— А как насчет той ночи, когда ветер оборвал телефонные провода? — поинтересовался Шелли. — Где вы были тогда?

Лео не ответил. Он все еще находился в шоке.

— Разве не вы ждали ее в конце аллеи, не выходя из машины?

— Я не убивал ее, — запротестовал Лео.

— В спортивном пальто и коричневой шляпе…

— Я развлекал ее иногда по вечерам. Всего несколько раз. Вот и все.

— Под уличным фонарем, где вас мог увидеть каждый, у кого были подозрения?

— Я не хотел больше встречаться с ней. Она мне осточертела! Вот почему я подыскал эту работу в Сан-Диего.

— Он лжет… — начал Честер.

— Нет, — твердо сказал Шелли, — не думаю. Но на небольшом производстве слухи расходятся быстро, не правда ли? О чем вы подумали, узнав, что Лео Манфред уволился и переезжает на юг, Трейси? Вы испугались, что он собирается забрать с собой вашу жену?

Вопрос застал Честера Трейси врасплох. Он глупо заморгал, как человек, ослепленный вспышкой внезапного света.

— Это пальто Лео, — проговорил он, заикаясь, — и шляпа тоже Лео…

— Верно. Ваша жена видела и то, и другое достаточно часто, чтобы в мгновение ока узнать Лео, если бы он был тем человеком, который приехал за ней в такси. Но она не могла узнать новое спортивное пальто и новую шляпу — особенно, если ей позвонили в десять вечера и сообщили, что с мужем произошел несчастный случай на работе и компания выслала за ней человека на такси. Мужчина, который приехал, был достаточно осторожен и не разговаривал более, чем было необходимо. Он сидел с другой стороны сиденья и дал ей сигарету не того сорта, что курил сам, а из пачки, купленной в зале ожидания аэропорта — там, должно быть, он хранил пальто и шляпу в автоматической камере хранения. Он сделал так, что она сама прикурила. Для такой осторожности может существовать лишь одна причина.

Шелли стоял с черной туфлей в руке, напряженные лица четырех мужчин были перед ним. Но одно лицо напряглось более остальных.

— Если бы Линда Трейси не была так расстроена, — добавил Шелли, — она узнала бы человека, приехавшего за ней. Несмотря на весь маскарад. Он был отлично известен ей. Это был ее муж.

— Нет, — запротестовал Трейси. — Это был Лео.

— Вы были уверены, что все приметы укажут на Лео. Вам хотелось, чтобы после показаний водителя такси мы так и подумали. Такси настораживало меня с самого начала. Его было слишком легко найти. Разве вы не следили за своей женой с той ночи, когда Досон послал вас домой и вы случайно обнаружили, что она не принимает свои таблетки в десять часов?

— Но я работаю в ночную смену, — сказал Трейси. — Я не мог быть ночью дома.

— Способ беспрепятственно войти и выйти, не будучи замеченным, вам указал Досон. Вы знали, что она встречается с Манфредом и что Манфред уезжает. Это вы убили свою жену, Трейси.

— Нет!

— И сделали коварную попытку подставить Лео Манфреда. Вы толкнули его на ручку холодильника слишком нарочито. Если бы Манфред спрятал тело вашей жены туда, он не стоял бы в двух футах от него!

Машина Честера Трейси была припаркована как раз около открытого гаража. Шелли подошел к ней и открыл задний откидной борт. Ранним утром окна автомобиля были мутны, покрыты влагой, и внутри ничего нельзя было разглядеть. Но сейчас он нашел там брезент, старый и грязный, с бурыми пятнами, который наверняка заинтересует спецлабораторию полиции.

— Время смерти, доктор, приблизительно десять пятьдесят пять, — сказал Шелли. — Затем тело было перенесено на стоянку и спрятано в машине до конца ночной смены. После этого Честер Трейси пошел выпить чашку кофе. Эта ночь не была для вас скучной, не так ли, Трейси?

Шелли повернулся и подождал протестующего возгласа, который не последовал. Честер Трейси, опустив голову, тихо плакал.

— Линда, — сказал он, — моя Линда…

У него было лицо ребенка, которому подарили дорогую игрушку с витрины, а он сломал ее.

Рей Рассел

Маркиза

Дэнни Дейн припарковал свою машину в укромном, затененном деревьями месте, чтобы спрятать ее от постороннего взгляда, и завершил оставшиеся полмили своего путешествия пешком. Дорога шла все время в гору, но подъем был не очень крут. Дэнни, несмотря на свои сорок лет, находился в прекрасной форме: публика платила большие деньги, чтобы увидеть его знаменитую фигуру, и он относился к ней с трепетом, как и к любому помещению капитала.

Уже наступила ночь, но глаза Дэнни прятались за огромными, в пол-лица, очками. Воздух был прохладен после жаркого, сухого дня, и, поднимаясь, он вбирал в легкие целый букет благоуханий: лимон, лайм, бразильское перцовое дерево, сладкий, как шоколад или сахарное пасхальное яйцо, запах лавра. Все это и многое другое пышно росло здесь, на холмах Голливуда.

Дом, до которого Дэнни добрался после нетрудного восхождения, был явно скромен и по размерам, по цене, но то, что он смог разглядеть при скудном свете, показалось прекрасным и изысканным. Он подошел к двери и подумал, что она не какая-нибудь подделка, а, вероятно, сделана столетия два назад и привезена, разумеется, из Испании, возможно, и из монастыря. Кнопки звонка не было, поэтому, отведя тяжелый медный молоток, он сделал несколько резких ударов. При этих звуках испуганные птицы вспорхнули с ближайших деревьев, издавая возмущенный пронзительный крик.

Минуты в промежутке между ударами молотка и моментом, когда дверь открыли, стали для Дэнни временем сладкого ожидания. Еще мгновение, и он будет интимным гостем самой восхитительной женщины, которую когда-либо встречал, а женщин он встречал, судя по его собственным упоминаниям, в огромном количестве.

Вне сомнения иберийского происхождения, состоящая как бы из мириадов мерцающих темных бликов, совершенное произведение природы, выточенное из какого-то редкого ароматного блестящего материала, она была первой, кого он увидел на вечеринке у Фрэн Плоткин неделю назад. Дэнни просто не мог заставить себя оторвать от нее взора, но, как он удовлетворенно отметил, похоже, и она испытывала то же самое в отношении всеми признанного и разрекламированного на весь мир Дэнни Дейна.

Когда новая молодая жена под номером шесть оказалась вне пределов досягаемости его голоса, Дэнни спросил Фрэн:

— Кто это?

— Остынь, дорогой. Или ты уже забыл, что опять новобрачный?

— Сладкая моя, ты слишком хорошо меня знаешь, чтобы не понимать — это не имеет значения.

— Я-то знаю, а знает ли твоя крошка-жена?

— Когда-то ей придется узнать. Давай, Фрэн, раскалывайся.

— Это Елена Мендоза, маркиза Альтамадура.

— Мендоза… Откуда это имя мне известно? И притом маркиза? Мне это по вкусу. Ты можешь не поверить, но я никогда… Что, настоящая маркиза?

— По мужу.

— Означает ли это мерзкое слово то, что где-то поблизости есть и маркиз?

— Не очень поблизости. Доктор Мендоза находится в шести футах под землей.

— То, что надо! Фрэн, ты должна представить меня этой обворожительной вдове.

— Ты действительно поганец, Дэнни.

— Слушай, кто бы говорил. У твоего мужа на голове растет такое количество рогов, что он начинает напоминать морского ежа.

— Дэнни, она не похожа на этих ваших молоденьких старлеток, которые сразу же упадут на спину и скажут «ах» только потому, что на них глянул Великий Дэнни. Это крайне респектабельная испанская дама. Я не знаю, почему она осталась здесь, в Пильвилле, после того, как умер ее муж. По всем канонам ей полагалось бы носить мантилью, живя скрытно от чужих глаз в семейном имении в Гренаде или где-нибудь еще. Имей мужество признать это, парень: она не для тебя.

— Скажи мне вот что, умница: почему она бросает на меня томные страстные взгляды с того момента, как я появился? Представь меня, детка, иначе я начну делать глупости, а ты знаешь, каким я могу быть, если на меня нападет этот стих.

Монастырскую дверь открыла сама Елена Мендоза, еще более потрясающая, чем ее образ в памяти Дэнни.

— Заходите, мистер Дейн, — сказала она с легкой улыбкой. Ее глаза были подобны черному омуту.

— О, маркиза, — сказал он, входя, и поцеловал ей руку.

Она закрыла тяжелую дверь.

— Я не слышала, как подъехала ваша машина, — сказала она.

— Я спрятал ее у подножия холма в полумиле отсюда, — ответил он. — Видите, я все сделал, как вы просили. Все сказанное вами по телефону насчет осторожности выполнено. Ради вашей репутации и всего прочего.

— Не только ради меня, но и ради вас, — напомнила она ему.

Он издал смешок.

— Моя репутация? Боюсь, она безнадежно испорчена.

— Возможно, я слишком старомодна, — сказала она, ведя его в гостиную, — но я отослала слуг, так что сплетен не будет. Я приготовлю вам кофе. Или, может быть, вы хотите что-нибудь покрепче?

— Пока этого достаточно. Немного позже мне хотелось бы получить, — его глаза сверлили ее, — нечто более сильнодействующее.

— А миссис Дейн? — спросила она, разливая кофе. — Как, но ее мнению, вы проводите этот вечер?

— Эти куриные мозги! Она думает, что я играю в покер с дружками.

— Когда вы позвонили, — тихо сказала она, — то застали меня врасплох. Я не ожидала увидеть вас после той вечеринки. И все же я жаждала встретить вас снова.

Он не перебивал ее.

— В вашей стране это намного просто, — сказала она и затем поправилась, — проще. Ваши женщины, если хотят встречаться с мужчиной, чаще берут инициативу в свои руки, а не ждут, когда это сделает он. Но у нас все не так. Я довольна, что вы позвонили. Я довольна, что вы здесь.

— Не более, чем я, маркиза.

— Елена.

— Тогда я — Дэнни.

— Да, Дэнни.

— Прекрасно! Посмотрите, как мы продвинулись за какие-то пять минут.

Маркиза не смотрела на него. Ее глаза изучали ковер, когда она сказала:

— Я не знаю, что вы можете думать обо мне. Я овдовела недавно, а вы только женились, нам не следовало видеться, Мне полагалось бы холодно отнестись к вам, когда вы позвонили. А я вместо этого пригласила вас к себе и договорилась обо всем, чтобы быть уверенной, что никто ничего не узнает. В том числе и ваша жена. Мне должно быть стыдно, но мое одиночество и горе так велики… Пожалуйста, вы не должны думать обо мне плохо.

— Нет, нет, моя дорогая Елена. Я думаю о вас только как о возлюбленной прекрасной даме. Самой очаровательной ко всем мире.

Дэнни весь лучился своим знаменитым шармом. Маркиза застенчиво улыбнулась.

— Я должна сделать признание, — сказала она. — Сначала я не планировала посетить эту вечеринку. Я все еще считаю себя в трауре. Но когда миссис Плоткин сказала мне, что вы будете там…

— Я польщен, — сказал он, и это было действительно так.

— Я так много раз видела вас на экране. Я всегда была — как вы это называете? — увлечена вами. У меня и маркиза бытовала на этот счет даже семейная шутка. Видите ли, мой муж был замечательным врачом, а я работала медсестрой в мадридской клинике. Там мы и встретились. Во время нашего первого — как это у вас? — свидания, он повел меня в кино. Показывали фильм, в котором вы спасали блондинку с пиратского корабля. Ах, вы были так отважны! Один против всех, закололи врагов своей шпагой. А как вы пролетели на веревке над палубой и сбили капитана пиратов в воду!

— У меня для вас сюрприз, Елена, — засмеялся он. — Это был не я, а Билл Волман.

— Билл… Волман?

Дэнни улыбнулся и кивнул.

— Обычно я не отказываюсь от комплиментов. Но вы, Елена, ведь не какая-то там поклонница-истеричка из провинциального городка. Билл Волман дублирует… дублировал меня в общих планах. С приближением камеры сходства между нами, естественно, меньше, но в дуэльных сценах, лазании по канату, прыжках с одного мчащегося автомобиля на другой и всем таком прочем — это всегда Билл. Он был лучшим в своей профессии. Мне его очень не хватает.

— Он что, умер, этот мистер Волман?

— Нет, пару месяцев назад он совершил наезд на своей машине, сбив маленькую мексиканскую девочку. Билл сейчас в тюрьме, бедняга. Можно мне еще кофе?

Дэнни действительно ощущал отсутствие Билла Волмана, и не только из профессиональных соображений. Билл выручал его множество раз из всяких неприятностей, беря на себя вину за пьяные ссоры Дэнни и мелкие автомобильные неурядицы. Для Дэнни этот парень стоил в золотом исчислении столько, сколько, наверное, весил сам. Ведь в контракте Дэнни на странице восьмой был следующий параграф: «Нижеподписавшийся принимает на себя обязательство вести себя в соответствии с общепринятыми нормами морали. Он также обязуется не совершать никаких действий, которые могли бы нанести урон его престижу или подвергнуть публичной ненависти, презрению, осмеянию, грозящих потерей репутации, а также тех, которые могли бы шокировать или оскорбить общество и нарушить общественную мораль или приличия» и так далее. Билл Волман буквально спасал ему жизнь, его будет страшно трудно заменить.

— Может быть, — сказала Елена, — вы бы предпочли выпить стакан вина?

— Да, спасибо.

Она открыла шкафчик.

— О, — сказала она, — здесь нет ничего достойного.

— Мне все равно.

— Нет, это не для вас. Вы — как бы это сказать? — совсем другое. — Маркиза улыбнулась, и он был ослеплен. — Постойте, — вдруг сказала она, — есть одна бутылка. Пожалуйста, пойдемте со мной. Это глупо, но я боюсь.

— Боитесь?

— В винный погреб. Я не люблю ходить туда одна.

Дэнни поднялся.

— Погреб? Это что-то новое для Южной Калифорнии. Показывайте дорогу.

— Энрико, мой муж, — говорила она, спускаясь в погреб вслед за ним по узким крутым ступенькам, — долго искал, пока нашел этот дом. Он приехал сюда преподавать в Калифорнийский университет и целиком посвятил себя работе. Им владела идея передать свои знания молодежи, и в то же время он оставался человеком знатного происхождения, любителем и знатоком вин; человеком, которому следует жить соответственно своему положению. И он не успокоился, пока не нашел дом с настоящим погребом для своей коллекции вин. Там, рядом с вами, выключатель…

Он щелкнул им, и стали видны ряды пыльных бутылок, каждая из которых терпеливо лежала на отведенном ей месте. Дэнни сделал шаг вперед и начал изучать этикетки. Маленький золотистый паучок цвета сотерн в панике скользнул прочь.

— У вас великолепный погреб, — сказал Дэнни.

Она прошла мимо него и выбрала одну из старых бутылок.

— О, она здесь, — с радостью сказала Елена. — Шерри, самое старое из существующих в мире. Сбор 1750 года!

— 1750 года, — повторил Дэнни. На него это произвело неотразимое впечатление. — Такое я просто обязан попробовать.

Он взял у нее старинную бутылку и пошел к лестнице.

— Погодите, — сказала она. — Мне кажется, там наверху нет штопора. По крайней мере, я его не видела. Со смерти моего мужа я не пробовала вина.

Это была превосходная реплика, которую он тихо и нежно подхватил:

— Со смерти вашего мужа вы не пробовали и других вещей. А это неправильно, Ана… я хочу сказать — Елена. — Ему всегда нравилась эта реплика из «Королевского капитана», и с различными вариациями он уже пользовался ею несколько раз. Но почему сейчас выплыло вдруг «Ана»? Он не знал никакой Аны…

— Вот он, — раздался ее радостный щебет.

— Что?

— Штопор. Пожалуйста, откройте бутылку.

— Сейчас? Здесь, внизу?

— Вино очень старое. Его нельзя слишком встряхивать. Мой муж всегда напоминал об этом.

Не без усилий, осторожно и медленно Дэнни вынул пробку, которая сидела в бутылке более двухсот лет. Она была иссушена временем и готова рассыпаться в труху. Но Дэнни, проявив сноровку, успешно выполнил задачу.

— Вот бокал, — сказала она, салфеткой вытирая пыль с единственного хрустального бокала.

— Только один?

— Мы оба выпьем из него, — сказала она, и в голосе послышалось скрытое обещание.

Мы выпьем, скажем, полбутылки, прикинул Дэнни, не больше, и потом, учитывая действие вина, ее одиночество, горячую испанскую кровь, ее увлечение мной, она бросится прямо в объятия.

Он налил вино, кровь богов в виде расплавленного янтаря. Она сделала глоток из бокала, ее губы блестели, и затем передала ему. И Дэнни осушил бокал одним глотком.

— Ах, — сказал он, — мы, как Тристан и Изольда, клянемся вечным вином в нашей верности, обещаем любить друг друга всегда, и да будут неразрывны… Ого, вот это да! Может быть, оно испортилось? Я хочу сказать, все же 1750 год — не шутка. Оно ударило мне в голову. А с вами все в порядке?

Она кивнула.

— Вы не опьянели? Вас не тошнит?

Она покачала головой.

— Интересно получается… я присел бы на минутку…

Он с трудом добрался до табурета и расслабленно опустился на него. Затем он перевалился на пол погреба, чувствуя себя каплей ртути в шесть футов величиной, увидел, как она выплюнула вино, которое держала во рту, и провалился в забытье.

Вот что это было: мертв! Мертв и похоронен. Когда Дэнни почувствовал, что его сознание с трудом возвращается из бесконечных пространств, то почти мгновенно пришел к этому заключению. Он находился в вязкой, непроницаемой темноте. Дэнни попытался заговорить, закричать, прошептать, но не смог сделать ничего, даже разомкнуть рот. Челюсть была плотно подвязана, как у трупа. Он не мог двинуться, поднять головы, разогнуть руку или ногу. Мертв и похоронен, иначе это не воспринималось. Елена отравила его, убила, похоронила его тело в погребе. Но почему? Мендоза… Что-то, связанное с этим именем, но не с Еленой Мендоза, и не с Энрико, что-то другое, что-то похожее… Дна! Вот оно. Ана Мендоза. Что-то, связанное с некоей Аной Мендоза.

— Вы проснулись, мистер Дейн?

Голос маркизы шел справа, и он обнаружил, что может двигать головой, совсем немного, в этом направлении, но не настолько, чтобы увидеть ее.

— Так, я вижу, что вы проснулись. Теперь я хочу, чтобы вы внимательно меня выслушали, чтобы поняли, что с вами происходит. Возможно, вы уже догадались, что в вино было кое-что подмешано. Это очень просто сделать: длинная игла для подкожных инъекций вводится в старую пробку и сильный наркотик из шприца выпускается в вино. К наркотическим средствам доступ у меня свободный, ведь я была медсестрой, а покойный маркиз — врачом. Вы лежите на медицинской кровати, которые используются в больницах. Вы надежно привязаны к постели, у вас завязан рот, и вы лишены возможности видеть. Эта кровать была привезена в дом для моего мужа в последние месяцы его болезни. После того как он умер, она хранилась в погребе. Вы желаете знать, почему я сделала это с вами? Месть — вот причина. Мы, испанцы, свято верны традициям мести. Они питают нас. Месть может поддерживать искру жизни даже тогда, когда, казалось бы, нет смысла жить. И мы умеем мстить, изощренно и долго.

— Эта женщина сошла с ума, — сказал Дэнни себе.

— Первое, что вы должны осознать, мистер Дейн, это то, что вы исчезли, и таковым будете считаться всегда. Никто не знает, что вы здесь. Вы позаботились об этом сами, не так ли? Вы сказали вашей доверчивой бедняжке-жене, что отправляетесь играть в карты с друзьями. Вы припарковали машину на расстоянии полумили от этого дома и прошли пешком остаток пути. Машину отогнали уже гораздо дальше, настолько далеко, что, когда ее найдут, никому не придет в голову связать ее со мной или с этим домом.

Вы похвалили мой погреб, от этой иронии судьбы я получила наслаждение. Это действительно великолепный погреб… По замыслу прежнего владельца, он должен был при надобности служить противоатомным убежищем, поэтому в нем есть секретный бункер, о котором не знают даже слуги. Он надежен, оснащен кондиционером, отоплением, санитарными удобствами и не лишен комфорта. Человек может лежать здесь, за винными бутылками, долгое время. Да, мистер Дейн, именно здесь, внизу. Сейчас вы находитесь в этом бункере. Отныне и навсегда.

Со сдавленным стоном безысходности Дэнни попытался разорвать свои путы, но он был привязан за шею, грудь, живот, запястья, колени и лодыжки.

— Эти ремни из очень крепкой кожи, мистер Дейн, толщиной в полдюйма, со стальной нитью. Пристяжки снабжены крепкими замками, от которых есть ключ только у меня.

Его пробил холодный пот, мышцы напряглись. Он напружинился изо всех сил и делал конвульсивные движения, но не мог сдвинуться ни на дюйм из того положения, в котором был закреплен. Он перестал делать бессильные попытки, сердце глухо стучало, ноздри раздувались, хватая воздух.

Ее голос теперь доносился слева.

— В начале этого вечера вы упомянули маленькую мексиканскую девочку, сбитую вашим мистером Волманом. Здесь двойная неточность. Это была не мексиканка, а маленькая испанская девочка — моя шестилетняя дочь Ана. И как вам прекрасно известно, за рулем был не мистер Волман. Это были вы, не так ли, мистер Дейн?

Ее голос то удалялся, то приближался по мере того, как она расхаживала взад и вперед и каблуки постукивали по бетонному полу.

— О да, это были вы! Вам удалось обмануть полицию и газетчиков, но вы не обманете меня. Частный детектив предоставил мне ваше досье, такое же толстое, как телефонная книга Лос-Анджелеса. Не надейтесь, что этот детектив проинформирует полицию о моем интересе к вам, если прочтет в газетах о вашем странном исчезновении. Он сделал свою работу из искренней благодарности к моему мужу, который однажды спас ему жизнь, и эта же благодарность заставит его молчать. Среди ваших прочих неблаговидных поступков, я знаю, есть и договоренность с мистером Волманом, которому вы отвели роль мальчика для битья за ваши делишки, ваше неблагоразумное поведение, ваши дебоши и преступления. Он спасал вас от справедливого наказания во многих случаях, но на этот раз придется платить вам. Все люди, бывшие свидетелями того наезда, в один голос утверждали, что за рулем был известный киноактер Дэнни Дейн, что это именно он сбил моего ребенка. Они узнали вас, а когда «признался» мистер Волман, их убедили в том, что они ошибаются. И вы, как было уже неоднократно, вновь получили свободу идти своей дорогой, безнаказанно шагать по человеческим жизням, оставляя следы горя, боли и страданий. Безнаказанно до нынешнего дня.

Конечно, у меня нет того, что вы называете юридическими доказательствами, которые с юридической точки зрения убедили бы судью и присяжных. Мое доказательство здесь, в материнском сердце, и я буду единственным вашим судьей.

С внезапным приливом сил Дэнни попробовал опрокинуть кровать, произвести хоть какой-то шум, сломать замки. Но ничего не произошло, а кровать даже не пошатнулась.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поняли, если сможете, — продолжала Елена, что вы отняли у меня, когда искалечили мою Ану. Возможно, человек, погрязший в разводах, не в силах понять этого. Но после смерти мужа Ана стала всем, что у меня есть в этом мире. Мой единственный ребенок, чье рождение лишило меня возможности иметь детей еще. Ана воплощала для меня Вселенную, и когда вы сбили се своей машиной…

Казалось, душа Дэнни перешла в его голосовые связки. Он делал отчаянные попытки что-нибудь сказать, установить с ней связь, но все, что удавалось ему, было лишь жалобным подвыванием.

— Когда вы сбили моего беззащитного ребенка, то повредили ее маленькую головку, нанесли ей необратимую травму. Она должна была умереть, но какое-то злое чудо, сатанинское вмешательство позволило ей жить. Она лежит сейчас в больничной палате, парализованная, не в состоянии шевельнуть даже пальчиком. Она лишена речи и зрения. Мой ребенок! Маленькая смышленая пташка, рожденная щебетать, резвиться, приговорена к невыразимой пытке неподвижностью, тьмой, к жизни, подобной смерти!

Некоторое время она молчала. Он слышал ее дыхание, но она не плакала.

— Вы разделите ее судьбу, мистер Дейн. Я хорошая медицинская сестра и буду добросовестно о вас заботиться. Вы получите самый лучший уход, такой получает и мой чудесный ребенок. До конца ваших дней, мистер Дейн, до конца вашей жизни.

Он опять сделал бесплодную попытку заговорить.

— Врачи говорят, что невозможно определить срок ее жизни. Месяц, год, два года, пять? Но сколько бы она ни прожила, мистер Дейн, это будет ровно столько, сколько проживете вы. Когда она умрет, умрете и вы. Не раньше. На вашем месте я бы молилась, чтобы она умерла скорее.

Он услышал скрипучий звук придвигаемого стула и шелест платья, когда она села.

— Я хочу быть справедливой, — сказала она. — Я не буду лишать вас ничего, что имеет моя дочь с точки зрения удобств. Я навещаю ее каждый день, и каждый день я буду навещать вас. Я читаю ей книжки, те же самые книжки я буду читать вам. Вам повезло, так как книги не на испанском, а на вашем языке. Я полагаю, вначале вы будете противиться этому утешению. Но я предвижу день, возможно, это будет через месяц или через год, когда после посещения моей дочери я приду к вам и, придвинув мой стул ближе, скажу, что не буду читать вам этим вечером. Я предвижу, как вы будете стараться сказать что-либо, как из-под вашего кляпа раздастся молящий стон, потому что вам будут необходимы любые слова, человеческий голос, неважно чей, любой звук жизни, любая зацепка, все равно что, только бы занять себя чем-то, не позволить сойти с ума. Поэтому я надеюсь, что вам понравятся книжки, мистер Дейн. Это любимые книжки Аны. Постарайтесь получить удовольствие от них. Поверьте мне, вам больше не от чего будет получать удовольствие.

Он слышал, как переворачивались страницы, и в его мозгу родился беззвучный, но тем не менее пронзительный вопль: «О Господи, скажи ей как-нибудь, дорогой Боженька, пожалуйста, заставь ее понять, что в тот раз это был не я, это действительно был Билл Волман!»

— Глава первая, — сказала она. — «Ну вот, перед вами Винни-Пух. Как видите, он спускается по лестнице вслед за своим другом Кристофером Робином, головой вниз, пересчитывая ступеньки собственным затылком: бум-бум-бум…»

Чарльз Бернард Гилфорд

Убить нежно

Когда Уинт Маршалл услышал отдаленный слабый хлопок, то сразу угадал в нем выстрел. Он внутренне ждал его? А может быть, предчувствовал?

— Что там такое, Уинт? — спросила Вивиан, его жена, обычно хранившая покой и невозмутимость. Она сидела напротив, в конце длинного обеденного стола.

— Не знаю, — слукавил он, так как знал, что это было.

— Право, дорогой, похоже, как будто выстрелили. — В ее серых глазах дрожало пламя свечей. — Фил, Гарриет, — обернулась она к приглашенным на обед супругам Дженнингс, — вы не согласны со мной?

Уинт знал не только о том, что выстрелили, но даже откуда раздался этот звук.

— Дорогой, это, пожалуй, со стороны Листеров. — Жена улыбнулась одними губами. — Тебе не кажется, что они там стреляют друг в друга?

Закрыв глаза и ощутив, как внутри завязывается тугой узел страха, Маршалл отчетливо вспомнил все недавние события.



Прежде чем у них с Дианой Листер наметился роман, она с мужем прожила не менее года в приземистом одноэтажном бунгало, расположенном по соседству. Дом Листеров был с бассейном, и летом Диана большую часть дня проводила у его бортика или в воде. Супруги Листер часто устраивали вечеринки, и тогда из-за невысокой изгороди доносились голоса и смех. Однажды они с Вивиан оказались в числе приглашенных. Его привлекли изящная фигура Дианы в бикини и откровенные взгляды, которые она бросала на него. Ему пришло в голову, что было бы небезынтересно попытаться проникнуть в их суть.

Самой, пожалуй, пикантной деталью являлось то, что Диана была их ближайшей соседкой. Здесь было что-то от спорта: возможность обвести Вивиан вокруг пальца и получить удовольствие от самого факта обмана.

По-настоящему это началось с телефонного звонка, раздавшегося в некое дождливое воскресенье. По воскресным дням, если светило солнце, он обычно играл в гольф. Не исключено, что Диана, осведомленная о его привычках, знала, что машина Вивиан только отъехала от дома. Так или иначе, она попросила позвать к телефону Вивиан.

— Моя жена укатила на какой-то благотворительный базар, — ответил он.

В трубке воцарилось молчание.

— Похоже, сегодня нас обоих бросили, — сказала она, наконец. — Говарду утром пришлось отправиться в Калифорнию.

Он улыбнулся, поздравляя себя. Терпение принесло плоды, она сама взяла инициативу. Теперь он ждал, что последует приглашение.

— Не выпить ли нам по чашке кофе? — предложила она.

— Звучит заманчиво, — небрежно согласился он.

— Я только что приготовила, отчего бы вам не зайти?

— Хорошо.

— Вы можете пройти к нам через гараж. Так ближе.

Уинт вышел из своего дома через маленькую дверь в гараже, заметив, что деревья и кусты практически совсем скрыли его, когда он прошел не по дорожке, ведущей на улицу, а нырнул в проем изгороди. От мокрых листьев его спортивный пиджак стал чуть влажным. Еще несколько шагов — удивительно, сколь непроницаема была завеса из листьев во дворе у него и у соседей, — и он оказался рядом с маленькой дверцей гаража Листеров. Помедлил, смакуя ощущения предстоящего риска и соблазна, и затем вошел в дом.

Диана была в кухне. Одета неброско: брюки, свободная блузка, изящных линий и отлично сшитая. Однако наряд ее был более продуман, чем если бы она специально занималась антуражем, предлагая накоротке выпить чашечку кофе.

В гостиной они расположились на противоположных концах дивана, и как-то очень скоро их разговор стал доверительным.

— Вивиан, кажется, все время чем-то занята? — спросила Диана.

— Она из тех энергичных женщин, что любят клубную жизнь.

— Не из тех, кто вьет гнездо?

— С этим, кажется, справляется наша приходящая горничная.

— Они были бы прекрасной парой с Говардом.

— Что вы имеете в виду?

— Он тоже часто не бывает дома. Уезжает по делам. Он такой неприхотливый.

Их глаза встретились, то был долгий, откровенный взгляд. Стало ясно, что стадия ухаживаний продлится ровно столько, сколько они сами, как цивилизованные люди, сочтут нужным, и проблема предельной близости — только вопрос времени…



— Уинт, дорогой, — обратилась к нему Вивиан, сидя напротив, — разве тебе не интересно узнать, что там за шум?

— Нет!

Он слишком быстро выпалил это, и брови Вивиан чуть заметно поднялись. Не в состоянии встретиться с ней взглядом, он вонзил вилку в кусок жареного мяса и стал яростно пилить его ножом. Но его руки дрожали, и она, должно быть, заметила это, ибо всегда замечала все. Он не должен глупо раскрыться сейчас, после стольких месяцев успешного обмана.



— Неужели Вивиан ни о чем не догадывается? — спросила Диана. В ее вопросе не было ничего нового. У Дианы было почти болезненное любопытство ко всему, что касалось его жены.

— Я говорил тебе, — стараясь быть терпеливым, ответил он, — Вивиан слишком занята своими собственными делами.

Они обедали у Леона в ресторанчике, который Вивиан или кто-либо из ее друзей вряд ли могли посетить. Говард находился в Чикаго. Словом, все устраивалось очень мило и жаловаться не приходилось, если бы Диана оставила все как есть. Он никогда не приставал к ней по поводу Говарда.

— Не могу себе представить, — допытывалась Диана, — как это женщина, имея неверного мужа, ничего не подозревает, даже не чувствует.

— А Говард в длительных деловых поездках разве всегда чист?

— Безусловно. — Она сказала это весьма категорично.

— Как ты можешь быть в этом уверена?

Она пожала своими полуобнаженными плечами.

— Он любит меня. — Диана отпила мартини. Она была восхитительна. Само совершенство: волосы цвета меда, безупречная, роскошная кожа, всегда такая свежая.

Но в то же время она была пустовата, почти глупа — так ему иногда казалось. Он почувствовал это с первых же дней их связи. Но с другой стороны, от какой женщины можно ожидать, чтобы при физическом совершенстве она обладала еще и умом. Достаточно, чтобы умна и интеллигентна была Вивиан.

Возможно, Говард Листер действительно любил свою хорошенькую жену. Работящий, честолюбивый, но весьма пресный, он относился к тем простакам, что любят жену и при полной привязанности и преданности бывают слишком ограничены, чтобы допустить мысль об отсутствии взаимности.

— Когда ты собираешься сказать Вивиан? — внезапно спросила Диана.

— О чем сказать?

— О нас, о тебе и обо мне, — ответила она.

Он почувствовал, как тревога пробуждается в нем.

— Я не предполагал посвящать ее в это.

— Но ты должен, любовь моя. Потому что одновременно я хочу сказать Говарду.

Прерывая Диану, он крепко сжал ее руку.

— Не вижу причины, — резко сказал он, — кому-либо что-либо говорить.

— Но нам придется.

— Почему?

— Надо когда-то начинать бракоразводные процессы…

— Развод?!

— Так не может продолжаться вечно.

Он смерил ее взглядом. Нет, он, конечно, не предполагал, что роман будет длиться вечно. Но ведь было так приятно…

— Поэтому, если Вивиан не подозревает, тебе придется об этом сказать.

— Диана, прошу тебя, выслушай. — Он придвинулся ближе к ней на кожаном сиденье, их плечи и колени соприкоснулись.

Одной рукой он продолжал сжимать ей запястье, в то время как другая ласково и успокаивающе слегка поглаживала ее обнаженное плечо. — Неужели ты не понимаешь, дорогая, в каком положении я нахожусь?

Она отрицательно покачала головой.

— Моя работа… Мое дело… Я всем этим обязан семейным связям Вивиан.

— Это что-то меняет?

— Меняет! Если я разведусь с Вивиан, то буду голодать. Мы будем голодать.

Ее глаза излучали теплоту любви. Она прильнула к нему ближе, подняла голову и прикоснулась губами к его губам.

— Уинт, дорогой, я ничего не имею против, это будет восхитительно — голодать вместе с тобой.

Если у него и были сомнения насчет ее ограниченности и глупости, то в этот момент они окончательно рассеялись.

— Разве ты не хочешь жениться на мне, Уинт?

— Ну конечно хочу. Но не думаешь ли ты… — Он сделал последнюю, отчаянную полную надежды попытку. — Не думаешь ли ты, что все достаточно хорошо и так. В конце концов мы пользуемся всеми удовольствиями.

Выражение ее глаз не изменилось. По-прежнему безграничная любовь соединялась с абсолютной решимостью. Внутренне сожалея, он пришел к решению, что конец настал.



Вивиан продолжала внимательно глядеть на него поверх стола.

— Ты ничего не собираешься предпринять, Уинт?

— Что я должен предпринять?

— Может быть, сходить к соседям и выяснить, в чем дело.

Он сделал попытку, освободясь от прошлого, сориентироваться в настоящем. Сколько времени прошло с момента выстрела? Минута? Полторы?



— Нам надо расстаться, — сказал он Диане.

Не прикасаясь к мартини, она продолжала смотреть на него, но глаза остекленели, утратив всякое выражение; казалось, все естество Дианы Листер, спасаясь от боли, укрылось где-то глубоко, в неведомом убежище.

— Кончено, — сказал он, храня непреклонность.

Она не произнесла ни слова. Нет, нанеся внезапный удар, он не ожидал красноречия. Но это молчание не нравилось ему. В нем было что-то зловещее.

— Видишь ли, Диана, ведь с самого начала ни о чем серьезном и не помышлялось. Мы оба изнывали от скуки и сблизились, чтобы развлечь друг друга. А потом пришла эта лихорадка. Ты влюбилась в меня, а я, само собой, в тебя. — Он выдал эту ложь без колебаний. — Но если бы я попробовал развестись с Вивиан, всему пришел бы конец. Мне тридцать шесть, Диана. Развлекаться теперь, когда пришла любовь, мы, как ты сама понимаешь, не можем. Значит, остается одно: навсегда расстаться. Пусть нам будет нелегко, но в конечном счете — это самое лучшее решение.

Он замолчал, так как понял, что любые слова бесполезны. Она продолжала смотреть на него безучастным взглядом, чуть-чуть покачивая головой.

— Я не могу отпустить тебя, Уинт, — произнесла она внезапно низким, испуганным голосом. — Я не смогу жить без тебя. Я люблю тебя, Уинт.

— Я знаю это, дорогая! Я тоже люблю тебя, и это должно поддержать нас в нелегкую пору, когда мы расстанемся друг с другом.

— Хорошо, я не буду настаивать, чтобы ты развелся с Вивиан немедленно. Мы что-нибудь придумаем, пока мы вместе, пока…

— Нет! Разрыв должен быть полным, Диана. Полным и окончательным.

Наконец пришли слезы.

— Я убью себя!



И теперь, когда они с Вивиан принимали Дженнингсов за обедом, напротив, у Листеров, прозвучал выстрел.

На него накатывала паника. Вивиан произнесла колкость: «Может, Листеры стреляют друг в друга?» Но он-то знал: Говард наверняка в одной из своих частных поездок. Он не виделся с Дианой четыре недели, но с опаской следил за ее домом. Она не делала попыток позвонить или написать, и у него начала возникать слабая надежда, что инцидент исчерпан.

Но неужели она была настолько неразумна, что решила стреляться? Не то чтобы его это глубоко трогало. Если она мертва, он навсегда избавится от любых опасений. Главное — знать, не грозит ли ему разоблачение. Его ум, еще мгновение назад затуманенный воспоминаниями об их романе, сосредоточился на мрачном настоящем. Если Диана застрелилась, если она мертва, что могло бы связать самоубийство с ним?

Фотография! С ужасающим, тошнотворным ощущением он вспомнил, что уступил ее скромной романтической просьбе иметь у себя его фотографию.

— Она будет греть мне сердце, когда ты не со мной, — сказала Диана, и Уинт поддался. Ему льстило, что она обожает его. Он дал ей маленькое любительское фото, которое удобно носить в бумажнике, и она, счастливая, даже поцеловала снимок перед тем, как положить в сумочку. Где фотография находится теперь?

Его ум лихорадочно искал новые возможные неприятности. Оставила ли Диана записку? Самоубийцы это делают, как правило. Упомянет ли она его имя вскользь или прямо укажет на него как на виновника? И как на это посмотрят его деловые партнеры, Вивиан?

Предположим, что попытка самоубийства удалась не вполне. Он представил, как раструбят газеты: «Попытка самоубийства привлекательной блондинки по вине распутного соседа». А Диана с крошечной царапинкой на руке, нарочито забинтованной, будет истерически распространяться о своем разбитом чувстве к Уинту Маршаллу.



— Уинт!

— Да? — Он замер, осознав, что уже не сидит, а направляется к двери.

— Куда ты идешь?

— Посмотреть, что случилось у Листеров.

Он кратчайшим путем, через гараж, выскочил наружу. Продолжался дождь. Он смутно вспомнил, что, когда приехали Дженнингсы, начало моросить. Должно быть, он непоправимо опаздывал и потому, не обращая внимания на грязь, поторопился, чуть не растянувшись в луже.

В доме Листеров многие комнаты были освещены. Но ему ничего не удалось разглядеть, поскольку в комнатах, где горел свет, везде были опущены шторы. Из дома не доносилось ни звука.

Две ступеньки перед входной дверью, и вот он уже готов постучать или нажать кнопку звонка. Но вдруг ему пришло в голову, что там, за дверью, кто-то притаился с оружием в руке — Говард, направляющий на него дуло, или Диана, которая решила прихватить в могилу своего любовника. У него все еще был ключ от маленькой дверцы в гараже. Порывшись в бумажнике, он нашел его, вставил в замок и открыл дверь.

В гараже было темно, но Уинт достаточно хорошо знал дорогу, чтобы пробраться вдоль стены и найти дверь в кухню, откуда ему не составило труда бесшумно пройти в дом.

Из гостиной свет пробивался. Крадучись он пробрался туда и сразу же увидел в свете притушенной лампы Диану Листер.

Она одиноко сидела посередине дивана, одетая в черное платье, предназначенное для коктейлей. Револьвер лежал у нее на коленях, правая рука все еще сжимала его, и указательный палец оставался на спусковом крючке. В комнате кисловато попахивало порохом. Да, из оружия явно стреляли. На левой руке Дианы, почти около плеча, виднелась рана, кровь стекала на сгиб локтя, попадая на юбку и оттуда на диван.

Он изумленно воззрился на нее. В ее чертах уже не было прежней округлости, щеки впали, под глазами набрякли темные круги, которые выделялись еще более на фоне ужасной бледности. Сами же глаза покраснели, казалось, что они ничего не видят, и Уинт Маршалл подумал — возможно, Диане представилось, что она убила себя, что ее уже нет в живых.

Но в его мозгу пронеслись более тревожные мысли о собственном недалеком крахе. Слух об их связи неизбежно просочится, потребуется объяснение. Огласка, обвинение в неверности, Вивиан, ставшая предметом сочувствия и насмешек! Она не потерпит этого ни секунды. Его выкинут, он все потеряет без всякой надежды вновь встать на ноги. Если бы можно было заставить замолчать эту глупую женщину!

С этого момента и далее он действовал, повинуясь инстинкту самосохранения, доселе глубоко спрятанному. Совершенно не размышляя о том, что делает, он осторожно приблизился к ней со стороны спинки дивана. Диана не двигалась и поначалу, казалось, даже не осознавала, что он здесь. Он сел рядом с ней, но не вплотную, держась подальше от револьверного дула.

— Уинт, мне тебя так не хватало.

— Мне тебя тоже.

— Значит, ты вернулся? — Огонек надежды зажегся в ее тусклых глазах.

— Я здесь…

— Наверное, я не приставила револьвер к нужному месту, он дернулся. Но я найду какой-нибудь другой способ сделать это, Уинт, если ты не вернешься…