— Конечно помню. Он желтый. Желтый, что твоя канарейка.

2.19

– Есть.

Было прохладно. В тусклом свете Баллард видел поднимающийся из их ртов парок.

В ванкуверское отделение полиции позвонили в 2.19 ночи. Вообще-то звонить нужно было в другое место, но дежурный не стал исправлять ошибку. Весь предыдущий вечер он пил в полицейском спортивном клубе, и даже сейчас голова его гудела, будто ее разносили железным шаром, как старый дом. Но услышав про труп, он тут же сел прямо и плотнее прижал трубку к уху.

– Скажи, пожалуйста, – сказал Лугин после некоторого молчания, сунув дворнику целковый, – кто живет в 27 номере?

Пресслер внезапно хихикнул:

– Где труп? – спросил дежурный, еле шевеля языком.

Дворник поставил метлу к воротам, взял целковый и пристально посмотрел на Лугина.

— Когда я услышал, как вы возитесь у ворот гаража, я подумал, что это он, снова пытается украсть детей. Эта сука, моя жена Джинни, видите ли, очень скучает по ним. — Его лицо вдруг стало похоже на сжатый кулак; он достал из-за двери двустволку. — Если он сунется сюда еще раз, я ему вышибу все мозги. А в случае чего объясню: в мой дом, дескать, полез грабитель, я его и кокнул. Поняли?

– Свисает с тотемного столба. У него нет головы!

– В 27 номере?.. Да кому там жить! – он уж бог знает сколько лет пустой.

Баллард понял. И поспешил убраться.

– Тотемы в парке?

– Разве его не нанимали?

Тимоти Райан — 11, Джастин-Драйв

– Я же говорю: тотемный столб.

Это задание так и осталось невыполненным. Если только Хеслип не сделал это минувшей ночью. Имевшаяся о Райане информация была такова: двадцать один год, только что женился, работал на Южной тихоокеанской железной дороге, но ушел, поэтому никакого рабочего адреса. Прежним хозяином автомобиля был мелкий торговец из округа Мишн, специализировавшийся на старых автомобилях, которые можно было переделать в вездеходы, буксировочные машины и нечто подобное. Он продал Райану «шевроле» выпуска 1956 года, снабдив его всем, чем только смог: гоночными шинами, хромированными защитными колпаками и накладками, хромированной решеткой для передка, чтобы довести продажную цену до тысячи девятисот восьмидесяти девяти долларов.

– А кто это звонит? – спросил дежурный обладателя взволнованного голоса на том конце провода.

– Как не нанимать, сударь, – нанимали.

– Крис. Крис Сетон.

Райан платил взносы три месяца, затем испарился.

– Хорошо, Крис, подождите, пока я вызову наряд. Потом я поговорю с вами, – он отложил трубку и включил связь с уличными патрулями. – Возможно, в Стэнли-парке находится труп. У тотемных столбов. Проверьте информацию. Связь по коду 4.

– Как же ты говоришь, что в нем не живут!

Возможно, как раз тогда, когда умыкнул чужую жену.

Потом он снова взял трубку.

– А бог их знает! Так-таки не живут. Наймут на год – да и не переезжают.

Джастин-Драйв находилась в небольшом уютном жилом квартале на краю Бернал-Хайтс. В нужном Ларри доме было темно, нигде поблизости не маячил желтый «шевроле», но Баллард чертовски устал, и его уже не волновало, что ему придется будить спящих.

– Ну вот, мистер Сетон. Назовите, пожалуйста, ваше полное имя и дату рождения, – дежурный взял ручку и начал писать.

— Я не стану открывать вам дверь, — послышался в ответ на его стук дрожащий женский голос.

* * *

– Ну а кто его последний нанимал?

— Я только хочу знать, дома ли Тим Райан.

— Наша фамилия Грир.

2.20

– Полковник, из анженеров, что ли!

— И вы не знаете Райанов?

— Мы живем здесь всего неделю, и мы... что? — Судя по тембру и интонации ее голоса, она наверняка была негритянкой. После паузы женщина добавила: — Муж говорит, что мистер Райан переехал к своему тестю, мистеру Харрингтону. Он живет на какой-то улочке возле пересечения Сан-Хосе и Океанской.

Уже через минуту после получения сигнала первая бело-голубая патрульная машина ворвалась в Стэнли-парк. Ее шины проскрежетали по главной аллее, потом, на повороте, заскользили в мокром снегу. Водитель включил мигалку, и по снегу заплясали отблески красного, голубого и опять красного. Меньше чем за три минуты автомобиль достиг Броктон-Пойнт и стоящих там тотемных столбов.

– Отчего же он не жил?

Баллард отправился к Дэли-Сити, на юг, через безлюдный город. Возле телефонной будки он остановился. В справочнике значилось сто двадцать три Харрингтона. Вернувшись в машину, Баллард тщательно изучил карту. Место пересечения Сан-Хосе и Океанской... Женева... Сенека... Онейда... Делано... Меда... Отсего... Так, а теперь снова заглянуть в справочник. Вот он, искомый адрес: Патрик 3. Харрингтон — 61, Онейда-стрит.

Не успел он остановиться, как из него выскочили двое полицейских. За пятнадцать секунд они осмотрели столбы – мифические гиганты, припорошенные блестящим снегом.

– Да переехал было… а тут, говорят, его послали в Вятку – так номер пустой за ним и остался.

Это был квартал старых особнячков, по большей части оштукатуренных и отделенных от улицы небольшими газонами. Подъездные дороги вели к подземным гаражам. Стандартные постройки двадцатых и тридцатых годов, стоящие совсем рядом друг с другом, как и большинство домов в Сан-Франциско, городе длинных и узких земельных участков.

Трупа нигде не было.

– А прежде полковника?

* * *

– Прежде его было нанял какой-то барон, из немцев – да этот и не переезжал; слышно, умер.

Гаражные ворота были закрыты, но не заперты; они легко поднялись вверх на хорошо смазанных петлях. Четырехлетний «крайслер-империал», черный и пыльный. По привычке Ларри постарался запомнить номер. Сведения, полученные по ходу расследования, нередко заставляют по-другому взглянуть на все дело.

– А прежде барона?

2.22

– Нанимал купец для какой-то своей… гм! – да обанкрутился, так у нас и задаток остался…

Едва он притронулся к звонку, как дверь отворилась. Изнутри послышались звуки работающего телевизора. Снова тупик, черт возьми! Из открытой двери на него смотрел сутулый пожилой негр.

«Странно!» – подумал Лугин.

В отделении первым узнал о случившемся детектив Эл Флад. Потому что позвонили в помещение, где он находился. Потому что речь шла об убийстве. И потому что убийства были его делом.

– А можно посмотреть номер?

— Уже довольно поздно, сынок, — мягко упрекнул он.

Дворник опять пристально взглянул на него.

Фладу было тридцать восемь лет; он был высоким, ширококостным, с серо-голубыми внимательными глазами, окруженными россыпью веснушек. Каждый раз, глядя в зеркало (а именно это он делал, когда зазвонил телефон), он с удовольствием смотрел на свою атлетическую фигуру.

– Как нельзя? – можно! – отвечал он и пошел переваливаясь за ключами.

— Наверное, мне дали не тот адрес, — произнес Баллард извиняющимся тоном. — Мне нужен Харрингтон, у которого есть зять...

Он скоро возвратился и повел Лугина во второй этаж по широкой, но довольно грязной лестнице. Ключ заскрипел в заржавленном замке, и дверь отворилась; им в лицо пахнуло сыростью. Они взошли. Квартира состояла из четырех комнат и кухни. Старая пыльная мебель, некогда позолоченная, была правильно расставлена кругом стен, обтянутых обоями, на которых изображены были на зеленом грунте красные попугаи и золотые лиры; изразцовые печи кое-где порастрескались; сосновый пол, выкрашенный под паркет, в иных местах скрипел довольно подозрительно; в простенках висели овальные заркала с рамками рококо; вообще комнаты имели какую-то странную несовременную наружность.

– Отдел по расследованию убийств, – сказал Флад, подоспев к трубке после третьего звонка.

— Я Харрингтон, сынок, Патрик 3. Но у меня нет никакого зятя.

Снова прокол. И все же он спросил:

– Это Дженкинс, диспетчер. У нас, возможно, труп. Звонивший сказал, что это у тотемных столбов в Стэнли-парке.

Они, не знаю почему, понравились Лугину.

— А что означает 3?

Флад достал блокнот:

— Зебедия.

– Я беру эту квартиру, – сказал он. – Вели вымыть окна и вытереть мебель… посмотри, сколько паутины! – да надо хорошенько вытопить… – В эту минуту он заметил на стене последней комнаты поясной портрет, изображавший человека лет сорока в бухарском халате, с правильными чертами, большими серыми глазами; в правой руке он держал золотую табакерку необыкновенной величины. На пальцах красовалось множество разных перстней. Казалось, этот портрет писан несмелой ученической кистью, платье, волосы, рука, перстни, всё было очень плохо сделано; зато в выражении лица, особенно губ, дышала такая страшная жизнь, что нельзя было глаз оторвать: в линии рта был какой-то неуловимый изгиб, недоступный искусству и, конечно, начертанный бессознательно, придававший лицу выражение насмешливое, грустное, злое и ласковое попеременно. Не случалось ли вам на замороженном стекле или в зубчатой тени, случайно наброшенной на стену каким-нибудь предметом, различать профиль человеческого лица, профиль, иногда невообразимой красоты, иногда непостижимо отвратительный? Попробуйте переложить их на бумагу! Вам не удастся; попробуйте на стене обрисовать карандашом силуэт, вас так сильно поразивший, – и очарование исчезает; рука человека никогда с намерением не произведет этих линий; математически малое отступление – и прежнее выражение погибло невозвратно. В лице портрета дышало именно то неизъяснимое, возможное только гению или случаю.

– Где этот звонивший?

Занятное имечко! Он потер челюсть, удерживаясь от ухмылки. Будет о чем рассказать О\'Баннону.

– У автомата.

— Вы знаете Тима Райана?

«Странно, что я заметил этот портрет только в ту минуту, как сказал, что беру квартиру!» – подумал Лугин.

— Да, но он не зять мне, а сын моей жены от первого мужа. Между зятем и пасынком, хочу заметить, есть существенная разница. Тим даже не женат. Сейчас он на работе — работает на ночной АЗС где-то на Женева-авеню. Не знаю точно, на какой именно. — Он внимательно посмотрел на Балларда. — Вы, наверно, по поводу его машины?

Он сел в кресла, опустил голову на руку и забылся.

Долго дворник стоял против него, помахивая ключами.

И вновь интуиция подсказала неожиданное решение. У всякого детектива очень быстро развивается интуиция.

— Да, Агентство Большого Джона по продаже подержанных автомобилей наняло независимого частного детектива для расследования нападения вашего пасынка на их человека.

— А вы знаете, что сказал тот чертов парень? Прямо в лицо Тиму? Он сказал: «Мы не позволим всяким там голожопым задерживать платежи». Ну что ему оставалось делать, подумайте сами.

– Что ж, барин? – проговорил он наконец.

– А!

Баллард, усмехнувшись, покачал головой. Сказанул так сказанул. Все сведения, предоставленные им клиентом, были ложными. Как бы не оказалось, что «шевроле» 1956 года на самом деле паровой автомобиль «стэнли» выпуска начала века, с дымовой трубой и прочими прибамбасами.

– Как же? – коли берете, так пожалуйте задаток.

— Поезжайте по Женева-авеню, — сказал Харрингтон. — Не так много заправочных станций работает по ночам. А Тим не держится за то, за что не заплатил.

Они условились в цене, Лугин дал задаток, послал к себе с приказанием сейчас же перевозиться, а сам просидел против портрета до вечера; в 9 часов самые нужные вещи были перевезены из гостиницы, где жил до сей поры Лугин.

«Вздор, чтоб на этой квартире нельзя было жить», – думал Лугин. «Моим предшественникам, видно, не суждено было в нее перебраться – это, конечно, странно! – Но я взял свои меры: переехал тотчас! – что-ж? – ничего!»

Баллард поблагодарил пожилого негра и пошел было прочь, но остановился и вновь взглянул на него:

До двенадцати часов он с своим старым камердинером Никитой расставлял вещи…

Надо прибавить, что он выбрал для своей спальни комнату, где висел портрет.

— Могу я задать вам вопрос, мистер Харрингтон?

Перед тем, чтоб лечь в постель, он подошел со свечой к портрету, желая еще раз на него взглянуть хорошенько, и прочитал внизу вместо имени живописца красными буквами: Середа.

– Какой нынче день? – спросил он Никиту.

— Валяй, сынок. Но если ты заденешь какое-нибудь больное место, я завою.

– Понедельник, сударь…

— Откуда такие фамилии — Харрингтон, Райан? Я предполагал увидеть ирландцев.

– Послезавтра середа! – сказал рассеянно Лугин.

Пожилой негр радостно хлопнул себя по колену:

– Точно так-с!..

— Вот уж не думал, что ты об этом спросишь, сынок. Да как ты не понимаешь: мы — черные ирландцы.

Бог знает почему Лугин на него рассердился.

* * *

– Пошел вон! – закричал он, топнув ногою.

Нужной оказалась ричмондская заправочная станция. Тим Райан, плотно сбитый, широкоплечий черный парень с сильно приплюснутым носом, отнюдь не проявлял воинственности.

Старый Никита покачал головою и вышел.

— Поверьте, когда он сказал мне такое, мистер Баллард, я просто... просто вышел из себя. Вчера я послал один взнос, сегодня пошлю другой...

После этого Лугин лег в постель и заснул.

Конечно же, Тим Райан не бил Хеслипа по голове. Надо было еще проверить, выслушать, что скажут Дэн и Гизелла, но этот парень явно не тянул на роль убийцы. К тому же он предъявил почтовый перевод на посланные им деньги...

На другой день утром привезли остальные вещи и несколько начатых картин.

— Тебе придется оплатить наши издержки, — сказал Ларри. — И упаси тебя Боже задерживать платежи. — Он сел в свой «форд» и, опустив стекло, спросил как бы невзначай: — Вчера, кстати, к тебе не приезжал агент нашей компании?

3

— Вы единственный. — Неожиданная улыбка Райана на удивление смахивала на улыбку его отчима, хотя они и не состояли в кровном родстве. — Да, честно сказать, я и не хотел бы никого больше видеть.

Ну а теперь в контору, решил Баллард. Написать короткие докладные, чтобы Кёрни мог ознакомиться с результатами его расследования, прежде чем у него будет время написать подробные отчеты. А потом в кровать, ко сну и, может быть, ко снам... Когда-то он играл Макбета в школьном театре. Уснуть. Забыть о мире, едва подушки голова коснется.

В числе недоконченных картин, большею частию маленьких, была одна размера довольно значительного; посреди холста, исчерченного углем, мелом и загрунтованного зелено-коричневой краской, эскиз женской головки остановил бы внимание знатока; но, несмотря на прелесть рисунка и на живость колорита, она поражала неприятно чем-то неопределенным в выражении глаз и улыбки; видно было, что Лугин перерисовывал ее в других видах и не мог остаться довольным, потому что в разных углах холста являлась та же головка, замаранная коричневой краской. То не был портрет; может быть, подобно молодым поэтам, вздыхающим по небывалой красавице, он старался осуществить на холсте свой идеал – женщину-ангела; причуда, понятная в первой юности, но редкая в человеке, который сколько-нибудь испытал жизнь. Однако есть люди, у которых опытность ума не действует на сердце, и Лугин был из числа этих несчастных и поэтических созданий. Самый тонкий плут, самая опытная кокетка с трудом могли бы его провесть, а сам себя он ежедневно обманывал с простодушием ребенка. С некоторого времени его преследовала постоянная идея, мучительная и несносная, тем более, что от нее страдало его самолюбие: он был далеко не красавец, это правда, однако в нем ничего не было отвратительного, и люди, знавшие его ум, талант и добродушие, находили даже выражение лица его довольно приятным; но он твердо убедился, что степень его безобразия исключает возможность любви, и стал смотреть на женщин как на природных своих врагов, подозревая в случайных их ласках побуждения посторонние и объясняя грубым и положительным образом самую явную их благосклонность. Не стану рассматривать, до какой степени он был прав, но дело в том, что подобное расположение души извиняет достаточно фантастическую любовь к воздушному идеалу, любовь самую невинную и вместе самую вредную для человека с воображением.

В этот день, который был вторник, ничего особенного с Лугиным не случилось: он до вечера просидел дома, хотя ему нужно было куда-то ехать. Непостижимая лень овладела всеми чувствами его; хотел рисовать – кисти выпадали из рук; пробовал читать – взоры его скользили над строками и читали совсем не то, что было написано; его бросало в жар и в холод; голова болела; звенело в ушах. Когда смерклось, он не велел подавать свеч и сел у окна, которое выходило на двор; на дворе было темно; у бедных соседей тускло светились окна; – он долго сидел; вдруг на дворе заиграла шарманка: она играл<а> какой-то старинный немецкий вальс; Лугин слушал, слушал – ему стало ужасно грустно. Он начал ходить по комнате; небывалое беспокойство им овладело; ему хотелось плакать, хотелось смеяться… он бросился на постель и заплакал: ему представилось всё его прошедшее, он вспомнил, как часто бывал обманут, как часто делал зло именно тем, которых любил, какая дикая радость иногда разливалась по его сердцу, когда видел слезы, вызванные им из глаз, ныне закрытых навеки, – и он с ужасом заметил и признался, что он недостоин был любви безотчетной и истинной, – и ему стало так больно! Так тяжело!

Около полуночи он успокоился; – сел к столу, зажег свечу, взял лист бумаги и стал что-то чертить; – всё было тихо вокруг. – Свеча горела ярко и спокойно; он рисовал голову старика, – и когда кончил, то его поразило сходство этой головы с кем-то знакомым! Он поднял глаза на портрет, висевший против него, – сходство было разительное; он невольно вздрогнул и обернулся; ему показалось, что дверь, ведущая в пустую гостиную, заскрипела; глаза его не могли оторваться от двери.

Глава 8

– Кто там? – вскрикнул он.

— Ларри быстро выматывается, — сказала Гизелла Марк. Она с О\'Банноном и Кёрни сидела в небольшом тесном кабинете, где размещался мощный передатчик для поддержания связи с детективами.

— Я прочитал его записки, — сказал Кёрни. Он ждал, пока в уголке за перегородкой, где помещалась кухня, закипит вода. — Прежде чем вычеркнуть Чэмберса, ему придется проверить бар «Фрейкс», а мы тем временем можем потрясти Уиллетса. Во всяком случае, он тип подозрительный. Райан, похоже, тут ни при чем.

За дверьми послышался шорох, как будто хлопали туфли; известка посыпалась с печи на пол. «Кто это»? – повторил он слабым голосом.

В эту минуту обе половинки двери тихо, беззвучно стали отворяться; холодное дыхание повеяло в комнату; – дверь отворялась сама; в той комнате было темно, как в погребе.

— Черный ирландец? — рассмеялась Гизелла.

Когда дверь отворилась настежь, в ней показалась фигура в полосатом халате и туфлях: то был седой сгорбленный старичок; он медленно подвигался приседая; лицо его, бледное и длинное, было неподвижно; губы сжаты, серые мутные глаза, обведенные красной каймою, смотрели прямо без цели. И вот он сел у стола против Лугина, вынул из-за пазухи две колоды карт, положил одну против Лугина, другую перед собой, и улыбнулся.

— Не вижу тут ничего смешного, — с большим достоинством произнес О\'Баннон.

– Что вам надобно? – сказал Лугин с храбрость<ю> отчаяния. Его кулаки судорожно сжимались, и он был готов пустить шандалом в незваного гостя.

Под халатом вздохнуло.

Патрику Майклу О\'Баннону, веснушчатому, огненно-рыжему ирландцу с одутловатым лицом пьяницы, было сорок три. Начинал он сборщиком денег для розничной ювелирной компании, затем вел расследования, работая в компании Уолтера, которая специализировалась на делах, связанных с автомобилями, а позже перешел к Кёрни. Сейчас он, покачивая одной ногой, стоял у стола с радиостанцией. Заслышав голос, он нажал кнопку микрофона.

– Это несносно! – сказал Лугин задыхающимся голосом. Его мысли мешались.

— Нет, СФ-8, это даже не смешно. — И тут же выключил микрофон. — Где ты подобрал, Дэн, этого нового парня — СФ-8? Я и не знал, что недавно проводилась неделя помощи умственно отсталым. Им даже отдавали предпочтение при приеме на работу?

Старичок зашевелился на стуле; вся его фигура изменялась ежеминутно, он делался то выше, то толще, то почти совсем съеживался; наконец принял прежний вид.

— А мне нравится этот парень, — сказал Кёрни, высокомерно игнорируя О\'Баннона. Они только что закончили еженедельное обсуждение финансового отчета ирландца, и Кёрни, как обычно, вынужден был пойти на уступки.

«Хорошо, – подумал Лугин, – если это привидение, то я ему не поддамся».

– Не угодно ли, я вам промечу штосс? – сказал старичок.

— Ну а что Тайгер? — спросила Гизелла.

Лугин взял перед ним лежавшую колоду карт и отвечал насмешливым тоном: «а на что же мы будем играть? – я вас предваряю, что душу свою на карту не поставлю! (он думал этим озадачить привидение)… а если хотите, – продолжал он, – я поставлю клюнгер; не думаю, чтоб водились в вашем воздушном банке».

Старичка эта шутка нимало не сконфузила.

— Я обратился к нашему осведомителю в полиции, чтобы он навел справки о нем и Джойс Леонард. Если она зарабатывает на жизнь все тем же способом, полиция нравов непременно должна знать ее адрес.

«У меня в банке вот это!» – отвечал он, протянув руку. «Это? – сказал Лугин, испугавшись и кинув глаза налево; – Что это?» – Возле него колыхалось что-то белое, неясное и прозрачное. Он с отвращением отвернулся. «Мечите!» – потом сказал он оправившись и, вынув из кармана клюнгер, положил его на карту. «Идет, темная». Старичок поклонился, стасовал карты, срезал и стал метать. Лугин поставил семерку бубен, и она с оника была убита; старичок протянул руку и взял золотой.

— А как насчет растратчика?

– Еще талью! – сказал с досадою Лугин.

Оно покачало головою.

— Из Кастро-Вэлли? — Кёрни покачал своей крупной седой головой. — Парень как в воду канул, Гизелла, ни одного домашнего адреса во всем деле. Есть только рабочий адрес, который Баллард собирается проверить.

– Что же это значит?

— Как сегодня Барт? — Лицо О\'Баннона выглядело помятым, как будто он провел трудную ночь. Впрочем, это была обычная история.

– В середу, – сказал старичок.

– А! В середу! – вскрикнул в бешенстве Лугин; так нет же! – не хочу в середу! – завтра или никогда! Слышишь ли?

— Никаких изменений, — ответила Гизелла. — Все еще в коме.

Глаза странного гостя пронзительно засверкали, и он опять беспокойно зашевелился.

Зажужжал внутренний телефон, она сняла трубку и сказала:

– Хорошо, – наконец сказал он, встал, поклонился и вышел приседая. Дверь опять тихо за ним затворилась; в соседней комнате опять захлопали туфли… и мало-помалу всё утихло. У Лугина кровь стучала в голову молотком; странное чувство волновало и грызло его душу. Ему было досадно, обидно, что он проиграл!..

«Однако ж я не поддался ему! – говорил он, стараясь себя утешить: – переупрямил. В середу! – как бы не так! Что я за сумасшедший! Это хорошо, очень хорошо!.. Он у меня не отделается».

— Да? — Затем протянула трубку Кёрни: — Это наш лупоглазый голландец Ватеррез.

– А как похож на этот портрет!.. Ужасно, ужасно похож! – а! Теперь я понимаю!..

Кёрни послушал, что-то сказал, опять послушал, кивнул, поблагодарил и повесил трубку.

На этом слове он заснул в креслах. На другой день поутру никому о случившемся не говорил, просидел целый день дома и с лихорадочным нетерпением дожидался вечера.

— В январе Джойс Леонард задерживали за приставание к мужчинам, ее водительская лицензия отозвана за вождение в пьяном виде, и у них есть ордер на ее арест за неоднократную неуплату денег за парковку... Попробуй связаться с Баллардом, — добавил он, обращаясь к О\'Баннону.

«Однако я не посмотрел хорошенько на то, что у него <в> банке! – думал он, – верно что-нибудь необыкновенное!»

— КДМ-366 вызывает СФ-6. Отвечай, Ларри.

Когда наступила полночь, он встал с своих кресел, вышел в соседнюю комнату, запер на ключ дверь, ведущую в переднюю, и возвратился на свое место; он недолго дожидался; опять раздался шорох, хлопанье туфелей, кашель старика, и в дверях показал<ась> его мертвая фигура. За ним подвигалась другая, но до того туманная, что Лугин не мог рассмотреть ее формы.

Старичок сел, как накануне положил на стол две колоды карт, срезал одну и приготовился метать, по-видимому, не ожидая от Лугина никакого сопротивления; в его глазах блистала необыкновенная уверенность, как будто они читали в будущем. Лугин, остолбеневший совершенно под магнетическим влиянием его серых глаз, уже бросил было на стол два полуимпериала, как вдруг он опомнился.

— Вряд ли он уже на улице, Дэн, — вставила Гизелла. — Сейчас лишь начало десятого, а в записке, которую оставил Ларри, говорится, что он отправляется домой в четыре часа утра.

– Позвольте, – сказал он, накрыв рукою свою колоду.

Старичок сидел неподвижен.

— Баллард наверняка уже работает: в его распоряжении остается всего сорок два часа.

– Что бишь я хотел сказать! – позвольте, – да! – Лугин запутался. Наконец сделав усилие, он медленно проговорил:

– Хорошо… я с вами буду играть – я принимаю вызов – я не боюсь – только с условием: я должен знать, с кем играю! Как ваша фамилия?

– А где автомат?

Ларри Баллард и в самом деле уже работал — после четырехчасового сна, душа, бритья и завтрака, наспех проглоченного в какой-то грязной забегаловке на Девятой авеню, неподалеку от его квартиры на Линкольн-Уэй. Однако он не мог ответить на вызов, потому что находился не в своей машине, а в конторе компании «Грузовые перевозки», в доме номер 791 по Станьян-стрит, ожидая водителя-негра по имени Чикаго. Это был единственный во всей компании человек, который мог бы перевезти Джойс Леонард.

Старичок улыбнулся.

– О... я забыл спросить, – в голове у диспетчера все еще гудело.

– Я иначе не играю, – проговорил Лугин, – и меж тем дрожащая рука его вытаскивала из колоды очередную карту.

Баллард ожидал Чикаго еще и потому, что все служащие в конторе были пьяны. Все до единого, и это в девять тридцать восемь, в обычное будничное утро. Опираясь о стойку в форме буквы \"L\", он смотрел сквозь открытую дверь в помещение склада, где все по очереди прикладывались к бутылке. Очевидно, многие из них там и ночевали, по крайней мере время от времени, ибо на складе стояло несколько раскладушек.

– Что-с? – проговорил неизвестный, насмешливо улыбаясь.

– Так спросите сейчас, если он еще там. Я подожду. – Телефон замолчал.

– Штос? – кто? – У Лугина руки опустились: он испугался. В эту минуту он почувствовал возле себя чье-то свежее ароматическое дыхание; и слабый шорох, и вздох невольный, и легкое огненное прикосновенье. Странный, сладкий и вместе <болез>ненный трепет пробежал по его жилам. Он на мгновенье <оберну>л голову и тотчас опять устремил взор на карты: <но э>того минутного взгляда было бы довольно, чтоб заставить <его пр>оиграть душу. То было чудное и божественное виденье: склонясь над его плечом, сияла женская головка; ее уста умоляли, в ее глазах была тоска невыразимая… она отделялась на темных стенах комнаты, как утренняя звезда на туманном востоке. Никогда жизнь не производила ничего столь воздушно неземного, никогда смерть не уносила из мира ничего столь полного пламенной жизни: то не было существо земное – то были краски и свет вместо форм и тела, теплое дыхание вместо крови, мысль вместо чувства; то не был также пустой и ложный призрак… потому что в неясных чертах дышала страсть бурная и жадная, желание, грусть, любовь, страх, надежда, – то была одна из тех чудных красавиц, которых рисует нам молодое воображение, перед которыми в волнении пламенных грез стоим на коленях и плачем, и молим, и радуемся бог знает чему – одно из тех божественных созданий молодой души, когда она в избытке сил творит для себя новую природу, лучше и полнее той, к которой она прикована.

К двери подошел плотного сложения круглолицый мужчина, который сказал, что он Бонетти, менеджер конторы, и, ухватившись за дверную раму короткопалой мозолистой рукой, осовело уставился на Балларда.

В эту минуту Лугин не мог объяснить того, что с ним сделалось, но с этой минуты он решился играть, пока не выиграет; эта цель сделалась целью его жизни: он был этому очень рад.

Минуты две Флад оставался на месте. Было полтретьего ночи; комната, тихая, как кладбище, напоминала пещеру, полную застывших на своих местах столов и пишущих машинок. Одна из флуоресцентных ламп мигала, отбрасывая на пол причудливые блики. Где-то в соседнем помещении зазвонил телефон. Ожидая звонка диспетчера, Флад просмотрел бумаги на столе и обнаружил там копию запроса, отправленного полицией по поводу двух последних убийств. Оба тела были найдены обезглавленными. Флад еще читал, когда линия ожила вновь.

Старичок стал метать: карта Лугина была убита. Бледная рука опять потащила по столу два полуимпериала.

— К-к-т-то в-вы т-такой, — с трудом ворочая языком, выдавил он, усердно и торжественно поморгал глазами и повторил: — К-кт-то в-вы т-такой? Ж-ждите. Старина Ч-чи-каго сейчас об-бъявится. О\'кей?

– Детектив, это опять Дженкинс. Вы тут?

– Завтра, – сказал Лугин.

– Конечно. Где он?

Старичок вздохнул тяжело, но кивнул головой в знак согласия и вышел, как накануне.

— О\'кей.

– Возле университета. Говорит, что звонит от антропологического музея.

– Это же в пяти милях от Стэнли-парка. Откуда же он узнал про труп?

— А я п-пойду пров-ветрюсь.

Всякую ночь в продолжение месяца эта сцена повторялась: всякую ночь Лугин проигрывал; но ему не было жаль денег, он был уверен, что наконец хоть одна карта будет дана, и потому всё удваивал куши: он был в сильном проигрыше, но зато каждую ночь на минуту встречал взгляд и улыбку – за которые он готов был отдать всё на свете. Он похудел и пожелтел ужасно. Целые дни просиживал дома, запершись в кабинете; часто не обедал. Он ожидал вечера, как любовник свиданья, и каждый вечер был награжден взглядом более нежным, улыбкой более приветливой; – она – не знаю, как назвать ее? – она, казалось, принимала трепетное участие в игре; казалось, она ждала с нетерпением минуты, когда освободится от ига несносного старика; и всякий ра<з>, когда карта Лугина была убита и <он с> грустным взором оборачивался <к ней>, на него смотрели эти страстные, глубокие глаза, которые, <казалось>, говорили: «смелее, не упадай духом, подожди, я буду твоя, во что бы то ни стало! Я тебя люблю…» и жестокая, молчаливая печаль покрывала своей тенью ее изменчивые черты. – И всякий вечер, когда они расставались, у Лугина болезненно сжималось сердце – отчаянием и бешенством. Он уже продавал вещи, чтоб поддерживать игру; он видел, что невдалеке та минута, когда ему нечего будет поставить на карту. Надо было на что-нибудь решиться. Он решился.

– Это вроде бы не в Стэнли-парке. В университете ведь тоже есть тотемы.

— О\'кей.

– Вы ведь сказали, что это Стэнли-парк.

Приложения

Отвернувшись, Баллард ожидал услышать грохот падения, но менеджер Бонетти оказался сделанным из того теста, из которого делаются герои. Он не упал.

– Я... ошибся.

Панорама Москвы

– Ага. Это не вы, Дженкинс, сидели вчера в спортклубе в окружении пустых бутылок?

Парадная дверь отворилась, и вошел негр, такой же черный, как Барт Хеслип, то есть очень черный. Он двигался чуть боком, стараясь не задеть косяки плечами. Баллард поднял взгляд от второй пуговицы на синем комбинезоне — эта пуговица находилась как раз вровень с его глазами, — и несмотря на массивную, коротко стриженную голову, черты лица негра никак нельзя было назвать красивыми.

– Да. Вероятно, так.

Кто никогда не был на вершине Ивана Великого,[154] кому никогда не случалось окинуть одним взглядом всю нашу древнюю столицу с конца в конец, кто ни разу не любовался этою величественной, почти необозримой панорамой, тот не имеет понятия о Москве, ибо Москва не есть обыкновенный большой город, каких тысяча; Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке… нет! У нее есть своя душа, своя жизнь. Как в древнем римском кладбище, каждый ее камень хранит надпись, начертанную временем и роком, надпись для толпы непонятную, но богатую, обильную мыслями, чувством и вдохновением для ученого, патриота и поэта!.. Как у океана, у нее есть свой язык, язык сильный, звучный, святой, молитвенный!.. Едва проснется день, как уже со всех ее златоглавых церквей раздается согласный гимн колоколов, подобно чудной, фантастической увертюре Беетговена,[155] в которой густой рев контрбаса, треск литавр с пением скрыпки и флейты образуют одно великое целое; – и мнится, что бестелесные звуки принимают видимую форму, что духи неба и ада свиваются под облаками в один разнообразный, неизмеримый, быстро вертящийся хоровод!..

– Что ж, звоните Конным. Это в их юрисдикции.

— Чикаго?

– Слава Богу, что нам с этим не возиться. У трупа нет головы.

О, какое блаженство внимать этой неземной музыке, взобравшись на самый верхний ярус Ивана Великого, облокотясь на узкое мшистое окно, к которому привела вас истертая, скользкая, витая лестница, и думать, что весь этот оркестр гремит под вашими ногами, и воображать, что всё это для вас одних, что вы царь этого невещественного мира, и пожирать очами этот огромный муравейник, где суетятся люди, для вас чуждые, где кипят страсти, вами на минуту забытые!.. Какое блаженство разом обнять душою всю суетную жизнь, все мелкие заботы человечества, смотреть на мир – с высоты!

— Он самый. — Голос Чикаго звучал с тем же, а может быть, еще более гулким резонансом, что и низкочастотные динамики первоклассных систем. Он бросил взгляд мимо Балларда в помещение склада. — Эти ублюдки опять налакались?

Флад чуть не уронил трубку. Как и большинство горожан, умевших читать, он видел историю об обезглавленных трупах на первых страницах газет. Только что он просмотрел запрос КККП по поводу этих преступлений, посланный в муниципальную полицию, – и вот теперь этот разгильдяй-диспетчер сообщает ему еще об одном трупе без головы. Фладу не нужно было лишний раз напоминать, что в расследовании убийства вероятность нахождения преступника уменьшается с каждой прошедшей минутой.

На север перед вами, в самом отдалении на краю синего небосклона, немного правее Петровского замка,[156] чернеет романическая Марьина роща, и пред нею лежит слой пестрых кровель, пересеченных кое-где пыльной зеленью булеваров, устроенных на древнем городском валу; на крутой горе, усыпанной низкими домиками, среди коих изредка лишь проглядывает широкая белая стена какого-нибудь боярского дома, возвышается четвероугольная, сизая, фантастическая громада – Сухарева башня.[157] Она гордо взирает на окрестности, будто знает, что имя Петра начертано на ее мшистом челе! Ее мрачная физиономия, ее гигантские размеры, ее решительные формы, всё хранит отпечаток другого века, отпечаток той грозной власти, которой ничто не могло противиться.

— Да.

– Давайте же! Звоните Конным! – Флад почти кричал, что никак не вязалось с его обычно вежливой манерой разговора.

Ближе к центру города здания принимают вид более стройный, более европейский; проглядывают богатые колоннады, широкие дворы, обнесенные чугунными решетками, бесчисленные главы церквей, шпицы колоколен с ржавыми крестами и пестрыми раскрашенными карнизами.

— Такие дела, — задумчиво сказал Чикаго.

– Есть! – сказал диспетчер и повесил трубку.

Еще ближе, на широкой площади, возвышается Петровский театр, произведение новейшего искусства, огромное здание, сделанное по всем правилам вкуса, с плоской кровлей и величественным портиком, на коем возвышается алебастровый Аполлон, стоящий на одной ноге в алебастровой колеснице, неподвижно управляющий тремя алебастровыми конями и с досадою взирающий на кремлевскую стену, которая ревниво отделяет его от древних святынь России!..

* * *

На восток картина еще богаче и разнообразнее: за самой стеной, которая вправо спускается с горы и оканчивается круглой угловой башнею, покрытой, как чешуею, зелеными черепицами; – немного левее этой башни являются бесчисленные куполы церкви Василия Блаженного, семидесяти приделам которой дивятся все иностранцы и которую ни один русский не потрудился еще описать подробно.

— Удивительно, что у них еще есть водительские лицензии.

2.31

Она, как древний Вавилонский столп, состоит из нескольких уступов, кои оканчиваются огромной, зубчатой, радужного цвета главой, чрезвычайно похожей (если простят мне сравнение) на хрустальную граненую пробку старинного графина. Кругом нее рассеяно по всем уступам ярусов множество второклассных глав, совершенно не похожих одна на другую; они рассыпаны по всему зданию без симметрии, без порядка, как отрасли старого дерева, пресмыкающиеся по обнаженным корням его.

Констебль Рон Митчелл смотрел вверх в мигающем свете полицейской машины и не верил своим глазам. Зрелище было сюрреалистическим. Тело, свисавшее с тотемного столба духа-акулы, освещалось не только огнями машины, но и прожекторами снизу. Митчелл подогнал машину снизу, по Чэнселлор-бульвару, и остановился перед Музеем человека. Стараясь не приближаться к трупу, он залез на капот машины и всмотрелся в жуткую картину.

— Да почти ни у кого нет. Но если вам надо что-нибудь перевезти, можете воспользоваться услугами старого Чикаго. Он человек надежный, как кирпичный дом, безмолвный, точно туман, и веселый, словно котенок.

Витые тяжелые колонны поддерживают железные кровли, повисшие над дверями и наружными галереями, из коих выглядывают маленькие темные окна, как зрачки стоглазого чудовища. Тысячи затейливых иероглифических изображений рисуются вокруг этих окон; изредка тусклая лампада светится сквозь стекла их, загороженные решетками, как блещет ночью мирный светляк сквозь плющ, обвивающий полуразвалившуюся башню. Каждый придел раскрашен снаружи особенною краской, как будто они не были выстроены все в одно время, как будто каждый владетель Москвы в продолжение многих лет прибавлял по одному, в честь своего ангела.

Кто бы ни приколотил тело гвоздями к дереву, он еще и вылил на него пластиковый пакет с кровью. Сам пакет, вместимостью больше галлона, валялся у подножия столба. Митчелл мог разглядеть на теле потеки свежей крови вперемешку с засохшими.

Весьма немногие жители Москвы решались обойти все приделы сего храма. Его мрачная наружность наводит на душу какое-то уныние; кажется, видишь перед собою самого Иоанна Грозного, – но таковым, каков он был в последние годы своей жизни!

— Я хочу найти белую проститутку Джойс Леонард, которая живет с черным сутенером Тайгером.

* * *

И что же? – рядом с этим великолепным, угрюмым зданием, прямо против его дверей, кипит грязная толпа, блещут ряды лавок, кричат разносчики, суетятся булошники у пьедестала монумента, воздвигнутого Минину; гремят модные кареты, лепечут модные барыни…всё так шумно, живо, неспокойно!..

2.36

— Кого? — изумленно воскликнул Чикаго и разразился оглушительным хохотом. — Ну, мужик, тебе следовало бы быть проповедником. Откуда ты знаешь, кто они?

Вправо от Василия Блаженного, под крутым скатом, течет мелкая, широкая, грязная Москва-река, изнемогая под множеством тяжких судов, нагруженных хлебом и дровами; их длинные мачты, увенчанные полосатыми флюгерями, встают из-за Москворецкого моста, их скрыпучие канаты, колеблемые ветром, как паутина, едва чернеют на голубом небосклоне. На левом берегу реки, глядясь в ее гладкие воды, белеет воспитательный дом, коего широкие голые стены, симметрически расположенные окна и трубы и вообще европейская осанка резко отделяются от прочих соседних зданий, одетых восточной роскошью или исполненных духом средних веков. Далее к востоку на трех холмах, между коих извивается река, пестреют широкие массы домов всех возможных величин и цветов; утомленный взор с трудом может достигнуть дальнего горизонта, на котором рисуются группы нескольких монастырей, между коими Симонов[158] примечателен особенно своею почти между небом и землей висящею платформой, откуда наши предки наблюдали за движениями приближающихся татар.

Зазвонивший телефон грубо вырвал его из сна. Он быстро вскочил, споткнулся в темноте и схватил трубку, боясь разбудить своего любовника. Когда он шепотом заговорил, с кровати донеслось невнятное бормотание.

— Я не прав?

– Алло, – Джек Макдугалл поглядел на часы.

К югу, под горой, у самой подошвы стены кремлевской, против Тайницких ворот,[159] протекает река, и за нею широкая долина, усыпанная домами и церквами, простирается до самой подошвы Поклонной горы, откуда Наполеон кинул первый взгляд на гибельный для него Кремль, откуда в первый раз он увидал его вещее пламя: этот грозный светоч, который озарил его торжество и его падение!

— Не в том дело; когда я перевез ее, она пыталась всучить мне какую-то мебелишку из своей новой квартиры. Это было в прошлую среду. — Он покачал головой. — Ну, до белых баб я не охоч. У меня есть Мейбелл и четверо ребятишек. А на эту Джойс у меня просто не встал бы.

На западе, за длинной башней, где живут и могут жить одни ласточки (ибо она, будучи построена после французов,[160] не имеет внутри ни потолков, ни лестниц, и стены ее росперты крестообразно поставленными брусьями), возвышаются арки каменного моста, который дугою перегибается с одного берега на другой; вода, удержанная небольшой запрудой, с шумом и пеною вырывается из-под него, образуя между сводами небольшие водопады, которые часто, особливо весною, привлекают любопытство московских зевак, а иногда принимают в свои недра тело бедного грешника. Далее моста, по правую сторону реки, отделяются на небосклоне зубчатые силуэты Алексеевского монастыря;[161] по левую, на равнине между кровлями купеческих домов, блещут верхи Донского монастыря…[162] А там – за ним одеты голубым туманом, восходящим от студеных волн реки, начинаются Воробьевы горы, увенчанные густыми рощами, которые с крутых вершин глядятся в реку, извивающуюся у их подошвы подобно змее, покрытой серебристою чешуей.

– Сержант, это констебль Рон Митчелл. Университетское отделение. Наверное, вы меня не знаете.

— Ты хорошо ее помнишь? — спросил Баллард.

Когда склоняется день, когда розовая мгла одевает дальние части города и окрестные холмы, тогда только можно видеть нашу древнюю столицу во всем ее блеске, ибо подобно красавице, показывающей только вечером свои лучшие уборы, она только в этот торжественный час может произвести на душу сильное, неизгладимое впечатление.

– Не знаю. – Макдугалл нахмурился.

Чикаго рассмеялся:

Что сравнить с этим Кремлем, который, окружась зубчатыми стенами, красуясь золотыми главами соборов, возлежит на высокой горе, как державный венец на челе грозного владыки?.. Он алтарь России, на нем должны совершаться и уже совершались многие жертвы, достойные отечества… Давно ли, как баснословный феникс, он возродился из пылающего своего праха?!

– Извините, что беспокою, но, надеюсь, вы меня поймете.

— Ты, видать, полицейский. Или какой-нибудь там частный детектив. — Он одобрительно покивал головой. — Да, я запомнил ее, потому что белые бабы не часто предлагают себя, даже такие оторвы, как она. К тому же такие вопросы мне задавал небольшой черный парень. Погоди, когда это было?..

Что величественнее этих мрачных храмин, тесно составленных в одну кучу, этого таинственного дворца Годунова, коего холодные столбы и плиты столько лет уже не слышат звуков человеческого голоса, подобно могильному мавзолею, возвышающемуся среди пустыни в память царей великих?!..

Макдугалл тоже на это надеялся.

— Позавчера, — торопливо подсказал Баллард.

Нет, ни Кремля, ни его зубчатых стен, ни его темных переходов, ни пышных дворцов его описать невозможно… Надо видеть, видеть… надо чувствовать всё, что они говорят сердцу и воображению!..

– Ну! – нетерпеливо сказал он.

— Да, да. Небольшой такой парень, в нем, пожалуй, не будет и ста шестидесяти фунтов, но он как-то по-особому двигался. Будто какой танцор.

– Мы нашли еще один труп. Без головы.

Юнкер Л. Г. Гусарского Полка Лермантов.

— Барт Хеслип, — яростно выпалил Ларри, словно обращаясь к самому себе.

Сержант почувствовал, как последние остатки сна покидают его.

– Где? – спросил он уже в полный голос.

Планы, наброски, сюжеты

– Возле Музея антропологии. Прибит гвоздями к тотемному столбу.

— Он твой друг? — спросил Чикаго. — С ним стряслась большая беда?

<1.> Сюжет трагедии

– А где вы находитесь?

Отец с дочерью, ожидают сына, военного, который приедет в отпуск. Отец разбойничает в своей деревне, и дочь самая злая убийца. Сын хочет сюрприз сделать отцу и прежде, нежели писал, отправляется. Приехав, недалеко от деревни становится в трактире. Он находит здесь любезную свою с матерью. Они просят, чтоб он ночевал, ибо боятся разбойников. Он соглашается. Вдруг разбойники ночью приезжают. Он защищается и отрубает руку у одного. Его запирают в его комнате. Когда всё утихло, он вырывается. Уходит и приносит труп своей любезной, клянется отомстить ее. Для этого спешит к отцу, чтоб там найти помощь.

— Большая. Хуже только смерть.

– Прямо тут.

— Может, тут не обошлось без Тайгера? Я знаю эту мразь. Так вот, они поселились в 545-м доме по О\'Фарелл, вот только не помню номер квартиры... Второй этаж.

Ночь у отца. Дочь примеривает платья убитых несколько дней тому назад; люди прибирают мертвые тела. Прибегает вскоре сын, сказывает о себе, его впускают, он рассказывает сестре свое несчастие – вдруг отец – он без руки… сын к нему – и видит – в отчаянии убегает. Смятение в дому. Меж тем полиция узнала не о сем, но о другом недавнем злодеянии и приходит; сын сам объявляет об отце: вбегает с ними. Полиция. Отца схватывают и уводят. Сын застреливается. Тут вбегает служитель старый сына, добрый, хочет его увидеть и видит его мертвого.

– Оставайтесь на месте. Я еду. Отвечаете за все, что там случится. Никого не подпускать, слышите, никого!

Чикаго не захотел взять даже пару баксов на пиво. Ну и здоров мужик, подумал Баллард, включая свой радиотелефон. Как только телефон перестал жужжать, он отстегнул микрофон и нажал красную кнопку, приведя в действие передающее устройство.

– Слушаюсь, сэр.