вдруг сменилась усталостью, хмурые предчувствия – оптимизмом. И появилось еще одно чувство… Он не мог пока понять, какое определение ему дать.

– В Рио-де-Жанейро, - весело сказал Озеров. - В бухте, за городом.

Он разделся и бросился навстречу волне.

– Да, надо с ней поговорить, – сказал Райан.

– Идите сюда! - крикнул он Зое. - Что вы стоите, как сомнамбула? Вы же хотели купаться.

Зоя, действительно как сомнамбула, медленно сбросила платье и вошла в воду.

– Что?

– Это какое-то колдовство, Андрюша. Где мы?

Райан вдруг усмехнулся:

– Я же сказал: в Рио.

– Знаешь, я вот тут стою и разглагольствую о муже моей сестры, а знаешь чего мне сейчас по-настоящему хочется? Выпить пивка.

Зоя стояла по пояс в воде, растерянно озираясь. Она все еще ничего не понимала. Набежавшая волна накрыла ее с головой.

– Да, но это разные вещи.

– Море! - закричала она. - Ей-богу, море! Настоящее, соленое! Ничего не понимаю!

– Почему?

– А вы плывите сюда и все забудьте.

– Ты не алкоголик.

Минуту спустя они уже ни о чем не думали и ничего не ощущали, кроме моря и солнца, теплой, солоноватой волны и жемчужного берега.

– Надеюсь. Но иногда я слегка перебарщиваю.

– Кто-то идет, Андрюша, - вдруг сказала Зоя, - к нашей одежде идет. Вон посмотрите.

– Ну, на наших корпоративных вечеринках я никогда не видел тебя пьяным.

По берегу к воде шел человек в форменной фуражке и куртке.

– Серьезно?

– Полицейский, наверно, - всмотрелся Озеров.

– Пьешь ты очень умеренно, будь спокоен.

– Я боюсь, Андрюша.

– Приятно слышать. Ты же вроде как специалист в этом деле.

– Чего? Мы никого не убили и не ограбили. Что может сделать нам полицейский? - с наигранной бодростью проговорил Озеров.

– Да, одна вещь у пьяниц получается очень хорошо, – сказал Шоу. – Замечать других пьяниц.

Впрочем, он сам был не очень в этом уверен.

– Слушай, а если ты встретишь мужа моей сестры, ты, если что, сможешь определить, пьяница он или нет?

– Нет-нет, я боюсь, - испуганно твердила Зоя. - Мне страшно. Я хочу домой.

– Вполне вероятно.

Озеров, стоя по пояс в воде, повернул браслет, и на море, почти вплотную над водой, возникла знакомая школьная комнатка. В тусклой на солнце, но все же заметной оранжевой каемке они увидели постель, темное окно, настольную лампу.

– Слушай, а ты не будешь против, если я приглашу тебя к себе, когда он будет дома? Или тебе эта идея не нравится?

– Влезайте скорее, а я одежду принесу.

– Помогу, чем смогу.

– Очень мило с твоей стороны.

Озеров помог Зое забраться в комнату, как в лодку из воды, - и все пропало, Зоя и комната. Он был один в Бразилии, один в океане. Только вдали на берегу стоял у воды полицейский.

В этот момент взгляд Майкла снова упал на розовый листок с именем Милта Саймона, и Шоу понял, что нашел решение своей проблемы. Сейчас главное – не выдать себя. Если Боден поймет, что задумал Майкл, он, несомненно, помешает ему.

– А девчонка где? - спросил он, когда Озеров вышел на залитую водой кромку пляжа.

– Ну, пойду обратно к студии, – будничном тоном сказал Шоу.

\"Ну и ну, я же его понимаю, - весело удивился Озеров, - выучил все-таки португальский. И без пластинок, с одним словарем. И разговаривать смогу. Пусть спрашивает\". Стараясь держаться как можно непринужденнее, он торопливо оделся и взял брошенные Зоей платье и туфли.

– Я думал, ты хотел немного передохнуть и расслабиться.

– Где девчонка? - повторил полицейский. - Вы вдвоем были. Где она? Утонула?

Шоу скривился.

– Почему? - картинно удивился Озеров. - Просто вынырнула в другом месте и убежала.

– Как я могу успокоиться, когда Джессике угрожает такая опасность?

– Куда? На берегу ее нет.

– Да, я тебя понимаю. – Райан вздохнул. – Посижу, допью кофе.

– Прячется, - засмеялся Озеров. - Она не любит полиции.

Шоу кивнул:

– А ты иностранец, - сказал полицейский.

– Спасибо, что побыл со мной. Я хоть немного пришел в себя.

Озеров пожал плечами: что ж, мол, тут поделаешь. Полицейский подозрительно оглянулся: его явно беспокоило отсутствие спутницы Озерова.

Но, когда Шоу вышел из коридора, от его деланного спокойствия не осталось и следа. Он пулей влетел в пустой кабинет, отыскал в записной книжке телефон Милта Саймона и набрал номер.

– Где тут спрячешься? - с сомнением произнес он. - А утопить ты ее мог. Думал, от берега далеко - не заметим. Иностранец к тому же. И полиции не любишь. Пойдешь со мной.

Вот он, выход! Милт Саймон мог ему помочь.

В трубке послышались короткие гудки – занято.

Дело осложнялось. Перспектива познакомиться с полицейским участком в Рио Озерова не прельщала. Он огляделся: на пляже никого не было, песчаное поле простиралось до города. \"Рискнуть, что ли? Рискну\". То, что произошло дальше, оказалось для полицейского больше чем неожиданностью. На фоне пустынного пляжа и зеленой океанской волны возник, как привидение, образ молодой женщины в мокром купальнике. Она стояла как бы на полу деревянной хижины, у которой срезали переднюю стенку. Ожившая фотография или кадр из фильма, неизвестно каким образом проецированного на морском берегу.

– Как видишь, не утопил, - насмешливо заметил Озеров.

Глава четвертая

– Санта Мария! - заикаясь, проговорил полицейский и перекрестился.

1

Озеров измерил глазами расстояние между собой и полицейским - \"три-четыре шага, не меньше: не успеет\" - и одним прыжком очутился возле Зои, в то же мгновение исчезнув для человека из Рио, как и тот исчез для него. А у Зои даже губы задрожали, не от испуга - от радости.

Дэвид Джерард не поумерил пыл, продолжая свое «шоу» все в той же манере истинного хозяина положения. Расхаживая перед заложниками, он наигранно выбирал из них первую жертву.

– Идите в класс и переоденьтесь. Потом все объясню, - сказал Озеров и чуть не вытолкнул ее из комнаты.

– Я бы с радостью дал нашим дорогим телезрителям проголосовать у экранов своих телевизоров, по увы… У нас совсем нет для этого времени. Так что придется нам тут как-нибудь проголосовать самим, не так ли?

Ему очень хотелось посмотреть, как выглядит сейчас полицейский из Рио, но он удержался от искушения. Надо было срочно придумать разумное объяснение. Любое, кроме правды. В то, что произошло, не поверил бы даже Эйнштейн.

Двое его подручных смотрели на происходящее без всякого выражения.

Зоя вернулась переодетая наспех - даже платье поправить не успела: так томило ее любопытство.

– Итак, кандидат номер один!

– Я с ума схожу, Андрюша. Что это было?

Он сделал несколько шагов.

– Или же кандидат номер два?

– Ничего особенного.

Снова несколько шагов. Подойдя к Джессике, он сделал паузу и добавил:

– Но где, где мы купались?

– К сожалению, кандидат номер три пока не будет участвовать. Прибережем ее на потом. – Он осклабился. – В конце концов, у нее же бомба. Кроме того, она уже являлась окружным прокурором, когда вынесли приговор моему брату.

– В пруду.

Неожиданно он схватил Джессику за волосы, жестко наматывая их на руку. Она приподнялась на несколько сантиметров, стараясь не закричать, глядя на него со страхом и отвращением.

– Не разыгрывайте. Ведь утро было или день, а у нас сейчас ночь! И море было, и пляж. И полицейский на берегу.

– Но не думай, что я забыл о тебе, крошка, – добавил Джерард. – Понимаешь, о чем я? Я все время держу тебя в голове.

– Вы приняли за полицейского рыболова с ведерком. Он ставил вершу.

– Ничего не понимаю. Как же я здесь очутилась?

Он толкнул ее обратно на стул. И снова начал прохаживаться.

– Вы бросили одежду и убежали. Должно быть, испугались. Иногда это бывает во время внушения.

– Итак, у нас кандидат номер один и кандидат номер два. – Он посмотрел на своих подельников. – Кого прикончим первым, ребята?

– Какого внушения?

Он подошел к Уильяму Корнелллу и положил руку ему на макушку. Тот чуть не разрыдался. Учитывая его комплекцию и переживаемый стресс, телеведущему было недалеко до сердечного приступа.

– Честно говоря, я проделал с вами небольшой психологический опыт, - начал импровизацию Озеров. - Помните, вы сказали: это вам не Рио-де-Жанейро. Вот мне и захотелось пошутить.

– Номер один?

Она все еще не понимала.

Светловолосый подручный кивнул.

– Вы, конечно, знаете, что такое внушение. Можно внушить желание, требование, действие какое-нибудь. Но можно внушить и ложные ощущения, ложные чувства - галлюцинации. Одна из форм гипноза, если хотите. Чисто природное свойство, как у Куни или Вольфа Мессинга. Я совсем недавно обнаружил его у себя. Ну и внушил вам свое представление о Рио-де-Жанейро, вызвал у вас ощущение утра, моря, незнакомого вам пейзажа. Вы плескались в пруду, а вам казалось, что вас подымает волна океана. Просто, в сущности.

– Или номер два?

Зоя вдруг облегченно вздохнула.

Другого подручного больше устраивал такой расклад событий. Бандиты теперь с нетерпением наблюдали за происходящим.

– Наконец-то все объяснилось по-человечески. А то я боялась и подумать: колдун вы или черт?

Джерард взглянул на Корнелла:

– Зоенька, - взмолился Озеров, - вы же диамат изучали!

– Ты хочешь, чтобы я пристрелил святого отца первым? На этот раз вместо тебя, конечно же. – И он проделал с отцом Джозеком то же, что и с Джессикой до этого: схватил его за волосы и поднял со стула.

– Подумаешь, диамат! - Она почти восхищенно взглянула на Озерова. - Вы теперь можете сеансы давать. В Колонном зале или в Политехничке. Честное слово, можете.

– Интересно, падре, видит ли сейчас все это Господь? – продолжал глумиться Джерард. Он прищелкнул языком и усилил хватку. – Жаль, что Он в это время занят Своими собственными делами, Таков уж промысел Божий. Может, нам пора переизбрать такого занятого Господа? Подумайте об этом, падре!

И он толкнул отца Джозека обратно на стул. Потом посмотрел в камеру и осклабился.

Озеров вскипел.

– И знаете, что у нас тут произошло, дорогие друзья? Ничья. Первый и второй кандидаты набрали одинаково: по одному голосу. Не представляю, как же мы это разрешим?

У Корнелла начались непроизвольные нервные судороги. Это было наблюдать так же ужасно, как ранее предсмертные судороги Рибикоффа.

– Молчите лучше - сеансы! В школе узнают - проходу не дадут. Только имейте в виду: я все отрицать буду. Вы же в дурочках останетесь.

– Знаете что? – сообщил Джерард в камеру. – Я знаю только один способ, как мы можем все разрешить. – Он порылся в правом кармане брюк. Нащупал что-то и извлек нечто маленькое и блестящее. Потом положил предмет между большим и указательным пальцами и показал его в камеру: – пятьдесят центов.

– Не злитесь, - миролюбиво согласилась Зоя. - Не подведу. Но хоть передо мной не скромничайте, вы же талант. И потом, я опять хочу в Рио-де-Жанейро! Пусть неправда, но это так чудесно! Внушите, Андрюша, умоляю.

Покрутил. Орел. Решка.

– Только не приставайте, - вздохнул Озеров, - как-нибудь, в свое время.

– Вы ведь мне верите, дорогие телезрители? Обычная американская монетка, сами видите. Не упущу момента сообщить вам, что даже горжусь тем, что я американец. Оставайтесь у экранов. Сейчас я подброшу эту монетку и…

КОНЕЦ ДЯДИ МИКИ. КЕНТЕРВИЛЬСКОЕ ПРИВИДЕНИЕ

В студии на мгновение стало очень тихо.

– Орел – кандидат номер один, наш старинный приятель Уильям Корнелл, а решка – это падре.

Наступила экзаменационная пора. Преподаватели и директор задерживались в школе до вечера, и Озерову только затемно удавалось уединиться. Прогулки по глобусу прекратились. Он понимал, что в такой обстановке трудно было бы сохранить тайну, и он не был уверен в том, имеет ли право открывать ее кому-нибудь, кроме специалистов-ученых. К браслету он не притрагивался, хотя и тянулся к нему, как тянется к папиросе заядлый курильщик, вдруг давший зарок не курить. О происхождении браслета он уже и не думал. Подслушанное суждение Хмелика, хотя и высказанное в шутку, наводило на мысль, как будто бы все объясняющую. Что сказал Хмелик, когда нитка жемчуга упала к нему на стол? \"Теоретически это вполне объяснимо. Параллельный мир с одинаковым знаком. Незначительная поверхность касания. Сопротивление - нуль\". Что же лучше может объяснить появление браслета? Рука в воздухе и сверкнувшая дуга. Ниоткуда, из пустоты. Воображение Озерова рисовало ему логически построенные картины. Лаборатория соседнего мира, определившая и открывшая поверхность касания. Кому-то предназначенный браслет, которым пользуются как средством связи и транспорта. Случайность или преднамеренность, благодаря которой браслет сверкающей радугой попадает в наш мир. Озеров улыбнулся своим догадкам: фантазер! Недаром отец говорил ему: \"Быть тебе, Андрюшка, писателем - воображения у тебя много\".

Он снова показал монетку в камеру, покрутив так, чтобы всем было видно. Орел. Решка. Держал паузу, как опытный фокусник.

– Итак, мы готовы? – Он осклабился в камеру, приготовившись бросить жребий. Монетка подлетела высоко, вращаясь в воздухе, и наконец… упала в правую ладонь Джерарда. Тот взглянул на монету, а потом показал ее в камеру.

Не сбылось отцовское пророчество, да и жизнь отцовская оборвалась, когда, пожалуй, еще опрометчиво было педполагать будущую судьбу Андрюшки. В последний раз Андрей увидал отца, когда ему исполнилось восемь лет. Случилось это в январе сорок четвертого года в оккупированной Одессе. Теснимые со всех сторон наступавшими советскими войсками, гитлеровцы особенно ожесточенно прочесывали город. Полицаи, шпики, провокаторы и эсэсовцы старались изо всех сил пополнить подвалы гестапо. В тот ветреный, с изморозью январский день отец пришел из депо не к вечеру, как обычно, а днем и сказал матери: \"Меня возьмут сейчас, я их опередил минут на пять. Скажи Женьке из комиссионного, что Дмитрий всех предал. Обоих Луценко уже взяли, и Доманьковского, и Минкевича. Пусть Максим тоже предупредит кого надо о Волчанинове. Оказывается, он уже давно связан с гестапо\".

– Боже мой, – изрек он, снова осклабившись. – Похоже, у одного из этих двоих, сидящих перед нами, большие неприятности, не так ли?

2

Потом отец обнял Андрюшку и жестко, как отрубил, сказал: \"О дяде Мике запомни, не дядя он тебе, а враг. На всю жизнь запомни: не должен ходить по земле этот человек. Это мой наказ тебе, сынок\". Женьку мать предупредить не успела: его тоже взяли. А дядя Мика пришел на другой день к вечеру. Но мать стала в дверях каменной бабой и тоже отрубила, как и отец: \"Ты сюда не ходи больше. Нет у тебя сестры, а у меня брата. А придут наши - сочтемся\". Но дядя успел удрать еще до освобождения Одессы, и след его пропал во тьме. Тьма-то ведь осталась и после суда в Нюрнберге. Многих тьма эта укрыла в Европе, и только годы спустя, когда Озеров с матерью жил уже в Запорожье, он прочел в \"Правде\" о военных преступниках, выдачи которых требовало советское правительство. Среди них упоминалось и о Дмитрии Волчанинове.

В приступе страха он смотрел как зачарованный на поднимающуюся в воздух монету. Как она достигла пика, перевернулась и медленно начала опускаться, крутясь вокруг своей оси, рассекая застывший воздух…

О дяде Мике вспомнилось не случайно. Совсем недавно, во время своих еще \"телевизорных\" странствий по глобусу, Озеров набрел на широкую грязную реку. Произошло это так. По какой-то забытой ассоциации пришли на память знакомые с детства строчки Гейне: \"Прохладой сумерки веют, и Рейна тих простор\". И браслет тотчас же показал мутные, с радужной нефтяной пленкой воды большой реки, серые склады на берегу, кирпичные трубы заводов, кабачки у причалов и виллы с ухоженными лесистыми парками. Медленно двигаясь вдоль реки, Озеров вышел к городу, начавшемуся складами и пристанями и перешедшему в аккуратные набережные с каменными ступенями к воде, готические шпили церквей и зеркальные витрины больших магазинов. Город как город - без названия, без знакомых архитектурных деталей, с неведомыми Озерову памятниками и привычной автомобильной давкой на улицах. Озеров пропустил мимо витрины универмага, поражавшие многоцветным изобилием выставленных товаров, задержался у подъезда и замер.

Он знал, что должно выпасть.

Уильяма Корнелла посетила ужасная мысль: этого дня ждали слишком многие. За двадцать лет своего господства на политической арене Корнелл нажил себе столько врагов, что все они вряд ли поместились бы на целом футбольном поле. Он дискредитировал крупных политиков, распространяя о них небывалые сплетни, приписывая им изречения, которых те никогда не произносили, делая двусмысленные намеки, чтобы тем самым лишить их славы и популярности.

На улицу вышел пожилой человек в коричневом пальто и зеленой велюровой шляпе, с аккуратно упакованным свертком. Но не пальто и не сверток привлекли внимание Озерова. Он узнал их владельца. Это был дядя Мика, постаревший, обрюзгший, уже не с черными, а седыми стрелочками усов, но все с той же хитрецой и наглостью во взгляде, с той же брезгливой складочкой поджатых губ, с той же бычьей шеей. Знакомый облик изменился ровно настолько, что не узнать его Озеров не мог. Но он все еще сомневался, не веря ни памяти, ни интуиции, и с напряженным вниманием, боясь упустить, проследовал за ним до пивной на перекрестке двух улиц, до столика с мраморной пятнистой доской, за который он уселся привычно, по-домашнему, без слов просигнализировав о чем-то официанту. Озеров жадно наблюдал за каждым его движением, как глотал он желтую пену с пива в большой глиняной кружке и ковырял зубочисткой в противно знакомом рту. И все же Озеров сомневался до тех пор, пока к столику не подсел серый, обшарпанный человек, видимо давно уже утративший и самолюбие и самоуважение.

И вот сегодня его последний выход перед «вопящей толпой», как высказался какой-то консервативный журнал. «Вопящую толпу» составляли черные, феминистки, сектанты, учителя, неспособные научить творчески мыслить, геи, либералы и, в более вольной интерпретации, даже матери-одиночки.

Теперь все эти люди расположились удобно перед экранами своих телевизоров, в безопасности наблюдая за происходящим. Они притворяются, что считают все это ужасным бесчинством: «Только взгляни на этого несчастного… Конечно, я его всегда терпеть не могла, но ведь такого и врагу не пожелаешь, упаси бог…» А на самом деле в душе они желали ему именно этого. В душе они упивались его мучительным ожиданием неминуемой смерти. Он плакал, но ему больше не было стыдно. Сопли стекали у него по подбородку, попадали в рот. Вся по рубашка и галстук уже промокли насквозь. Но теперь ему было все равно. Какой смысл в гордости, если через несколько мгновений тебе предстоит умереть?

Он даже не слышал, что сказал Дэвид Джерард, когда взглянул на монетку, опустившуюся ему на ладонь. Удача напрочь отвернулась от Корнелла и этот вечер, он ни на йоту не сомневался, что его при кончат прямо сейчас…

Он со злостью взглянул на священника: вот кого Джерарду стоило убить первым. Может, падре на досуге развлекался с маленькими мальчиками или… Но нет. Священник был для убийцы ничтожеством. В то время как он, Уильям Дженнингс Корнелл, во всех отношениях весомая величина. Поэтому убить такого, как он, намного забавнее. Намного…

Он снова обмарал штаны, но и это его нисколько не потревожило. Когда он обмочился пару раз до этого, он мог, по крайней мере, остановить поток. А теперь-то что об этом беспокоиться?

Какого черта теперь о чем-то думать вообще?

3

Когда Дэвид Джерард схватил за волосы священника, оба бандита перевели взгляд в его сторону.

Джессика поняла, что у нее появилось несколько секунд, чтобы попробовать окончательно отстегнуть бомбу. Не сводя глаз с ближайшего надсмотрщика, она медленно продвигала руку в направлении бомбы.

Очень медленно…

И на этот раз она не кашлянула. Она поняла, что именно ее кашель привлекал внимание террориста. Очень медленно она опускала руку все ниже и ниже и…

Черт!

Бандит не только повернулся в ее сторону, но и пошел по направлению к ней. Сейчас он обнаружит отстегнутые ремни…

4

– Не уверен, с чего стоит начать, – сказал Милт, когда Шоу наконец до него дозвонился.

Милт Саймон изо всех сил старался быть полезным. Тридцать лет он провел за мытьем окон небоскребов и знал все тонкости своего дела, как никто другой. Он работал на платформах, крепившихся на крыше при помощи троса. Были предусмотрены также ремни безопасности, но, по правде говоря, от них мало толку, если вдруг сорвется трос, на котором крепится платформа.

Дядя Милта сорвался с высоты восемьдесят шестого этажа и, естественно, разбился насмерть. Один из парней в его бригаде провисел двадцать минут на ремне безопасности на высоте пятьдесят первого этажа, но потом все равно сорвался и разбился.

Когда Милт только начал заниматься своим рискованным делом, его жене постоянно снились кошмары и она умоляла его пойти на работу в страховую компанию, где так успешно работал ее брат. Но нет, это было не для Милта, мечтавшего о небоскребах. Здесь он чувствовал себя увереннее, чем где бы то ни было, вкушал истинный дух свободы и не испытывал ни малейшего страха.

Десять лет назад у него случился небольшой сердечный приступ, и Сара даже слышать не желала о небоскребах. Так что Милт осел в конторе. И вот теперь он пытался помочь своему другу Майклу Шоу.

– Ведь это твоя компания моет окна в нашем здании, верно?

– Да, – ответил Милт.

– Расскажи-ка мне поподробнее…

– Значит, так. Чтоб не терять времени, буду излагать предельно просто и кратко.

– Пришел, как вы приказали, Дмитрий Силыч, - сказал он по-русски.

– Спасибо.

– На крыше есть небольшой гараж, откуда спускается трос до шестого этажа. К тросу прикреплена маленькая «корзина», в которой стоит рабочий, когда моет окна. Она намного безопаснее, чем в былые времена, поверь мне. Управляться с ней очень просто.

И Озеров понял, что не ошибся, что не подвели его ни память, ни интуиция, что перед ним действительно дядя Мика, переживший и драп из Одессы, и разорение своих хозяев, и процессы над военными преступниками. Новых хозяев нашел дядя Мика, и, должно быть, платили ему не плохо - очень уж величественно и надменно заказал он подсевшему кружку черного мюнхенского и начал разговор с этаким пренебрежительным превосходством:

– От нее много шума?

– Стрелять еще не разучился?

– Да почти никакого.

– Отлично.

– Никак нет, Дмитрий Силыч. В яблочко.

– У меня займет час, чтобы до вас доехать, и я…

– Далеко придется ехать, Титов.

– Спасибо, Милт, но часа у меня нет.

Подсевший поставил кружку на стол и отодвинулся:

– Я смотрю трансляцию Восьмого канала. Ужасное зрелище.

– В Россию не поеду, Дмитрий Силыч.

– Ладлоу сможет помочь мне выбрать нужный трос?

– В России ты нам и не нужен. Не по уму тебе.

– Конечно. Ладлоу или любой из его людей.

– Куда ж тогда?

– Теперь расскажи об окне.

– Это будет нелегко, Майкл. Изнутри нет проблемы открыть окно. Но снаружи…